Postscript Ахерн Сесилия
Я глубоко вздыхаю:
– Где-то на пятом письме моего мужа мне захотелось, чтобы он перестал.
Это задевает его внимание.
– Вот это честно. Отчего было не сказать нам об этом раньше?
Отвечает, уже неплохо.
– Когда Джерри умер, я словно провалилась в черную дыру, из которой не могла выбраться. Вот так оно бывает. Полный провал. Я злилась на весь свет. Мне казалось, меня обманули. Как это – его нет, а все вокруг живут как ни в чем не бывало? Ужасно нечестно. Я жалела себя. Бедная я, бедная, – вот что, если честно, я думала. Я не была сильной. Я не была мудрой. Я плохо управлялась с тем, что стряслось. Я сдалась. Но его письма дали мне цель. Чувство товарищества. Словно он рядом. Его письма заставили меня встать и выбраться из бездны. И потом, когда я вернулась к жизни, я почувствовала, что ожидание нового письма каждый месяц меня задерживает. Каждое послание напоминало, что его нет, что все вокруг меня двигаются вперед. Подружки выходили замуж, беременели, а я все ждала и ждала писем, в которых мой умерший муж укажет мне, куда направляться. И сама я ничего не предпринимала, чтобы шаг, который сделаю, вдруг не перечил тому, что предусмотрел Джерри. Я и любила эти письма, и в то же время страшилась их. В конце года они приходить перестали, и я поняла, что это конец. Финиш.
Правильное письмо – огромная радость, – продолжаю я, – неправильное – опасно. Неправильное может стать ловушкой, заставит навсегда застрять в промежуточном состоянии. Мой муж писал правильные письма, потому что очень хорошо меня знал и много обо мне думал. Если бы он написал писем наперед на всю мою жизнь… это бы не сработало, потому что теперь я другая, такой он меня не знал. Если бы у нас были дети, он не знал бы, кто помогает мне растить их, кто их любит, кого они, может быть, зовут папой, кто поведет их к алтарю. Заменить людей нельзя, Пол, вас никто никогда не заменит, но роль заменить можно.
Вы пишете письма и снимаете видео, но переписать жизнь других вы не в силах. Вы не знаете будущего, никто не ждет от вас совершенства, но как бы вы ни хотели быть здесь, с вашей семьей – ради Клер, ради Евы и Каспера, – вы не можете решить за них, как сложится их будущее. Вы не будете с ними в каждый момент их жизни. А вот память о вас – будет. – Я думаю о том, как Джерри наполнил меня энергией на похоронах Берта. – А потом, кто знает, может, вы будете с ними как-то иначе. Может, они почувствуют ваше присутствие таким образом, который вы не можете ни предвидеть, ни вообразить. Я теперь в это верю.
Я замолкаю и смотрю прямо перед собой на поля, которые окружают замок. Я жду, чтобы он встал и ушел, но проходит минута, и он все еще здесь. Осторожно кошусь на него. Он вытирает от слез щеки.
Обежав стол, я кидаюсь к нему, сажусь рядом, обнимаю.
– Мне так жаль, Пол!
– Не о чем жалеть, – дрожащим голосом говорит он. – Лучше совета мне никто не давал в жизни.
Я с облегчением перевожу дух, но в то же время чувствую его печаль, остро. Она тяготит мне душу.
– Мне следовало сказать это давным-давно. Всем вам.
– Скорее всего, я бы вас не услышал. – Он вытирает глаза и наконец произносит: – Я умираю. Я просто делал… все, что мог, делал, чтобы оставить им как можно больше себя.
– Конечно… но ведь нужно, чтобы у них осталось местечко, чтобы самим вас помнить. – Мне приходит в голову мысль, живая и яркая, и адресована она мне самой. – И еще – они не должны допустить, чтобы ваш призрак занял чье-то еще место.
После этого разговора у меня нет никакого желания ехать к родителям, и я возвращаюсь домой. Достаю письма Джерри из тумбочки рядом с кроватью. Они всегда рядом со мной все эти годы. Я вынимаю из конверта то, что хочется перечесть.
Самым дорогим для меня письмом Джерри было четвертое. В нем он просил избавиться от его вещей – не от всех, конечно, но предупредил, что оставить и с чем расстаться, что отдать и кому. Он писал, что мне не нужны его вещи, чтобы чувствовать его рядом, что рука его всегда у меня на плече, направляет меня. Он ошибался. В тот момент я как раз очень нуждалась в его вещах. Я зарывалась лицом в его футболки, которые отказывалась стирать, надевала его свитеры, воображая, что он меня обнимает. Это письмо было одним из самых моих любимых, потому что оно дало мне чем заняться, и не на день, а на целый месяц. Неделями я перебирала вещи: то одну прижму к сердцу, то другую, что-то про каждую припомню, а уж потом найду ей новых хозяев.
Теперь мне жаль, что я поторопилась. Мне жаль, что не сумела получше обдумать свою жизнь и то, что мне пригодится. Ведь Джерри оставлял свои распоряжения той женщине, которую знал, а не той, которой я стала после его смерти. Получилась, что я отдала вещи, которых мне теперь не хватает, и, что еще важней, по его слову оставила те, бесценные для него, которые держать не вправе. Я оставила их потому, что он так велел, воспользовалась его решением, оправдывая свою жадность.
Свою роль тут сыграл тот случай, что мне пришлось доставить письмо Берта Ритиной сестре. С тех пор на душе у меня смутно. Нельзя винить мертвых, – выкрикнула Рейчел, оправдывая решение своей матери, как будто последние желания умирающих всегда правильные, священные и неприкасаемые. Раньше я бы с ней согласилась, но теперь сомневаюсь. Что, если мы ошибаемся? Что, если те, кто нас покидает, не всегда видят картину целиком, и оставляют нам окончательное решение с верой, что мы знаем лучше?
Я въезжаю в селение Малахайд и от церкви беру налево, вниз по Олд-стрит, к гавани для прогулочных катеров и набережной, где под навесом стоит ремонтная мастерская. Там все еще работает его отец. Я навещаю родителей Джерри несколько раз в год, они по-прежнему входят в мою семью, я по-прежнему их невестка, но со временем, поскольку посредник между нами исчез, отношения потеряли основу под собой, истончились. Разговоры порой натянуты, принуждены, неловки – тяжелая, утомительная работа, а не беседа. Хотя свела нас вместе любовь, невозможно не думать о том, что объединены мы и утратой. Время никому не друг, и в моих стараниях отпустить прошлое и продвинуться вперед, к свету, – эта часть моей жизни, похоже, пострадала от небрежения. Открытки к Рождеству, подарки на дни рождения, которые я сначала привозила сама, а потом посылала почтой… и понемногу мы все больше расходимся.
Отец Джерри меня не ждет; даже при живом муже я никогда не приходила к нему на работу, но мне следует исполнить то, что я надумала, и непременно сегодня. Дело в том, что работа в клубе «P. S. Я люблю тебя» заставила меня с другой точки зрения взглянуть на причины, по которым Джерри писал свои письма. И отчасти урок состоит в том, что и Джерри был прав не всегда, и я – не всегда права в том, что следовала его наставлениям.
Подъезжаю к лодочной мастерской, и стальные ворота, разумеется, заперты. За забором рабочие зачищают, чинят, красят катера разных размеров, установленные на стальные опоры. С трудом обратив на себя внимание одного босоногого, с голым торсом работника, потеющего на солнце, я машу ему.
– Мне нужен Гарольд, – кричу я. – Гарри?
Он открывает ворота, и я иду за ним. Гарри, благодарение богу, полностью одет и погружен в починку огромного пропеллера.
– Гарри! – кричит мой сопровождающий.
– Холли? – подняв голову, удивляется тот. – Что случилось? – Он откладывают свой инструмент и идет ко мне, распахнув руки.
– Рада видеть тебя, Гарри, – ласково говорю я, вглядываясь в лицо, в котором ищу сходства с сыном, с тем Джерри, какого я знала, и тем, каким стал бы он в старости, но старости для него не будет. – Извини, что свалилась как снег на голову.
– Я рад тебя видеть. Выпьем чайку в конторе? – Он кладет руку мне на спину, чтобы меня проводить.
– Нет, спасибо, я ненадолго.
Чувствую, как накатывают эмоции, как бывает всегда, когда кто-то физически напоминает мне Джерри. Присутствие его отца возвращает его к жизни, жизнь отца подчеркивает смерть сына, а живое подтверждение того, что он умер, всегда тяжело.
– Что случилось, милая?
– В этом году я занялась новой работой. Джерри подтолкнул меня к этому.
– Продолжай, – с интересом говорит он.
– Я помогаю тем, кто смертельно болен, написать прощальные письма родным. Они назвали это клуб «P. S. Я люблю тебя».
В отличие от моих домашних, у большинства которых эта идея вызвала отторжение, он улыбается – и видно, что готов прослезиться.
– Чудесная мысль, Холли. И достойная память Джерарду.
– Я рада, что вы меня поддерживаете. Так случилось, что теперь я все время думаю о письмах Джерри, и о том, что в них было так и не так.
Клуб «P. S. Я люблю тебя» стал для меня прямо-таки кладезем, сокровищницей жизненных уроков. Шесть лет я оберегала от других свой опыт, связанный с письмами. Но стоило мне рассказать о нем вслух в подкасте, как в толковании его возникли дыры и появились вопросы. Писал он эти письма для меня, как я всегда думала, или же для себя? Всегда ли я хотела, чтобы они продолжали приходить? Были такие письма, содержание которых я хотела бы изменить? Если я действительно хочу помочь членам клуба, я должна быть честна и с ними, и с собой насчет того, что сработало для меня и что нет, и нет тут никакой неверности по отношению к Джерри, как я сначала боялась.
– В общем… – Я лезу в сумку и достаю футляр, который он сразу же узнает, тихо охнув. Берет его у меня, открывает. Внутри часы, которые он подарил сыну на его двадцать первый день рождения, дорогой хронометр. Джерри носил его не снимая.
– Джерард оставил это тебе, – хрипло говорит он.
– Он ошибся. Это был ваш подарок ему. Это символ отношений между отцом и сыном. Отец вправе получить свой подарок назад.
Помолчав, он кивком благодарит меня, глаза мокрые, голова опущена. Вспоминает, должно быть, как дарил сыну эти часы, как они вместе рассматривали их, обсуждали… Это одна из тех вещественных нитей, которые их связывали.
Джерри оставил их мне, потому что они дорого стоят, но для отца они несравненно, гораздо ценнее.
Гарри достает часы из футляра, отдает футляр мне и, надев часы на запястье, защелкивает замок и смахивает с глаз слезы.
Я помню тот момент, когда они остановились, два дня спустя после смерти Джерри. Они лежали у меня на ночном столике, а я, укрывшись с головой, вглядывалась в черноту, угадывая в ней ту сторону мира, ни в чем участвовать не желая, но все равно настороже. Слушала, как тикают его часы, представляла, как кругом ходят стрелки по циферблату, который видела на руке мужа каждый день прожитой с ним жизни. А потом они – ап! – остановились.
Гарри крутит заводную головку, и они снова начинают идти.
Глава тридцать третья
– Сверните сюда, – вдруг в панике кричит Джиника, когда я везу ее домой после урока.
Включаю поворотник и перемещаюсь в самый правый ряд на Драмкондра-роуд, перепуганная, что ей плохо, что ее тошнит, что она сейчас вырубится.
Останавливаюсь.
– Что с тобой? Воды хочешь?
– Я в порядке. Давайте вперед по переулку.
Я даже не знаю, где мы, не думала, что это важно, но, пока едем, понимаю, что это территория футбольного клуба «Хоум Фарм». Сбитая с толку, останавливаюсь, как она мне велит, перед футбольным полем, на котором тренируется команда. Смотрю на нее, жду объяснений, но она молча смотрит на футболистов, и, сообразив, что ей нужно время, я свожу к минимуму свое присутствие.
– Я здесь когда-то играла, – наконец произносит она.
– Правда? – радуюсь я, что она раскрывается. – Надо же, ты у нас футболистка!
– Я была бомбардир, – веско говорит она, не отрывая глаз от поля.
– Ну, кто б усомнился!
Тут она слегка улыбается.
Джуэл подает голос с заднего сиденья. Я оборачиваюсь, чтобы вернуть ей рисовое печенье, которое она уронила. Она хватает его с тихим «та-та» и снова сует в рот. В одной руке у нее это печенье, в другой – большой палец ноги, который она тянет ко рту, словно проверяя, что вкуснее.
– Видите вон того парня? – Джиника указывает на красивого, высокого помощника тренера. – Вот он отец Джуэл.
– Да ты что?! – воплю я так громко, что Джуэл пугается.
– Господи, что ж так орать-то! – Джиника шлепает меня по ноге.
– Извини, милая, извини. – Глажу ножку Джуэл, чтобы она успокоилась. Подрожав верхней губой, она снова принимается за печенье.
– И ты извини, Джиника. Я просто никак не ожидала, что ты покажешь… Так вот он какой… – Присматриваюсь получше. – Очень хорош!
– Да уж. Его зовут Конор. Вы же донимали меня расспросами, так что вот.
Ну, не так уж сильно я ее донимала, но она меняется на глазах. Прислушивается. Думает. Обдумывает свой конец. Свой переход. У меня сжимается сердце.
– Все, поехали отсюда, – мотнув головой, указывает она на руль машины, возможно, побаиваясь, что я устрою сцену.
– Нет, погоди. Еще немножко, – продолжаю я наблюдать за этим таинственным персонажем, о котором мне так давно хотелось узнать хоть что-нибудь.
– Ну, из машины мы не выйдем.
– Конечно. Не волнуйся. Не выйдем. – Смотрю, как он выполняет упражнения с ребятами помладше. – Сколько ему лет?
– Восемнадцать. Уже, – подумав, отвечает Джиника.
Оглядываюсь на Джуэл. Она так близко сейчас к отцу! Наверно, ближе, чем когда-либо раньше.
– Не смейте, – настораживается Джиника. – Так и знала, что не надо этого делать.
– Не волнуйся, я ничего не выкину, – твердо говорю я. – Только скажи мне, он знает? Он знает о Джуэл?
Она трясет головой:
– Я не могла… не хотела, чтобы у него были неприятности. Не хотела изгадить ему жизнь. Он славный, правда. Как только выяснилось, что я беременна, я сразу бросила школу. Понимаете, не могла я ему рассказать!
– Понимаю, Джиника, очень хорошо понимаю.
– Правда? – Похоже, она удивлена. И похоже, рада. – А я думала, вы меня осудите.
– Да кто ж я такая, судить тебя?
– Ну, вы просто… понимаете…
– Что?
– Ваш дом… ваша жизнь… вы такая… безупречная.
– Джиника! – поражаюсь я. – Да ничего подобного!
– Ну, так это, по крайней мере, на мой взгляд.
– Что ж, спасибо, но… даже не знаю, что и сказать.
И тут она хохочет. И, немного погодя, я к ней присоединяюсь. Такой получается чудесный момент, эмоциональный и заразительный.
– Ну так зачем мы здесь? – ласково спрашиваю я. – Что, по-твоему, я должна сделать?
– Не знаю, – пожимает она плечами. – Не знаю. Может, попозже, когда я того, понимаете… Может, тогда нужно будет ему сказать. Может, он захочет об этом знать, может, нет. Но я этого уже не узнаю, и будь что будет. – Она смотрит мне в глаза. – Никто, ни единая душа не знает, что он ей отец. Я подумала, надо мне кому-то сказать. Я вам верю.
– Вот же черт, – выдыхаю я.
Она вскидывает бровь и снова смеется.
– Классно вы чертыхаетесь!
– Ладно, – я пытаюсь управиться с ситуацией. – Давай-ка вместе подумаем. Как ты считаешь, мы можем серьезно поговорить?
– Конечно, – утихомиривается она, – но давайте сначала выберемся отсюда.
Мы добираемся до квартирки Джиники, расположенной в полуподвальном этаже. Я потихоньку оглядываю спальню, которая через дверь с кухней, детскую кроватку, односпальную кровать. Лампа под розовым абажуром, на кровати розовые подушки и одеяло, металлическая перекладина изголовья перевита гирляндой розовых лампочек. Я и не думала, что Джиника из розовых девочек. Но выглядит это так юно, так женственно, что еще острей вызывает сочувствие к Джинике, к Джуэл, к тому положению, в каком они оказались. Заглядываю в щель между шторами: за окном садик длинной полоской, трава давно не зналась с газонокосилкой. Отличное местечко, чтобы бросить там догнивать грязный порванный матрас, старую газовую плиту, ржавый велосипед, какие-то автозапчасти – в общем, всякий хлам, который поленились снести на свалку прежние жильцы или даже хозяин дома.
– Да, не дворец, – глядя на меня, констатирует Джиника.
Не дворец, и ее вины в этом нет. Здание не ухожено, отсюда плесень и запах сырости. А в квартире все приспособлено для Джуэл, что много говорит о ее матери. Джиника сажает Джуэл на высокий стульчик и тянется за одной из множества баночек с детской едой, которые стоят на открытой полке.
– Можно, я ее покормлю? – прошу я.
– Конечно, только смотрите, чтобы она не вцепилась в ложку.
Так и есть, Джуэл перехватывает ложку, не успеваю я ее поднести. Мы боремся, и ее пухлая ручка сильней, чем я думала. Пюре плюхается, куда придется, разлетается брызгами. Однако я побеждаю и со следующей ложкой намерена быть проворней.
– Ну так? – произносит Джиника. Видно, что она с волнением ждет, чтобы мы продолжили разговор, прерванный на стоянке у футбольного поля.
И я, сосредоточенная на непростой задачке накормить резвую Джуэл, которая, даром что в дороге измусолила три рисовых печенья, ест быстрей, чем я успеваю набрать пюре в ложку, вспоминаю, зачем я здесь, и завожу свою речь.
– Я долго избегала этого разговора, может быть, слишком долго и, может быть, потому, что считала, что не дело мне лезть в твою жизнь. Но теперь ситуация изменилась. Как твой друг, а я считаю тебя своим другом, Джиника, я оказала бы тебе плохую услугу, если бы не поделилась с тобой тем, что я думаю, или, по крайней мере, не выслушала, что ты на это скажешь. Я не хочу влиять на тебя, внушать тебе идеи или вторгаться в ход твоих мыслей…
– Господи, да хватит уже оговорок! Я все поняла, – тряся головой, перебивает она. – Ну же, вперед! Небось думаете, что опеку над Джуэл надо отдать Конору.
– Нет, – удивляюсь я. – То есть не то чтобы я совсем об этом не думала, но сейчас на уме у меня нечто совсем другое. Некто другой. Я подумала, не стоит ли тебе взглянуть с этой точки зрения на Дениз?
– Дениз! – распахивает она глаза, ненадолго замолкает, а потом повторяет тихонько: – Дениз… Тебе ведь нравится Ди Ни, правда, детка?
Джуэл, широко раскрыв рот, тянется к полной ложке, которая, пока я говорю, застыла в воздухе. Я всовываю ложку ей в рот, а потом быстренько еще одну, чтобы у Джиники было время подумать.
– На самом деле, конечно, это Дениз и Том, – добавляю я.
– Разве они не расстались?
– Да, но это не всерьез. – Не знаю, чем Дениз успела с Джиникой поделиться, и все-таки говорю: – Они правда очень хотят ребенка, но у них не выходит. В смысле, не выходит зачать.
– Да, – видно, что она задета за живое и очень сосредоточена.
– Наверно, больше мне говорить об этом не стоит. Ты сама должна обсудить это с ними. И с социальным работником, и с той приемной семьей, которая тебе назначена, – в общем, со всеми, с кем положено. Я просто хотела, чтобы ты знала, что есть еще и такая возможность. Об этом стоит подумать. И уж во всяком случае у Дениз чистая городская речь, – с улыбкой добавляю я.
– Это да, – всерьез отвечает она. – А у ее мужа?
Я смеюсь и продолжаю кормить Джуэл.
– Надо еще на него посмотреть.
– Конечно.
– А я думала, что вы скажете, что это вы хотите взять Джуэл.
– Я?!
По моей реакции она понимает, как промахнулась.
– Я обожаю Джуэл, но… – Мне ужасно неловко говорить это перед девочкой, я уверена, что она все понимает. – Но я не… я не знаю, как…
– Вы будете классная ма, – тихо говорит Джиника.
Не зная, что на это сказать, я сую в рот Джуэл еще одну ложку.
– Вы примерно того возраста, что моя ма. И посмотрите только, как вы со мной управляетесь. Я же не говорю, что думаю, будто вы моя ма, но вы же меня понимаете. Вы здесь ради меня, помогаете мне, как помогла бы мама. Спорю, вы отлично управитесь и с дочкой того вашего парня.
Этого не случилось. А должно бы. Я понимаю, что я бы могла…
– Господи, да вы плачете!
– Нет, это пюре в глаз попало, – сквозь слезы смеюсь я.
– Эх вы, нюня! Дайте я вас обниму! – говорит она, и мы обнимаемся.
И пока я неосторожно становлюсь спиной к Джуэл, дитя одной рукой хватает баночку с пюре, а второй – ложку и в экстазе ими размахивает, так что все, что в банке осталось, летит ей в лицо, в волосы и по столу.
– Что, сдрейфили? Признавайтесь! – добавляет Джиника обычным своим сухим тоном.
Я смеюсь.
– А вот скажите-ка мне, чем вы займетесь, когда нас всех не станет? – спрашивает она, перебирая пряди Джуэл и снимая с них пюре.
– Джиника, – покачивая головой, тихо говорю я, – я не хочу говорить об этом. Ты сейчас здесь.
– Я не о себе говорю, а о вас. Что вы будете делать, когда мы отчалим, все трое?
Я пожимаю плечами:
– Буду работать в магазине. Продам дом. Найду, где жить.
– Съедетесь со своим парнем.
– Нет. С этим все. Я же тебе говорила.
Джиника внимательно на меня смотрит.
– Нет, – она толкает меня локтем, – не все. Он симпатичный. Просто подскажите ему, – смеется она, – пусть он посмотрит на вас так, как будто вы дерево. Он ведь с больными деревьями работает, так?
– Ну, вроде того.
– Вот и скажите ему, пусть взберется по веткам и вместо того, чтобы срубить, как-нибудь их полечит. – Она хмыкает. – Я, знаете, было дело, смотрела каждое утро по телику эту передачу с психологическими советами, «Доктор Фил». Прилипчивая, зараза, не оторвешься. По большей части, конечно, фигня. Но иногда там проскакивает самая… ну, самая суть! – Шикарным жестом взмахивает она ложкой. – В общем, позвоните ему, не будьте дурой.
– Мы еще поглядим, Джиника, – смеюсь я.
По дороге домой с тревогой отвечаю себе на вопрос Джиники: что будет, когда в моем мире не станет ее, Пола и Джой. Говорю себе, что еще успею об этом подумать, время есть. Однако хворь Джиники действует по своим правилам, движется в своем темпе, и всего через две недели после того, как мы сидели на ее кухне, смеялись и строили планы, будущее Джиники решает сбавить шаг, подойти ближе и взглянуть на нее пристальнее.
Я сижу у ее постели в больничной палате. Если раньше Джиника была огонь, то теперь – тлеющие угли, но светиться не перестает и излучает тепло, а это признак жизни.
– Ночью я написала письмо, – говорит она. Вокруг глаз у нее темные круги.
– Правда? – Я беру ее за руку.
– Здесь было так тихо. Медсестры рядом, но все спокойно. Я повидалась с глазу на глаз с Полом. Вы его видели?
Я киваю.
– Выглядит он погано. Весь отекший. Говорит, левым глазом не видит. Потом не могла заснуть, все о нем думала. О нем… и вообще обо всем. Ну и слова сами сложились в предложения, прямо зазвучали в мозгу, никак не получалось от них избавиться, и тогда я стала записывать.
– Хочешь, я прочту его тебе вслух?
– Нет, вы свою работу уже сделали, – качает она головой, пытается пошутить: – Спасибо, мисс, – но шутке недостает обычной ее энергии.
Глаза мои полны слез, слезы переливаются через край, и на этот раз она не велит мне перестать. Не говорит, что я дура и нюня. Она тоже плачет.
– Мне страшно, – шепчет она так тихо, что я едва ловлю смысл.
Обнимаю ее, прижимаю к себе.
– Я знаю. Я здесь, с тобой. И Джой здесь. И Пол. И Дениз. Мы все здесь с тобой. Ты не одна.
– А ваш муж тоже боялся, ну, в конце? – спрашивает она сквозь слезы, текущие по моей шее.
– Да, – шепчу я. – Он все время просил, чтобы я держала его за руку. Но потом что-то произошло, и он, знаешь, словно бы ускользнул. Все случилось тихо. Безмятежно.
– Безмятежно?
Я киваю и реву.
– Да, Джиника, – с трудом выдавливаю я. – Безмятежно. Умиротворенно.
– Это хорошо, – вздохнув, отстраняется она. – Спасибо.
Я тянусь к коробке с бумажными платками, которая стоит на ее тумбочке, достаю один ей, один себе.
– Джиника Адебайо, ты совершенно замечательная женщина, и меня переполняют любовь и уважение к тебе.
– О, спасибо, Холли. И я испытываю к вам то же. – Она уверенно берет меня за руку и, к моему изумлению, пожимает ее. – Спасибо за все. Вы сделали больше, чем мог надеяться каждый из нас. – Смотрит на дверь и меняется в лице. Отпускает мою руку. – Черт, они уже здесь, а я похожа на чучело.
– Ничего подобного. – Беру еще один платок, промокаю ей щеки.
Она поровней натягивает свой тюрбан, расправляет вокруг себя одеяло и кое-как, с трудом, садится прямее. Выдвигает ящик тумбочки, достает оттуда конверт. Я узнаю его. Именно этот конверт они с Джуэл выбрали в тот день, когда я устроила в доме Джой демонстрацию писчебумажных товаров. У меня снова текут слезы. Не могу с собой справиться. Она протягивает конверт. Наши взгляды встречаются.
– А теперь уходите. Уходите, до свидания, прощайте.
– Удачи тебе, – шепчу я.
На каждое «прощай» есть свое «здравствуй». И нет ничего чудеснее приветствия. Голос Джерри каждый раз, когда он брал трубку. Когда открывал по утрам глаза. Когда я приходила домой с работы. Когда он смотрел, как я иду ему навстречу, так смотрел, что казалось, важнее меня нет никого на свете. Так много прекрасных «здравствуй!» и только одно безвозвратное «прощай».
У Джиники сегодня много дел. Она устраивает, что может, приспосабливает окружающий ее мир к тому зиянию, которое оставит после себя. Готовит самое главное «прощай» во всем мире самому важному для нее человеку.
За дверью стоят приемная мать Джуэл, Бетти, с девочкой на руках, Дениз, Том и их адвокат. Джиника должна написать завещание, назначить Джуэл опекунов. По правилам в палате могут находиться только два посетителя, но для Джиники в ее обстоятельствах сделано исключение. Они входят, и я, чтобы не мешать, ухожу, только в дверях оглядываюсь, чтобы увидеть, как Джиника из последних сил забирает Джуэл из рук Бетти и передает дочку Тому. Происходит великое «здравствуй».
Предвидел бы Джерри, чему он дал начало!
Конечно, я никогда не узнаю, о чем он думал, когда писал мне свои десять писем, но одно мне ясно. Они были адресованы не только мне, как я считала все это время. Это был способ продлить его собственное существование, когда жизнь выносилась вся, до ниточки, и смерть подбиралась поближе, чтобы подхватить его, когда он упадет. Это был его способ сказать не одной мне, а всему миру: не забывай меня. Потому что, в конце концов, именно этого хочет каждый. Не потеряться, не раствориться, не превратиться в тлен, а остаться в воспоминаниях. Оставить свой след. Чтобы помнили.
Глава тридцать четвертая
– Не разбив яйца, не изжаришь яичницу, – говорю я, оглядывая свою разгромленную спальню. Я пытаюсь собрать вещи к переезду.
– От яиц у меня понос! – откуда-то издалека кричит Киара, хотя она вообще-то в смежной комнате.
– Киара! – настораживаюсь я.
Она возникает в дверях, напялив на себя в несколько слоев одежду, которую я только что отложила для нашего магазина. Всю подряд, из-под пятницы суббота и как попало.
– Идея была в том, что ты будешь мне помогать, а не наряжаться.
– Как же я упущу возможность все перемерить! – Она принимает всякие провокационные позы, а дверной проем служит ей рамой. – Надену-ка я, пожалуй, вот эту штучку в пятницу вечером.
– Какую именно? На тебе их не меньше трех.
На то, чтобы рассовать накопившийся за десять лет хлам в мусорные мешки или, сложив его в коробки, начать копить хлам в новом жилье, уходит гораздо больше времени, чем я рассчитывала, потому что каждое письмо, каждый чек и дно каждого кармана каждых джинсов имеет свою историю и жаждет мне ее рассказать. И хотя на работе я занимаюсь этим довольно расторопно, тут примешивается личный аспект, и каждая бумажка – сущая кроличья нора, через которую я лечу в прошлое. Понимаю, что времени на это у меня нет, но сижу час и два, до ночи. Куда легче обстоит дело с одеждой, туфлями, сумками и книгами, у которых сентиментальной ценности нет. Все, что я ни разу не надела в течение года (и вообще не могу понять, как такое можно было купить), прямиком идет в мешки для благотворительности.
Поначалу это травмирует. Вокруг горы всего. Кучи. И хаос только усиливается, когда поднимаешь какую-то штуку с ее насиженного места, и ненужность этой штуки просто лезет в глаза.
«Триаж» – назвала это Киара. Профессиональный термин в менеджменте. Сортировка и установление очередности.
– Уму непостижимо, как вещи доходят до того, чтобы занять место на полке твоего магазина.
– Потому-то твоя работа – разбирать мешки и коробки. А я всегда хотела то, что другим людям на фиг не нужно, – с вызовом говорит Киара. – Мэтью считает, что это проклятие, но я-то знаю, что это дар, ведь именно потому я и вышла за него замуж. Я так ему и сказала!
Я сижу на полу спиной к стене и смеюсь. У меня перерыв.
– Я так рада, что ты это делаешь, – говорит она, тоже усаживаясь на пол, ноги врозь, эластичные носки поверх колготок. На носки и колготки надевает сандалии с длинными ремешками. – Я горжусь тобой. Мы все гордимся.
– Вы все, надо полагать, не слишком высокого обо мне мнения, раз простой факт, что я продаю дом, заставляет мной гордиться.
– Ну, не так он и прост, и ты сама это знаешь.
Еще бы мне не знать.
– А что, если я скажу тебе, что дело не столько в эмоциональной готовности повзрослеть, сколько в том, что кухня моя нуждается в ремонте, окна пора менять, а пол в гостиной ходуном ходит? Так что я постелила ковер, чтобы те, кто приходит смотреть дом, этого не заметили.
– Отвечу, что горда тобой потому, что ты не пошла на дно с кораблем. – Сестра улыбается, но как-то зыбко. – Я так боялась за тебя все эти месяцы!
– Я в порядке.
– Теперь нужно найти, куда мы тебя поселим! – нараспев выводит Киара, размахивая кружевным шарфом, словно на гимнастике лентой.
– Все, что я пока видела, – ужасная гадость. Представь, в последней берлоге была ванная цвета авокадо, семидесятых годов!
– Ретро – это шик.
– Без сорокалетней колонии кишечных палочек – куда шикарнее.
– Я думаю, – хмыкает Киара, – ты просто ищешь отговорку. Я думаю, ты знаешь, где хочешь жить.
Чувствую, как саднит рваная рана на сердце. Дает мне знать, что она еще здесь. Сколько ни старайся сосредоточиться на чем-то другом, без моих усилий она не срастется. Я оглядываю спальню:
Читать бесплатно другие книги:
