Postscript Ахерн Сесилия

Глава тридцать пятая

Прислонив свой велосипед к стене из красного кирпича, тяжелым шагом бреду к входной двери, кроссовки словно налиты свинцом. Перед этим я долго катаюсь, якобы для того, чтобы проветрить голову, но даже не помню, как я сюда добралась. Давлю на кнопку дверного звонка.

Гэбриел, открыв дверь, выглядит изумленным.

– Привет, – несмело говорю я.

– Привет, – отвечает он. – Входи.

Вхожу и иду за ним по узкому коридору в ту гостиную, где верхний свет, и от знакомых запахов у меня бабочки в животе. Он оглядывается, проверяет, тут ли я, не исчезла ли, как видение. Из проигрывателя звучит что-то джазовое, а на стене – здоровенный плазменный экран.

– Нога-то зажила, – говорит он, видя, что я без гипса.

– А у тебя телевизор, – говорю я. – Большой.

– Я купил его для тебя. Он несколько месяцев ждал в сарае, – словно оправдывается он. – Хотел удивить тебя, когда ты въедешь. Сюрприз! – восклицает он в шутку, и я смеюсь. – Чай? Кофе?

– Кофе, будь добр.

Мы всю ночь просидели с Дениз и Томом, ревели, вспоминали про Джинику всякие истории, обсуждали детали похорон, думали, когда придет время поговорить с биологическим отцом Джуэл. Жизненно важные темы и пустяки перемежались, перетекали друг в друга. Всякие «что, если» и «но». Мы страшно устали, но разойтись не могли. Не завидую тому, что Тому и Дениз предстоит беспокойный день с Джуэл, и точно знаю, что они будут ценить каждое мгновение того дара, который оставила им Джиника.

По дому разливается аромат: Гэбриел заливает кипятком молотый кофе. На утренний свет я бреду в оранжерею. Ничего тут особенно не изменилось, только в углу стоит столик с компьютером, который раньше был в гостевой спальне, где теперь комната Авы. Никогда бы не подумала, что поместится, но он очень удачно встал; здания подлаживаются под нужды своих владельцев. Поучиться бы мне у этого дома. Смотрю на вишневое деревце: листья понемногу желтеют. Помню, как в прошлом году нетерпеливо ждала, чтобы весной оно зацвело, но в одну ночь все лепестки сорвало сильной грозой, и они сначала покрыли землю плюшевым розовым ковром, а потом превратились в скользкую слизь. Как я хочу снова увидеть вишню в цветении!

Гэбриел приносит нам кофе. Наши пальцы соприкасаются.

– Спасибо, что склеил мою кружку, – говорю я. Он не садится, остается стоять. В одной руке кружка, другая в кармане джинсов.

Он дергает плечом, наверно, ему неловко, что он это сделал.

– Кружку Джерри, ты хочешь сказать. Я же помню, ты не поклонница «Звездных войн». Ты сказала, что выбросишь ее, но мне ли не знать про твою склонность хранить разбитое. Может, мне следовало оставить ее как была. Может, ты хотела склеить ее сама. Может, меня просто заклинило на этой кружке.

Я улыбаюсь. Он прав, я правда не выбрасываю вещи, которые разбились или сломались, но я их и не чиню. Держу в шкафчике, в наказание себе, в напоминание о том, что у меня было и что я утратила. Тогда как держаться надо не за вещи, а за людей.

– Ты все еще с этим клубом? – спрашивает он.

Я киваю.

– Справляешься? – Голубые глаза смотрят на меня пристально, словно в самую душу.

И тут мне ужасно хочется заплакать. Он это видит, ставит кружку, подходит, опускается на колени и обнимает меня крепко-крепко и гладит по голове, расчесывая мне пальцами волосы, а я реву и реву, белугой. Бездонная усталость, накопившаяся за месяцы труда, беспокойств, провалов и озарений, исходит потоком слез.

– Я боялся, что так оно и будет, Холли, – шепчет он мне в волосы.

– Да, только вот мало что в жизни моей было прекраснее этого, – между всхлипами чирикаю я неестественно высоким голоском.

Он размыкает объятие, отстраняется, всматривается в меня, продолжая гипнотически гладить по волосам.

– Ты это серьезно?

Я истово киваю, сквозь слезы, хотя кто же мне поверит, когда я реву.

– Я потеряла вчера друга, Джинику. Ей было семнадцать. Ее дочке год. Дениз и Том теперь ее опекуны. Я научила Джинику читать и писать.

– Ух ты, Холли. – Он вытирает мне щеки. – Неужели?

Я киваю. Берта нет. Джиники нет. Пол так увял, что ему не до меня. Я вожусь еще только с Джой, хотя ее «секретные рецепты для Джо» приведены уже в полный порядок.

– Да. И я не хочу, чтобы это закончилось.

Он обдумывает мои слова, а потом пальцем легонько приподнимает мой подбородок – так, что мы смотрим глаза в глаза, и очень близко.

– Ну так и не заканчивай.

– А как? – шмыгаю я носом.

– Найди других людей. Продолжай.

– Но ты сам говорил, что вмешиваться – это ошибка!

– Значит, я был не прав. Я был не прав в очень многом. Но ведь ты сама сказала, что это было лучшее переживание в твоей жизни…

– Ну, одно из, – с улыбкой поправляю его я.

– Я был против, потому что пытался тебя оберечь. Всего лишь. Ты ведь сама просила не позволять тебе ничего такого, и я искренне верил, что правильно поступаю. Даже не стал ждать, как оно пойдет.

– Я знаю, и ты был прав. Ну, в чем-то. Это не твоя вина. Я сама запуталась. Я поставила клуб на первое место, а должна была поставить тебя.

– Что ж, я не дал тебе шанса, – криво усмехается он. – Думаю, мы оба сделали одну и ту же ошибку. Мы на первое место поставили что-то другое, а надо было – нас. Я так по тебе скучал!

– Я тоже.

Мы улыбаемся, и он смотрит на меня вопросительно, но я еще не готова. Я тянусь за своей кружкой, подношу ее к губам, пытаюсь собраться.

– Как у тебя с Авой?

– В общем, неплохо, – отвечает он и подтягивает свой стул поближе, так, чтобы мы были лицом к лицу. Наши колени соприкасаются, его рука на моем бедре. Все так знакомо! – Она немного успокоилась. Мы все проработали. Но я правда сделал огромный промах, чудовищный промах, когда потерял тебя, Холли.

– Да и я хороша, – признаю я.

– Прости, что не поддержал тебя. Ты дашь нам еще шанс? Переедешь сюда? Поселишься с нами с Авой?

Я смотрю на него и думаю, но думать я так устала… Я знаю только, что ощущаю как правильное, а прощение есть дар. Это такое облегчение, что мне предложили второй шанс…

– У нас есть телевизор, – тихонько говорит он.

Я улыбаюсь, как тут не улыбнуться, кладу голову ему на плечо, и он часто, мелко меня целует.

Хочется рассказать Джинике, что случилось, что она снова оказалась права, и снова капают слезы. Горько-сладкие слезы.

Глава тридцать шестая

Приковываю свой велик на парковке на Экклс-стрит, в ясный пятничный вечер прикатив туда после работы, надышавшись солнечным светом, теплым летним воздухом, городским шумом. Здание, куда я направляюсь, находится напротив больницы Милосердной Божьей Матери. Оно стоит в ряду помпезных георгианских зданий, когда-то особняков, потом съемных квартир, в одной из которых обретался герой «Улисса», Леопольд Блум, а сейчас там конторы всяких консультантов, приемные врачей и амбулатории. В пятницу вечером в воздухе носится предвкушение выходных: гора с плеч, что трудовая неделя позади. Погоду обещают хорошую, метеорологи дают добро на пикники и барбекю. Супермаркеты распродадут запасы отбивных, котлет и сосисок, дороги к морю будут забиты открытыми, вибрирующими в такт музыке машинами, сладкоголосые фургоны с мороженым, приманивая покупателей, станут курсировать мимо загородных домов, владельцы собак выйдут их прогуливать, полуголым поддатым людом наполнятся городские парки. В понедельник утром наступит расплата, но сегодня пятница, шесть вечера, и в воздухе разлито настроение праздника, спектр возможностей – выбирай! – открыт перед каждым.

– Здравствуйте, Холли! – с профессиональной приветливостью, крепким рукопожатием приветствует меня Мария Костас. Закрыв за мной дверь, она ведет меня к двум креслам под георгианским окном. Комната тихая, светлая; то, что надо, чтобы люди обнажили здесь душу. Если бы эти стены заговорили… не расплатиться бы им с психологом Марией.

В центре стола стоит кактус в горшочке.

Мария улавливает направление моего взгляда.

– Это Оливия. Мне сестра ее подарила. Я пришла к выводу, что если дать растению имя, меньше вероятность его загубить. Примерно та же история, что с детьми.

Я смеюсь:

– У меня когда-то было дерево в горшке по имени Джепетто. Оно погибло. Оказалось, что полив ему нужнее, чем имя.

Она удовлетворенно хмыкает:

– Чем я могу вам помочь, Холли?

– Спасибо, что выделили мне время. Я предупредила вашу ассистентку, что вопрос у меня не личный.

Она кивает:

– Я знаю, кто вы. Слышала ваш подкаст. Рекомендую его своим клиентам, тем, кто переживает утрату или неизлечимо болен.

– Я работала с некоторыми из них: с Джой Робинсон, Полом Мерфи, Бертом Эндрюсом и, – ком в горле, мне все еще непросто произнести это имя, – Джиникой Адебайо. Недавно выяснилось, что они услышали обо мне на вашей групповой терапии. А моя история навела их на мысль написать письма тем, кого они любят, и они пришли ко мне за помощью.

– Я прошу прощения за дополнительную нагрузку, которая на вас легла, – хмурится Мария. – Джой очень позитивно восприняла ваш опыт и пришла на терапию, горя желанием обсудить его. Вспыхнула дискуссия: как лучше подготовить себя к расставанию с родными. Я посоветовала им поддерживать контакты между собой на протяжении всей этой истории. Одни прислушались к совету, другие – нет. Но только тогда, когда мы прощались с Бертом, я узнала, что он оставил письма, и полагала, что это единичный случай, пока недавно не переговорила с Джой.

– Вы были на прощании с Бертом? – в ужасе переспрашиваю я.

– Да, – улыбается Мария. – Мальчишка усложнил вам задачу.

У меня горят щеки.

– Да что там, эту задачу я запорола.

– Ну, кто бы не запорол, вложить конверт в холодные руки покойника! Но, хорошо зная Берта, я такой задачей ничуть не удивлена. – Мы дружно смеемся. Отсмеявшись, она продолжает: – Я с большой грустью узнала о смерти Джиники. Очень сильная была юная леди. Мне нравилось, как она рассуждает. Она видела все насквозь, самую суть. Жаль, что в мире мало таких Джиник.

– Я согласна была бы на оригинал, – печально улыбаюсь я.

– А что сталось с ее девочкой?

– Она в любящих руках опекунов. По правде сказать, это мои друзья. Я видела ее вчера вечером.

– Вот как? – Она изучающе смотрит на меня. – А письма вы еще пишете?

– По этой причине я, собственно, сейчас здесь. У этого занятия, у писания писем, есть название, – улыбаюсь я. – Это клуб «P. S. Я люблю тебя». Так назвала его основательница, Энджела Кэрберри, и я хочу продолжить начатое ею и четырьмя другими людьми дело. Хочу помогать тем, кто безнадежно болен, если они решат таким способом попрощаться с любимыми. И надеюсь, что вы порекомендуете меня тем, кому я могу помочь.

Это Джой рассказала мне про Марию Костас, когда я, воодушевленная поддержкой Гэбриела, решилась расширить клуб. Поскольку медицина находится в сердцевине всей этой ситуации, подумала я, логично будет начать в этом направлении.

– У вас в этом клубе есть какая-то финансовая заинтересованность?

– Господи, нет! – оскорбляюсь я. – Никакой. Я работаю полный рабочий день, а клубом занимаюсь в свое свободное время. Я ищу не денег, а тех, кому можно помочь. – Вижу, что она меня не понимает, и продолжаю свой страстный монолог: – Я понимаю, что эта идея, с письмами, она не годится для всех подряд. Только для тех, кто твердо решил что-то оставить после себя. Мой муж был из таких. Поначалу, семь лет назад, я была убеждена, что его письма – исключительно про меня, но понемногу я поняла, что они в огромной степени и про него тоже. Это часть того пути, который проходишь, прощаясь, приготовляясь к концу. Отчасти это платеж по долгам, отчасти – желание, чтобы помнили. Работаю я не по шаблону. Каждое письмо – особенное, и, чтобы понять, чем лучше всего оно сможет помочь близким, мне нужно какое-то время провести в семье, со стороны взглянуть на расклад сил. Джиника приходила ко мне три раза в неделю, иногда чаще. Если вас беспокоят мои намерения, могу уверить вас, что они абсолютно честны и добропорядочны.

– Да, – отзывается она оживленно, – я вижу, что вы человек честный и увлеченный. Уговаривать меня не нужно – я сама подсказала Джой рассказать об этом группе, помните? Жить, зная, что время твое подходит к концу, – это конечная паллиативная фаза, именно о ней мы сейчас говорим. И это крайне важная часть жизненного пути. Для меня очевидно, что вас заботят как желания пациента, так и потребности их родных. Из этических соображений я не могу поделиться с вами списком моих клиентов. Но я без всяких сомнений рекомендую ваш подкаст тем, кого консультирую, – говорит Мария.

– Но?

– Но, – продолжает она, – неизлечимо больные очень уязвимы, они стоят перед лицом близкой смерти. Пациенты с нарушением психологических установок чувствительны, обращаться с ними следует с повышенной чуткостью.

– О, я полгода провела, с повышенной чуткостью обращаясь со смертельно больными, я в курсе насчет их установок. Знали бы вы, через что я прошла с ними, не говоря уж о том, что выпало мне с мужем, за которым я ухаживала всю его долгую болезнь…

– Холли, – мягко говорит она, – я не нападаю на вас.

Делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю.

– Простите. Дело в том, что я не хочу, чтобы это закончилось.

– Я понимаю. Чтобы продвинуться, стоит выработать более четкую стратегию. Продумайте структуру клуба. Вам нужны правила и руководства. И для вас, и для них. Ситуацию нужно держать под контролем, – уверенно говорит она. – Это необходимо не только им, но и вам. Даже не представляю, каково вам было весь этот год в одиночку поддерживать четырех умирающих. Неподъемная задача.

Я сдаюсь.

– Ну, в общем да.

Она откидывается на спинку кресла и с улыбкой говорит:

– Прежде чем помогать другим, создайте безопасное пространство для себя.

Я выхожу из кабинета, уязвленная и сомневающаяся, и все думаю, пересматриваю, анализирую сделанное. Я что, наделала ошибок с Полом, Бертом, Джой и Джиникой? Дала им плохие советы? Навредила их близким? Дорога не была гладкой и простой, но справилась я, кажется, очень неплохо. И мотивы мои не могли быть честнее и выше. Ни гроша мне не было нужно. Я делала это, чтобы людям стало лучше, и верила в это крепко. Но я работала и для себя – никаких сомнений.

Погрузившись в мысли, виляю и скатываюсь с велосипедной дорожки на проезжую часть. Оглушительно гудит автомобиль. Пугаюсь до смерти. Подъехав к обочине, останавливаюсь. Кладу велосипед на землю. Сердце оглушительно стучит. Я была невнимательна. Меня опять чуть не сбили.

– Милая, вы как, в порядке? – встревоженно спрашивает меня женщина, которая стоит на остановке автобуса. Она все видела.

– Да, спасибо, сейчас отдышусь и поеду, – отвечаю я и на неверных ногах бреду к столику уличного кафе.

Что ж, можно обороняться, оправдываясь деятельностью в клубе, ничего не исправить и загнать всё и всех, включая себя, в тупик. А можно взглянуть на вещи трезво и прислушаться к совету. Эта Мария Костас, она права. Моя личная жизнь в результате оказалась вся в синяках и шрамах, и никогда впредь я такого больше не допущу.

Призрак Джерри вернется в мою жизнь или живой Гэбриел?

Я выбираю Гэбриела.

Глава тридцать седьмая

– Я тут! – кричит Гэбриел, когда я хлопаю дверью. Наша спальня – первая направо из коридора сразу, как войдешь в дом. Комнаты Авы – налево. Обе выходят окнами в маленький палисадник, мощеный, без всякой растительности, рядом с шумной улицей. Может, Ричард вдохнет в этот палисадник жизнь? Дверь спальни распахнута, Гэбриел валяется на нашей кровати.

– Ты почему здесь?

– Телевизор орет, сил нет, – говорит он. – Я укрылся здесь с музыкой, но и здесь мне нет места со всеми этими платьями и туфлями, помадами и духами, лифчиками и тампонами. – Он делает вид, что плачет. – Прямо не знаю, кто я такой…

– Бедненький Гэбриел, – смеюсь я, усевшись ему на живот.

– Что ж делать, придется пережить, – говорит он, целуя меня. – Лучше скажи, как твой визит к психологине? Там, знаешь, как в зыбучем песке. Засасывает. Она как, еще здесь? – Он вертит пальцем у моего виска и шепчет мне в ухо: – Мария, а, Мария? Ты еще тут?

Я скатываюсь с него.

– Увы, она вне игры.

– Ну и бог с ней, попробуешь что-нибудь еще, – жизнерадостно говорит он. – Обратись в онкологический благотворительный фонд. Скажи им, у тебя есть что им предложить.

– Да, – вяло соглашаюсь я. – А могу и не обращаться. Это не обязательно.

– Холли, плюнь на психологиню. Она не понадобилась тебе, чтобы начать это дело, и не потребуется, чтобы его продолжить. Знаешь, в такие моменты, как этот, лучше всего бывает закрыть глаза и подумать… – Он смежил веки, а на губах у него дрожит улыбка. – …Как поступил бы Джерри.

Я смеюсь.

– Я так иногда делаю, – зубоскалит он. – Попробуй.

Смыкает веки, шепчет:

– Как бы поступил Джерри? Как бы поступил Джерри? – и рывком открывает глаза.

– И как, сработало? – фыркаю я, радуясь его хорошему настроению.

– Да, благодарю тебя, – обращается он к небу. – Он говорит, он бы… – Опрокидывает меня на спину и оказывается надо мной. – Вот как!

Сначала я визжу с перепугу, а потом хохочу. Легонько глажу его по лицу.

– Ты должен делать то, что сделал бы Гэбриел. Только этого я и хочу.

– Да ну? Правда?

Внимательно смотрю на него. Говорит он вроде шутливо, но, может, насчет ревности Джиника не ошибалась?

– Гэбриел, ты же с ним не соперничаешь, правда?

– Было дело, – признает он, – но призрака победить нельзя. Так что мы с ним это все перетерли, и я сказал ему, со всем моим уважением, что у нас с ним общая цель, а именно, чтобы ты была счастлива, и пусть он на шаг отступит и доверится мне. У семи нянек, и все такое.

– Звучит жутковато, но если по существу, то я рада.

Он со смехом меня целует.

– Хороши! – слышится голос Авы. Мы отрываемся друг от друга, поднимаем головы и видим, что она стоит в дверях с перекошенным от отвращения лицом. Ава закрывает дверь, и телевизор за стенкой принимается орать еще громче.

Гэбриел скатывается с меня и жалобно скулит, делая вид, что плачет.

Встреча с Марией Костас не прошла даром. Отправившись на нее в поисках новых членов для клуба «P. S. Я люблю тебя», я ушла с идеей получше, с более широким взглядом на то, как к проблеме следует подойти. Мария знает, о чем говорит. Я должна установить для себя границы, чтобы ни один человек с его жизненной историей не вселился в мое сердце, не влиял на мою жизнь. Незачем членам клуба трижды в неделю бывать у меня дома, и незачем целыми днями разъезжать по городу, организуя охоту за прощальными письмами. Незачем пропускать семейные обеды по воскресеньям. Год раздрая, как выразилась Киара, себя исчерпал.

Я стою в кладовке «Сороки». Одна стена от пола до потолка вся в полках, забитых донельзя, и на стойке полно одежды, которую нужно выстирать, отпарить и выгладить. На полу корзина с одеждой, которую уже не продать, ее мы отправим в благотворительность, и коробку со всякими штучками туда же. Еще у нас здесь стиральная машина, сушилка и паровой утюг. Помещение себя оправдывает, но… Я подтаскиваю стул к задней стене, сажусь лицом к двери и представляю, что передо мной письменный стол, а перед ним – кресло. Там, где стиральная машина, стоит кушетка. Закрываю глаза. Включаю воображение.

В дверь стучат. Я открываю глаза. Входит Фазиль с молитвенным ковриком под мышкой.

– Уже полдень, – с извиняющейся улыбкой говорит он.

Я ухмыляюсь и подскакиваю со стула.

– Волонтеры! Именно! – И, подойдя к Фазилю, с чувством обнимаю его.

– Ай-ай, ты сегодня счастливая! – смеется он и тоже меня обнимает.

– Киара! – воплю я и иду в торговый зал. – Киара! Где ты?

– Да-да-да, – бубнит она, лежа на спине. Головы не видно из-под юбки манекена.

Мэтью сидит рядом на стуле сложа руки и с интересом за ней наблюдает.

– Что ты делаешь? – изумляюсь я.