Расплавленный рубеж Калашников Михаил

16

День начался с боя у Чернавской дамбы. Ударившая с левого берега артиллерия нагнала страху на сонных, не подготовленных к бою немцев, только вечером занявших эти кварталы. Два полка НКВД взобрались на обрывистые утесы правого берега, выдавили противника с улиц Степана Разина и Пролетарской, очистили Первомайский сад, Петровский сквер, вышли к вокзалу. Горели от взрывов гранат и бутылок с зажигательной смесью легкие танки, были захвачены первые пленные. Сбитого с толку врага погнали дальше, по Кольцовской, Никитинской, столкнули у стадиона «Труд» на Комиссаржевскую. Костяк одного из полков волной катился по центральной улице – проспекту Революции. Часто доходило до рукопашной, и нигде враг ее не выдерживал. Роты вынеслись на главную площадь Города, залпами и криками отсалютовали статуе вождя. Освободили Пушкинскую и Дзержинского, пересекли Володарского и Маркса.

Путь чекистов не был стремителен, приходилось спотыкаться, встречать очухавшегося противника, замирать и делать передышки. К двум часам пополудни головные взводы застряли на улицах Краснознаменной и Кирова. Перескочить 20-летия Октября, ведущую к ВОГРЭСовской дамбе, и отрезать застрявшую на левом берегу немецкую группу сил уже не хватило. Враг оклемался, подтянул от донских переправ танки, в небе появились штурмовики. Ответить на эти действия чекистам было нечем, но карты смешать удалось. Было выиграно время – целые сутки, так нужные для подхода резервов.

Враг наметил на это число окончательно овладение Городом, планировал провести утром атаку с двух сходящихся направлений. Ночной бросок чекистов опередил их, на полдня выбил из седла.

Далеко за пределами Города и на ближних, еще уцелевших станциях – Боево, Отрожка, Графское – выгружались свежие эшелоны, подтянутые из сердца страны. Алтайские, уральские, поволжские и сибирские дивизии постепенно вступали в битву за Город, подставляли плечо отчаявшемуся товарищу, воскрешали смелость бодрой ухмылкой, шуткой-прибауткой, новеньким оружием, еще хранившим тепло и запахи конвейерной ленты. Не пуганые, не стреляные, зато свежие и не отчаявшиеся подкрепления прибывали в Город.

На левом речном берегу солдаты с ночи копали окопы. Параллельно реке расползались траншеи и траверзы, капониры, зенитные ячейки, щели пулеметных гнезд. Горбились свежие брустверы, поблескивала новой сталью натянутая трехжильная струна с колючими усами, везли бревна для блиндажей, на скорую руку в промоинах укладывали ящики со снарядами – укрытий для них пока не было.

Новобранцы ночью увидели правобережный Город – он до сих пор горел. Теперь рассветало и становилось непонятно, какой же Город более страшен: ночной, мрачный, освещенный пожарами или этот – рассветный, обнаженный и страдающий.

Пыл у новобранцев улетучился, на смену ему пришел наигранный задор: вот чем нас встречают? Так мы назло будем улыбаться, вопреки. И шутить не прекратим, и анекдот ввернем. Было б можно, и песню затянули, как в колхозном поле бывало или на субботнике. А нельзя песню? Тогда стих в голос прочтем:

В сторону чтеца поворачивали головы, приостанавливали работу, кто-то, хмыкнув, продолжал копать, кто-то так и стоял, дослушивая стихотворение до конца. Двое бывших студентов смотрели заинтересованно, даже оценивающе. Когда чтец закончил, один из них спросил:

– Чьи стихи?

– Фамилия поэта вам ни о чем не скажет, – без гордости ответил чтец.

– Твои, что ли?

Чтец только многозначительно хмыкнул. Рядом с ним рыл траншею солдат по фамилии Рожок: маленький, юркий, языкастый матерщинник. Он вытащил окурок изо рта, посмотрел на выкинутую землю, словно отмеривал, сколько осталось копать, между делом позвал:

– Володя!

– Чего? – Чтец отвлекся от работы, он снова ждал вопросов о поэзии.

– Пойдем яйца колоть?

В не до конца вырытой траншее возник смех. Чтец не обиделся: бодрость товарищей дороже, за нее не жаль пострадать. Работа в тишине длилась недолго, опять начали говорить тихо, почти про себя, но это бормотание воспринималось как вызов. Находившиеся неподалеку соседи прислушивались, иногда поддакивали, вступали в перепалку, спорили.

– Ведь сколько людей посогнали, сколько требуется техники, одежды, харчей. Этой бы техникой черноземы поднять. Только-только жизнь началась, только хлеба вдосталь стало, только магазины от товаров разбухли…

– Не гуди, старый, легче от того не сделается.

– Из зависти, не иначе. Поперек горла мы им со своим коммунизмом, вот и хотят извести нас, – жаловался пожилой мужчина.

– Кончай ныть под руку! С работы сбиваешь.

– Чего ты, Николай? Крайнего нашел, что ль? Тебя собьешь. Ты и так лопату земли кинешь – и смолишь по пять минут.

– А ты мои перекуры не считай. Надо мной и так счетоводов хватает: и взводный, и ротный, и комбат.

– Комиссара забыл, – вставил чей-то угрюмый голос.

– Вот-вот, комиссар. Дирижеров над нами невпроворотно, еще ты на голову сесть удумал.

– Фу-ух… дирижеров над нами только двое: Сталин и Гитлер-крысеныш, – подключился четвертый участник.

– Один над нами дирижер, – философски молвил пожилой солдат, с бормотания которого и разгорелся спор.

Когда окружающие оторвались от рытья и посмотрели на него, солдат ткнул большим пальцем в небо, будто в протекавшей бочке дыру заткнул:

– Он для того нас и завел, что скучно Ему, а так хоть кино про войну посмотрит.

Кто-то молча переваривал услышанную мысль, кто-то даже глянул в поднебесье, словно ожидал увидеть там плакат с надписью: «Да, старик прав, только для этого я вас и породил». Потом сосед пожилого солдата с презрением плюнул на землю:

– Вот не разберу я тебя, старый. Вроде и сознательный ты, даже орден трудовой имеешь, а как ляпнешь иной раз… Ну к чему ты «его» сейчас помянул?!

Пожилой боец, махнув рукой, продолжил молча копать.

Студенты-филологи, растревоженные услышанным стихом, тихо переговаривались на своем конце траншеи:

– Если б у тебя возможность была одно чудо сотворить, ты бы чего заказал? Подожди! Варианты «победы» и «мира» не считаются – банально, мы все сейчас этого ждем.

Напарник задумался. Было видно, что желание его созрело задолго до этого вопроса, но оно сокровенное. Он помолчал, наконец решился:

– Булгакова воскресить. Усадил бы его за стол и велел: «Заканчивай «Белую гвардию», бездельник. Я хочу увидеть трилогию».

– Близко, но не то! Хотя я в тебе не ошибся, – торжествовал его товарищ по мечтам. – А я бы хотел найти неизданную рукопись Гоголя, что-нибудь украинское, в духе «Вия» или «Бульбы». На худой конец, продолжение «Диканьских вечеров». Я бы не понес их тут же куда следует, я бы первым их изучил, до самой до последней запятой, написал бы с десяток научных работ и только потом показал миру.

К студентам незаметно подобрался чтец Володя:

– А я бы мечтал беспрепятственно путешествовать во времени и возвращаться в наши дни. Уговорил бы Булгакова и Гоголя дописать то, о чем вы тут напридумали. Имел бы счастье увидеть Толстого и Пушкина, нашел бы способ, как с ними познакомиться. Потом вернулся бы и составил лучшие биографические сборники.

– Ну, коллега, ты нас всех уделал, – протянул руку первый студент.

– Володька, так ты тоже филолог? – спросил второй, ухватив свободную левую ладонь своими черными от земли руками.

– Да нет, я просто литературой увлекаюсь… люблю ее.

– А стих-то твой все-таки?

Было заметно, как Володя ведет внутреннюю борьбу: ему хотелось взобраться на невидимый пьедестал, хотя бы перед этими двумя, единственными ценителями из всей его роты, но природная честность не давала солгать.

– Не совсем, – выдавил он неуверенный компромисс вместо правды.

Поблизости загудели моторы полуторок, солдаты отвлеклись, Володя облегченно выдохнул. Мимо катила зенитная батарея. В пропыленных кузовах под брезентовыми чехлами угадывались очертания пулеметов, торчали головы в касках, скромные косички прыгали на тщедушных плечах. Новобранцы провожали их взглядами, кое-кто сальными, но в основном сострадающими. Грузовики отъехали настолько, что рев моторов не мешал различить человеческую речь. Рожок обратился к сержанту, который был кадровым, имел медаль за Зимнюю войну и неколебимый авторитет:

– Сержант, рассказал бы про Финскую.

– Верно, расскажи, сержант.

– За что медаль получил?

– Поделись опытом, в бой скоро, авось что нужное подскажешь, – посыпались со всех сторон просьбы.

Они знали: сержант не из болтливых, пару раз уже просили его, он каждый раз отмалчивался или говорил: «То была другая война, с этой не сравнимая». Сегодня что-то изменилось. Сержант воткнул пехотную лопатку в бруствер, полез за кисетом, без угрозы напомнил:

– Работу не прекращать, и так услышите. Про медаль хотите знать?.. В феврале, перед самым перемирием, как раз Линию прорвали, наш батальон далеко вперед ушел, к ним вглубь. Почти от своих мы оторвались, финны нас отрезать могли даже. Наш взвод пулеметный в воронку от пятисотки усадили – правый фланг прикрывать. Три пулемета, пятнадцать человек. Мы по радиусу «максимки» выставили, круговую оборону заняли. К двум часам окопались, а в три ночи финны полезли. Командира сразу ранило…

– Шухер, сержант, старлей какой-то идет!

Сержант неторопливо выбросил окурок, выдернул лопату из земли. Незнакомый командир приближался, по сторонам и в лица бойцов не смотрел, тщательно изучал земляной выброс. Иногда он останавливался, ковырял землю сапогом, нагибался, разминал комья в пальцах, что-то находил, протирал тряпочкой и складывал себе в планшетку. Бойцы останавливали работу, кивали на чудака, толкались локтями, шептали:

– Хворый, наверное? Война заела…

– Контуженый.

– Не похоже. Гляди, с понятием: сержанта увидел – в ответ козырнул.

– Не шпион ли?

– Я его знаю, он из разведотдела.

– У этого чудовины больше, чем у того, что только что стишки читал.

В голове у старшего лейтенанта бегали мысли: «Так-так-так, вот еще один, посмотрим, точно – бронзовый век. Керамика характерная, ни с чем другим не спутаешь, такая же, как и на соседнем участке. Поселение, однозначно. Пойма реки, терраса удобная. На правом высоком берегу вполне может быть курганный могильник. Не сегодня завтра туда идти в бой. Артиллерией все перепашем, да и немцы окопов понароют».

За плечами у начальника разведотдела лежал крупный археологический опыт: пять лет мелитопольского института, год ленинградской Академии наук, два года исследовательской азово-черноморской экспедиции на Каменную могилу и открытие трех десятков новых уникальных плит с петроглифами. По большому счету молодой ученый В. Н. Даниленко и был первооткрывателем этого природно-исторического памятника – советского Стоунхенджа. Да и само увлечение археологией началось со знакомства с выросшим посреди степи каменным островом. С малых лет в сознании будущего ученого появился живой интерес к археологии. Каменная могила, возвышавшаяся за околицей родного хутора Даниленко, указала ему путь в науку. Для того он и тратил свои молодые годы, корпел над книгами, ходил по кабинетам, выбивая научную экспедицию к родным, тревожившим его местам.

Работы продолжались до лета сорок первого года. Потом одежду археолога пришлось сменить на военный китель. С ноября прошлого года бывший археолог Даниленко – ленинградский ополченец. В апреле года нынешнего угодивший в ногу осколок отправил его на госпитальную койку. Теперь новый фронт. Знание языков и исследовательские навыки привели бывшего археолога в разведку.

– Как ваша фамилия, сержант? – спросил Даниленко, оторвав взгляд от керамики.

Ковалев назвался и приложил руку к пилотке.

– Мне нужно попросить вас. Необходимо, чтобы солдаты копали траншею по строгой схеме: снимали не более половины штыка и вычищали дно ямы. Я должен проследить стратиграфию. Если будут попадаться крупные осколки гончарной посуды, вот как этот, или кости животных, складывайте их в одно место, я приду и заберу. Особое внимание бронзовым вещам: украшения, обломки ножей и прочих инструментов. Вот поглядите, что я нашел у ваших соседей.

Даниленко достал из планшетки окисленную черно-зеленую пряжку от ремня.

– Следите, чтобы солдаты не прикарманивали такие вещи, материальной ценности они все равно не несут, а для науки могут быть полезны.

Подняв на сержанта озабоченный взгляд, Даниленко прочел в его глазах недоумение. Ничуть не смутившись, продолжил:

– Война не продлится вечно. Все это, – ученый обвел рукой траншеи, – преходящее. Человеком надо оставаться даже теперь.

Потом он похлопал какого-то солдата по плечу, попросил его освободить окоп, сам влез на его место, выбросил разрыхленную землю и, достав чистый лист из планшета, принялся рисовать одному ему понятную схему, часто поглядывая на стенку окопа, сверяясь с напластованием ушедших эпох. Сержант аккуратно заглянул на дно окопа, вверху листа удалось прочитать: «Поселение эпохи бронзы Отрожка-1».

17

Бой за Подгорное, длившийся, не стихая, шестьдесят часов, закончился…

На бордовых углях догорающей избы мы с Ревичем и Шаповаловым варили картошку, выкопанную в огороде.

Илья Шатуновский. Очень хотелось жить

Не затихал бой на левом берегу, в районе Придачи. Вчерашний день Вилли безвылазно провел на башне, откуда видел подрыв Среднего моста и бой на окраине рабочего поселка. Из-под кровли со шпилем наблюдать за боем было безопасно, но неинтересно. Лучше оказаться в тех домах, где ребята из противотанковой батареи втащили на верхние этажи бараков свои пушки. Атака русских через голый пустырь захлебнулась, к паре дымивших машин прибавились еще три свирепых на вид чудовища. Малыш снова проклинал себя за то, что напросился пулеметчиком на эту осточертевшую башню. Хотелось туда, где стреляют. Вилли подремывал, откупоривал коробки с сардинами, мочился со смотровой площадки на жестяную крышу.

Под вечер пришло известие о скором выводе из Города подразделения. Ходили слухи, что их перебросят на юг, к Волге. Вилли прогуливался на пятачке смотровой площадки и довольно потирал руки, предчувствуя новые горизонты.

Гораздо оживленнее проходил бой на правом берегу. От Среднего моста еще в сумерках поднялась пальба, полезла вверх по склону, с рассветом вышла на ровный участок Города и покатилась к его сердцу, опасно подползая к тылам, к тому месту, где дамба от ВОГРЭС сливалась с широкой улицей 20-летия Октября.

Ближе к полудню слух об отходе подтвердился приказом. Кусок левого городского берега держать не было смысла: железнодорожная ветка на юг отрезана, станция выведена из строя. Осталось только расправиться с городским мостом через реку. Благо русские сами помогли в этом: взрывчаткой мост обложен на совесть.

Стали скрытно уходить из занятых кварталов. Русские поутихли, атаковать больше не пробовали, вчерашних подбитых танков им хватило. Вилли уходил с башни одним из последних. Пустынный левый берег оставался за спиной почти таким же, каким встретил его полтора дня назад.

Мост остался далеко позади, и от него полыхнуло пламенем. В воздух полетели огромные бетонные глыбы, в воде тонули гигантские железобетонные пролеты. Методично рвались заряды, взламывая перепоясанное трамвайными рельсами дорожное полотно. Водяная пыль быстро осела, частично прибив пыль строительную. Из реки торчали увечные клыки бетонных опор.

Все это случилось вчера вечером. Батальону Вилли дали выспаться, накормили горячим ужином, был даже алкоголь. В лагерь завезли море воды, так что удалось устроить постирушку и побриться. Над северной частью Города перестреливались орудийные стволы. Отдыхавшие солдаты ждали приказа о переброске на юг, сами перебрасывались шуточками, проявляя при этом браваду:

– Зачем нас снимают? Кажется, работы еще полно.

– А мне здесь не нравится: нет места для маневра, в поле лучше.

– Не скажи, позавчерашний бой мне понравился! Влетели на мост, разогнали насекомых. Если б дали подкрепление, мы бы всю левобережную часть взяли. Я видел с башни: Город на левом берегу крохотный.

– Брось, Вилли, двумя ротами не заняли бы.

– Не веришь? Спроси у Гуннора.

– Гуннор, чего молчишь? Что скажет гордый потомок викингов?

– Викинги немногословны.

– Хэй, парни, я слышал, что на юг нас пока не бросают. Соседям нужна помощь.

– Хо-го, прийти на выручку «Великой Германии» – это дорогого стоит.

– Куда на этот раз?

– Какое-то село на севере уже два раза переходит из рук в руки.

– Выходит, идем в третий, счастливый раз.

Роту поместили на грузовики, которые запылили мимо неостывших боевых полей. Дымили воронки и не до конца сгоревшие танки, стлался удушливый чад над землей, нагоняло ветром от Города смог пожаров. Грузовики обогнали колонну велосипедистов, тоже спешивших на выручку завязшей «Великой Германии». Солдаты останавливали велосипеды, приветливо махали руками, понимая, что не им первым идти на штурм упорного села. Один наездник разогнал свою машину, на ходу упершись в раму, сделал стойку на руках. В едущих мимо кузовах одобрительно загалдели, зааплодировали, кто-то пронзительно свистнул. Акробат, подбодренный овациями, несколько раз раздвинул ноги циркулем и сомкнул их вновь. Велосипед все это время продолжал ровно катиться.

– Каков молодчага! – обернувшись к своим, похвалил велосипедиста Вилли. – Циркач!

Перепаханное поле закончилось. Слева показалось узкое продолговатое озеро, за ним – заболоченная пойма. Грузовики встали в лощине, кругом было не протолкнуться от людей и техники. По изможденным, покрытым копотью лицам было понятно: многие только что из боя.

– Ну, как там? – спросил Вилли у небритого солдата.

– Задница! Проклятая русская задница.

Вилли оглядел его помятую фигуру, ссутулившуюся спину, презрения своего скрывать не стал:

– Не хнычь, ты же эсэсовец.

– Сейчас сходишь туда, погляжу, как сам захнычешь.

– Я только ночью из боя, лазил на левый берег.

– Похвались, похвались… напоследок.

Рядом кто-то взахлеб рассказывал:

– Русские очухались! Или к ним подошли резервы. Солдаты свежие, непуганые, в атаку идут бойко. Минометчики у них – сила. Сразу отсекли нас от танков. Мы отступили.

– Где их минометы? Успели засечь?

– Может, за домами на левом фланге или за селом. Оно огромное! Мы полдня оборудовали его для обороны, а они выбили нас и теперь пользуются нашей работой.

Взводные фельдфебели сзывали людей, ставили задачи. Пробежала минометная рота, громыхая трубами и плитами. Лязг оружия, клекот гусеничных траков, бронзовый блеск снаряженных лент, разноцветное сверкание трассирующих, зажигательных и бронебойных пуль. Короткие команды, секундная тревога перед началом броска.

Вперед-вперед! К тем домам. Оттуда стреляет пулемет, веером расходятся невидимые трассы, буравят воздух, взбивают пыль, прореживают ряды собратьев. Перебило обе голени у Дитера, вывело из строя Эриха. Вот сюда, под кусток. Скорее раздвинуть ножки своего «малыша», подать голос. Черт, какой упорный, не затыкается. Уселся за железным щитком, прикрылся им… Если б не щиток, ты получил бы свое. Будь ты проклят со своим пулеметом! Дай хоть ответить, дай поднять голову!

Позади огрызнулись танки. Со второго залпа погасили полыхавшее пулеметным огнем окно. В воздухе противно засвистело – жива пока минометная батарея русских, о которой наслышаны. Мины разорвались в неприятной близости от танков. В ответ откуда-то из тыла засвистели мины, началась минометная дуэль. Пронеслась пара штурмовиков, покачала крыльями: «Держитесь, парни, сейчас всыплем коммунистам» проутюжили сердцевину села, сделали еще заход, прошли по передним кварталам, рассыпали зажигалки, заполыхало пожарище. Если русские теперь не убрались – им же хуже.

Вилли вскочил, дал от пояса длинную злую очередь. Он побежал, кляня на ходу все и вся. Промелькнули передние безлюдные дома, выскочил на широкую улицу. Палисадники с молодыми вишенками, резные окошки в огне, вздутая пузырями краска непонятного оттенка. Сквозь гул горящего дома звучал пронзительный вопль раненого. Выброшенный из дома взрывом обрубок человеческого тела, облепленный песком глаз с ниткой сухожилия на конце.

Село и вправду огромное. Из-за озера крыш торчит громоздкий купол с крестом, высоченные заборы, огороды чуть не в полгектара, дворы, в которых заблудишься средь сараев, курятников и хлевов. Не поймешь, как тут обороняться. Фельдфебель гонит дальше к задворкам, на самый край деревни – там и будет оборона. Черт, когда же оно кончится… Сердце выскакивает… Снова этот купол… Один лист на обшивке будто б оторван. Ах, дьявол, да там снайпер! Как он туда взгромоздился? Фельдфебель в пыли…

Вилли грохнулся за колодезный сруб, позади треснула пара автоматных очередей, хлопнула граната. Оттуда же донесся истеричный крик:

– Русские с тыла!

И тут уж пошло в разнобой:

– Обходят! Обходят!

– Назад! Отступаем!

Вилли так и не узнал, обошли их русские с флангов и появились в тылу или просто притаились до времени в оставленных, незачищенных домах, а теперь ожили. Ему было не до этого. Он пробежал половину улицы, увидел, как из двора выскочили трое русских, огромных и злых, как медведи. Вилли скользнул в открытую калитку, зацепился длинным стволом пулемета за столб, выронил оружие. Во дворе сорвал каску, трофейный ремень с пистолетом и планшеткой с картой, выбросил из голенища штык-нож, которым собирался отрезать косу первой попавшейся рыжей девке (желание такое – чтобы непременно рыжая была), обхлопал карманы – нет ли в них чего лишнего, вредного. Толкнул дверь сарая, она поддалась. Вилли скользнул в полумрак. В углу встрепенулся кто-то и тут же затих. Должно быть, живность: коза или овца. Вилли поискал, чем припереть изнутри дверь, увидел залепленную навозом совковую лопату. Сердце от страха вылетало, руки тряслись.

Под потолком было прорезано крохотное окошко, затянутое паутиной и налипшей соломой, из него падал тусклый свет. Вилли разглядел в углу группу притаившихся местных – женщин с детьми. Они глядели испуганно: чего ждать от врага, у которого глаза полезли на лоб и которого колотило, как от приступа малярии? Малыш Вилли подполз к ним на коленях, полушепотом затараторил:

– Во имя Бога – помогите мне! Спрячьте где-нибудь… Я отблагодарю, я не забуду! К вечеру наши опять будут здесь! Клянусь: вам не сделают ничего плохого! Я не позволю никому вас обидеть, я заступлюсь, чего бы мне это ни стоило.

Он в молитвенной просьбе вздымал руки и только теперь заметил царапину на своем запястье.

– Прошу вас – помогите! Я ранен… укройте меня где-нибудь.

Они понимали, о чем он просил. Одна из женщин не выдержала:

– Расступись, бабы, нехай он в середину сядет. Я мигом.

И, убрав лопату от дверей, выбежала на улицу. Там еще продолжалась перестрелка, перекликались на русском языке, бой затихал. Женщина через минуту вернулась с запасным платком и платьем в руках.

– Скидывай мундир! – приказала она тихо.

Вилли потащил через голову китель, расстегнул брючный ремень, сорвал с шеи овальный жетон, ухватив сапоги за пятки, стащил неразношенную обувь. Женщины сворачивали его форму и хоронили в соломе. Он остался в одних кальсонах, не без помощи баб влез в платье, кто-то сноровисто замотал его платком по самые брови.

– А чего, может, и не заметят? – приговаривала та, что принесла одежду. – Морда гладкая, бритая. Молодой. Немного на дивчину похож. Ты только слышь, фашист, на наших-то сильно не гляди, глаза от земли не поднимай, а то выкупят тебя, пропадешь.

Перестрелка совсем отдалилась, уползла туда, где часом раньше начинался бой, возможно, последний для Вилли.

«А сутулый оказался прав: хвалился я напоследок, – подумал он. – Господи, выведи меня отсюда!..»

Возле сарая послышался топот, скрипнула щелястая дверь.

– Есть кто?

– Мирные тут, мирные.

– Фашистов нет?

– Нету, родимый, только мы здесь.

– Из сарая пока не выходите, по деревне много недобитков шляется. Ловим.

– Как скажешь, родимый.

Дверь захлопнулась. Вилли не мог оторвать взгляда от земли, боялся смотреть на своих избавительниц, боялся заметить жалость и сострадание в их глазах. Они шептались между собой, обсуждали. Один раз сунули под нос кружку воды, он с жадностью выпил. Так подошел вечер. Бой не начинался.

Из сарая на разведку вышла одна из баб. Вернувшись, сказала:

– Чего сидеть? Давай расходиться, не ночевать же здесь.

– Верно, соседки, айда по домам.

– А жильца куда денем? Кто на постой возьмет?

– Беды с ним хватишь.

– Найдут, скажут – шпиенка, врага укрыла. К чему такое лихо?

– Айда те, бабы, а он пусть тут сидит, сам свою судьбу решает. А найдут если, так не наша печаль, мол, зашел и укрылся – мы его не видели. Где платье взял – не знаем, может, на веревке сохло.

Вилли понял, что его бросают. Вслух просить больше не решался. Теперь он с мольбой шарил глазами по лицам женщин, искал в них сострадание. Так ничего и не найдя, он сдавленно заскулил, ухватился за кофту той женщины, что принесла ему одежду, засеменил следом, поглаживая ее плечо. Она взяла его ладонь, злобно прошептала:

– Пойдем, дьявол. Куда тебя денешь…

На улице дотлевали пожары. Дома стояли вразброс, огонь не выжег село целиком. Чадил танк с откинутыми крышками люков. Возле правой гусеницы лежали два трупа, у одного Вилли рассмотрел на пальце печатку с фамильным гербом, Железный крест на комбинезоне. И лицо его было породистым, злым перед смертью, оскаленным и недовольным. Местные мужики в гражданском стаскивали трупы. Так совпало или было неприятной правдой, но Вилли видел в основном мертвецов в сине-зеленой форме, такой же, что лежала сейчас скомканной в ворохе соломы. Русские попадались только живыми. В одной группе происходило интересное, там даже посмеивались:

– Что ж ты, тетеря-ятеря, орденоносец, вон и награда у тебя, а как дурак попался?

– Воевать наскучило, вот и вышел к нам.

– Я б на тебя глянул, много ль ты навоюешь в окружении. Немец жить хочет, потому руки и поднял.

– Знатный немчик, с медалей.

Вилли невольно скосил в ту сторону взгляд. В окружении русских стоял солдат с наградой «За зимнюю кампанию». Вилли поднял глаза от награды к лицу солдата. Тот почувствовал сторонний взгляд, тоже всмотрелся в лицо проходившей мимо русской «девушки» и узнал Малыша Вилли. Уголки губ Гуннора дрогнули в презрительной ухмылке.

– Гляди, еще косоротится, вошь. Брезгует нами, что ли? – загалдели русские.

– Известно – ариец, голубая кровь. Куда нам…

– Будьте любезны, барон фон-ден-Пшик, пожаловать в русский плен, – в позе официанта картинно приглашал Гуннора молоденький хлопчик.

Баба завела Вилли в сени, негостеприимно кивнула на табуретку, пробежалась по двору, проверила хозяйство. Вернувшись, стала жестикулировать и терпеливо объяснять:

– Как стемнеет, солнце сядет, понимаешь? Ночь как настанет – иди к своим. Понимаешь? К своим, откуда пришел. Туда, в ту сторону.

Темноты пришлось ждать долго. Женщина принесла один раз кружку молока, положила на стол тощий ломтик хлеба. При этом бормотала недовольно, наверняка жаловалась на небогатые времена военной жизни. Вилли с ужасом смотрел на опускавшиеся сумерки.

Что будет? Как я дойду? Любой русский обратится ко мне посреди улицы, а я не смогу ответить. Пожалуйста, не выгоняй меня, избавительница! Ты многое можешь, спаси меня еще раз.

Женщина в сердцах плюнула на его просящие взоры:

– Щеня мелкое! Чего тебя, обоссуна, на войну взяли?!

Она опять взяла его за руку, повела задворками неизвестно куда. Долго водила, петляла, пару раз повстречался патруль, их окликали, она объясняла, уговаривала часового пропустить, шла со своей обузой дальше. Наконец пробрались к берегу озера, и только тут Вилли понял, где свои, где чужие. Женщина для верности показала ему путь:

– По-над-вдоль бережка пойдешь, авось не попадешься. Ступай, паразит, наморочилась с тобою.

Вилли встал на колени, поймал ее руки, прижал к своим губам и повлажневшим глазам. Она порывисто освободила ладони, в сердцах замахнулась на него, снова плюнула, отвернулась и хотела уйти, но внезапно перекрестила его наклоненную голову.

– Ну, ступай же…

Вилли торопливо пошел вдоль кромки воды, ощупывая босыми пятками прохладу озера, такую же ласковую, как натруженная ладонь провожавшей его крестьянки. Он понимал, что напрямую к своим ему не пройти, а потому, когда кончилось озеро, Вилли свернул к заболоченной пойме, надеясь, что окопов и часовых в секретах здесь пока нет. Слева взлетали ракеты, добивали своим светом в эту слякотную низменность. Вилли замирал, скукоживался, часто вставал на четвереньки и падал на живот. В бледном свете опадавшей ракеты замечал жирных пиявок на щиколотках, поначалу пытался отрывать их, потом смирился, бросил.

Под утро болото закончилось, но позиции так и не обнаружились. Бой здесь тоже был, коптили подбитые танки. Вилли наткнулся на труп. Солдатские чистые погоны, нашивка СС в петлице, рост примерно подходящий. Только в ноге вырван добрый кусок мяса, штаны сильно располосованы и залиты кровью. Вилли стал высвобождать закоченелый труп от одежды, один рукав пришлось надорвать. Штаны оказались мокры не только от крови, перед смертью у погибшего отказали все внутренние клапаны. Вилли обрядился в лохмотья, пошарил вокруг в поисках оружия. Рука нащупала портупею, такую же точно, как была у него, с таким же трофейным пистолетом.

Перед глазами промелькнули последние дни. Внутри у Вилли дрогнуло, булькнуло, заклокотало. Он стал тихо всхлипывать. Потом судорожно расстегнул кобуру, взвел курок, приставил трясущийся ствол к голове, зажмурил глаза, весь сжался. Ствол плясал на виске, противно скреб кожу. Вилли убрал оружие, перевел под левый сосок, рука все еще неспокойно играла. Он колебался с минуту, потом упер ствол себе в растопыренную ладонь и нажал на спусковой крючок.

…Через несколько дней Малыш Вилли выслушал приговор военно-полевого суда: «Ефрейтор Вольф признается виновным в умышленном членовредительстве, дезертирстве и самовольном оставлении поля боя, подлежит разжалованию и после излечения в полевом госпитале – отправке в штрафную роту».

18