Расплавленный рубеж Калашников Михаил

23

Дни перестали быть днями. Теперь день наступал, когда садилось солнце. Тогда подвал оживал, женщины разбредались в поисках еды, тайком ходили к реке, по пути поили чужих солдат с оружием, на третий или четвертый заход приносили воду в свое убежище. Наступал световой день, и подвал вымирал, все ложились спать. Через неделю такой жизни на телах обитателей подвала завелись насекомые, дети стали мучиться животами.

В одну из ночей тетка Надежда заметила на заборах объявления – листки с приказом об эвакуации. Внизу приказа четко значилось: «За неповиновение – расстрел!» Тетка Надежда сорвала листок с забора. Вернувшись в подвал, показала его:

– Готовьтесь в дорогу.

Обитатели подвала загомонили:

– Что ж это будет? Выселяют – а зачем? Может, Город собираются оставить?

– Не зря ж гремит в Отрожке. Да и тут, под боком – в Шилово.

– Наладят их скоро, вот они и гонят население. Затаиться надо, переждать, из подвала не выходить.

– Воды на два дня запасено. Картоху варить больше не будем, сырой похрумаем. На капусте ранней продержимся.

Наступившее утро обрушило замыслы. Ляда в подвал с грохотом отворилась, грубый голос на чужом языке требовал подняться. Всем скопом полезли наверх.

На улицах скапливались ручейки гражданских, сливались в длинные потоки. По лицам людей определяли, кто как из них прожил оккупационные дни. Вот эти, покрытые гарью, тоже ютились где-то в подвале или сарайчике, готовили на костре, света божьего не видели. Вон та дама, в халате на голое тело, наверняка выдернута из уцелевшего дома, она даже поварешку от растерянности не выпустила, так и идет, сжимая ее. Времени на сборы совсем не давали, шли в домашних тапочках, в плохонькой одежде, без скарба и вещей, толкали инвалидное кресло или вели под руку больного старика. Мелькали в детских руках наскоро прихваченные игрушки.

Толпу прогнали мимо Митрофаньевского монастыря, завернули к главной городской площади. С параллельных и боковых улиц вливались новые людские реки, безрадостно встречались друзья и знакомые, передавались в толпе слухи:

– У нас в школьном дворе всех раненых перестреляли. Их вывезти из госпиталя не успели. И врачиху Мухину вместе с ними.

– В нашем доме соседа убило. На балкон, дурак, вышел покурить, будто майский день ему.

– А в СХИ, рассказывают, днем наши, а ночью – немцы. Если подобраться в сумерки и затаиться, то к утру можно к своим попасть.

– Слушай больше, тебе расскажут. Как до СХИ проберешься? Я вон из дома вышла, да меня вернули тут же.

– А нас ихний переводчик ругать стал. Говорит: вы приказ нарушили, вам десять дней дадено было, чтоб вы Город покинули. И приказ, дескать, на то висел. А как его покинешь, если все путя перекрыты?

Толпы выплывали на площадь. Народу как в Первомай, только без лозунгов, портретов, без картонных голубей над головами. В здании обкома ни одного уцелевшего окна, мотки оборванных проводов по асфальту, скрученные и сбитые в жгуты, обгорелые листы выброшенной на улицу документации. Кольцовский сквер проредили первые могильные кресты с именами, написанными готическими буквами. Робко притулились они к подножью мраморного бюста.

Монумент вождю по-прежнему стоял на площади, и рука его все так же указывала верную дорогу, но на запястье этой удобно выброшенной вперед руки висела веревка с петлей. В петле болтался труп женщины. Удобная вышла виселица, высоченная – казненную из любого угла площади видать.

Петли с трупами были развешаны на балконах ближайших домов, на фонарных столбах, окаймлявших площадь. На одном столбе увидели старика с подстриженной седой бородкой, в толпе загомонили:

– Гляди, это Бучкури?

– Девчонки, там Бучкури, я узнала его.

– Не похож.

– Да точно – он.

Застывшие глаза знаменитого в Городе художника смотрели в небо. Они видели многое перед смертью, и, быть может, пожилой творец написал бы лучшее свое полотно, если бы пережил эти дни.

На краю площади, взобравшись на кузов грузовика, в жестяной рупор кричал офицер с выбритыми висками. Слова гасли над переполненной площадью, падали в толпу, кое-что долетало и до задних рядов:

– Вы все подлежите эвакуация… Вы отправиться на вольный поселение… Там сможете работать для новый свободный Россия и великий Германия…

Плехановская между оперным театром и угловым домом с башенкой была перекрыта проволочными рогатками, стоявшими на обочине транспортерами. Беженцев развернули по Кирова, направили к 9-му Января. Люди тревожились:

– Чего нас путляют, чего напрямик не ведут?

– Вишь, на площади специально собрали, чтоб объявление сделать, уразумели чтоб зараз.

– Памятником оскверненным в глаза тыкнули. Смотрите, мол, на своего вождя: палач он, а не спаситель.

– Кто на памятник смотрел, а я лично – на кладбище в сквере. Погоди, немчура, наши вам еще покажут.

– Уже показали. Засели на левом берегу и постреливают, а нас фашист в рабство гонит.

– Ругать мы все горазды. Чего ж не пошел в ополчение? Сидел бы сейчас, постреливал.

– У меня диабет. Я и ружья-то никогда в руках не держал.

Возле сквера, разбитого на месте Владимирского собора, улица раздваивалась, поток растекался рогаткой, из толпы здесь кого-то выхватывали. Тетка Надежда заметила, что увели в сторону курчавого рахитичного студента, черноволосую женщину с девочкой, едва живую старуху. Медленно потекла толпа по улице, перешла железнодорожную ветку, близко замелькали городские окраины. Справа, в районе аэропорта, ипподрома и Коминтерновского кладбища, с ленцой бухали пушки, долетали звуки перестрелки.

Тетка Надежда сначала услышала детское хныканье, потом разглядела ребенка.

– Чего ты, милая? Потерялась?

Девчушка лет семи растирала по лицу слезы:

– Я сначала сандалик потеряла, вернулась за ним и от мамы отстала. Теперь сандалик ищу, а потом маму буду искать.

Тетка Надежда взяла ребенка на руки:

– Где ж его найдешь в такой суматохе, и дороги от людей не видно. Пойдем лучше маму найдем.

– Надюха, куда ты? Не отставай, – окликнули ее свои, подвальные.

Женщина ничего не ответила, подбросила девочку на руках, приподняла повыше.

– Ну что, видишь маму? В чем она одета была? Какой на ней платок?

– Платка не было у нее.

– А волосы хоть какие?

– Как у вас, тетя. Она еще Степу, братика, несет.

Тетка Надежда всматривалась в море шевелившихся голов, отыскивала простоволосые, указывала на них, девочка отрицательно качала головой. Подошла добровольная помощница, девушка лет двадцати, видно, заметила, как обессилела тетка Надежда, перехватила ребенка.

Вышли за Город, тут конвоиров прибавилось: с боков обступили немцы в новенькой, непотрепанной форме, на груди их болтались жестяные таблички на цепочках. Были тут и русские мужики в пиджаках и кепках, с белыми повязками на рукавах и черными буквами на тех повязках. Пошел чес и сортировка. Крепких баб с подрощенными детьми отправляли по Семилукской дороге – к Дону, в глубину оккупированной земли, туда, где нужно убирать посеянный русским крестьянином хлеб, где зимой надо будет вручную чистить от снега километры военных дорог. Стариков, квелых баб и малолеток заворачивали к городским окраинам – к Песчаному логу. Был еще один пункт отсеивания – туда отбирали девушек и молодых женщин посимпатичнее.

Рябой полицай ухватил за рукав новую спутницу тетки Надежды, бросил:

– Отдай ребенка ей, со мной пойдешь.

Девушка прижала к себе девчушку, отрицательно завертела головой.

– Иди, дуреха, выживешь, – уже тише и ласковей произнес рябой. – Смазливых в бардак офицерский забирают.

– Лучше сдохну! – прошипела девушка.

Полицай все еще не отпускал ее рукав, гаденько улыбался.

– Ну смотри, смазливая, там ведь еще один стоит из ихних, он четко отбор ведет.

– Не твоя печаль, – вырвалась из его цепкой руки девушка.

Он тут же поймал ее снова, с размаху заехал в лицо кулаком. Удар никак не был рассчитан на слабый пол. Девушка повалилась на землю, тетка Надежда подхватила зарыдавшего ребенка. Подняв голову, девушка со стоном схватилась за виски. Под левым глазом у нее за секунду набрякло, из лопнувшей кожи сочилась кровь. Рябой остался доволен:

– Вот тебе пропуск на тот свет.

Избитая встала на ноги, сдернула с головы косынку, обмотала напухший глаз, поклонилась в пояс полицаю:

– Спасибо, родной, выручил… защитничек… собаки б тебя ели.

Тетка Надежда опустила ребенка на землю, крепко стиснула детскую ручонку, свободной рукой взяла под локоть девушку, повела за собой. Та шла, втянув голову в плечи, мелко дрожала, но не плакала.

В каждой местности, познавшей врага, есть своя Хатынь, в каждом городе – свой Бабий Яр. В этом Городе имя ему – Песчаный лог.

24

Чернел силуэт подорванного танка, распустивший по земле гусеницу, как нерадивый солдат обмотку…

Вспоротый матрас, расколотая икона, немецкая каска, напяленная на руль детского трехколесного велосипеда.

Илья Шатуновский. Очень хотелось жить

Северная окраина Города потонула в бесконечных боях. Не проходило дня без атак. Немцев выбили из птицефермы, овощехранилища, Архиерейской рощи и Ботанического сада. День ушел на очистку кирпичного завода. Между штабелями готового кирпича и сушильных рядов, в производственных ямах и карьере доходило до рукопашной. В балке нашли минометную батарею и выкосили ею роту врага, наступавшего через картофельное поле.

Дрались в парке меж оврагов и лощин, распадались на звенья, попадали в окружение, занимали круговые очаги, дожидались помощи. Научились воевать мелкими группами, не чувствуя локтя соседа, полюбили отчаянно рисковать. Не раз отбивали стадионные трибуны, поднимались наверх, шли по бугру к пединституту, увязали в лабиринтах частного сектора, в хитросплетениях переулков бывшей Троицкой слободы, разбивались о стойкую крепость, сделанную из монолитной бетонной больницы. Ее заняли на несколько часов. В палатах на больничных койках лежали дострелянные врагом советские раненые солдаты, а в подвале спрятались сотни четыре гражданского населения вперемешку с ходячими больными. На свет выносили немногих выживших, обессилевших и обезвоженных, бредивших, сошедших с ума. Их отправляли в сторону студгородка. Немногие из них шли своим ходом, не веря в то, что все еще живы. Эти уцелевшие рассказали, как немцы выгонять их не стали и расстреливать тоже. Каждый день уводили из подвала нескольких, первых попавшихся, неважно – женщин или детей, и приносили обратно квелых, еле живых. Приходившие в сознание успевали рассказать, что наверху из них выкачивали кровь. Мертвых в подвале на третий день было больше, чем живых.

Снова покидали стадион, оставляли кварталы частного сектора, но зато твердо держали парк культуры и отдыха, Пионерскую горку, Березовую рощу. К братской могиле в парке каждый день добавлялись новые холмики. Пара посеченных пулями гипсовых вождей все так же неукротимо смотрела в сторону стадионных трибун. От девушки с веслом остались лишь голые ступни, из которых торчал скелет каркасной проволоки.

Андрей утратил счет атакам и суткам. В конце каждого из прожитых дней он думал: «Ну завтра-то не может повториться то же самое». И каждый раз обманывался. В дремучий колтун сбились события, Андрей утратил их очертания. Он пытался запоминать, поначалу слушал рассказы о подвигах, что передавались из уст в уста, или читал о них в свежих листовках. Схоронили Вавилова, а через два дня (или в этот же день, но часом позже) был убит лейтенант Бовкун. Оба умерли одинаковой смертью: подорвали себя вместе с пулеметными дзотами. Вавилова Андрей видел еще живым, вместе шли в атаку на стадион. Неприметный девятнадцатилетний парень, он много повоевал за эти дни, погасил пулеметную точку в первый день боев за студгородок, уложил с десяток немцев.

Много говорили о «крепости Назарова» – стойком доме, который обороняла горстка бойцов под командой сержанта. Все они погибли, их выжгли из подвалов огнеметами. Вечером из окружения пробился одинокий солдат, он конвоировал двух ошарашенных пленных. Они с ужасом посматривали на полутруп с ожогом во все тело. Это был сержант Михаил Назаров. Он умер через несколько минут, и его хоронили в километре от фронта. Рядом копали новые могилы, в карманы павших бойцов клали именные ложки, кружки, расчески, совали в окостеневшие руки котелки – все это вместо табличек с фамилиями, которые некому и некогда было изготовить.

Андрей чувствовал, что теряет рассудок, сходит с ума. Оборачивался в сторону товарищей, видел, что они еще держатся, и сам стискивал зубы. Сил придавала Адель. В затишье она выплывала из раскаленного воздуха, из пороховой дымной поволоки, обретала формы. Становилось немного легче. Возникали мысли о новой встрече с ней, хотя бы мимолетной, на расстоянии, в которой нет возможности коснуться руки, а есть только миг, чтоб посмотреть в глаза.

Добрые мысли омрачались невеселыми новостями по «солдатскому радио»: погибла отважная уроженка Города – зенитчица Лида. Она успела записать на личный счет второй самолет и этим распалила себя, не покинула пулемет, не убежала в укрытие. Прямым попаданием ее разметало на части. В ручки опрокинутого оружия намертво вцепились ее девичьи ладони с узкими пальцами, только их и удалось похоронить.

Как там Адель? Жива ли еще?..

Доставалось в эти дни уцелевшим мостам. Враг надеялся овладеть переправами, раз сохранял их, не бомбил в первые дни, когда близко подошел к ним. С потерей студгородка и бесконечными упорными боями надежды рухнули, а разведка с воздуха докладывала в германские штабы, что по мостам, вроде как не предназначенным для автотранспорта, идут в Город танки, артиллерийские тягачи, грузовики с припасами. Перед мостами была выстроена плотная завеса зенитного огня, но самолеты с крестами на крылах все же пытались оборвать последнюю цепочку жизни упорного Города. Не проходило дня без налетов.

Адель готова была поклясться, что она опять подранила стервятника. Он заходил точно на мост, но его шатнуло, он сбился с курса, и бомба угодила в реку. Железная рама моста загудела под градом осколков. С противным гудением штурмовик зашел в пике над зениткой Адель.

– Не дрейфь, девки, он промажет! – крикнула наводчица.

Расчет остался на местах, автоматическая пушка непримиримо чохала в небо, переспорила самолет, перепугала его. Бомба грохнулась под берегом, окатив всех водой и потоками донной тины. Адель крутила маховики, в ней кипела злоба. По лицу стекали болотного цвета капли, на зубах скрипел песок, за воротником шевелилось нечто липкое, холодно-противное. «Только бы не змея. Пусть хоть лягушка, но только не ужик», – думала она, продолжая крутить маховики. Не было секунды, чтоб полезть за воротник, чтоб смахнуть с уха нависшую водоросль.

Войти во второе пике самолету не дали. Вместе с соседним расчетом взяли его в вилку, отломали крыло, заставили вынужденно присесть брюхом на кроны деревьев. Зенитчицы вскочили с мест, стиснулись в кольцо, облапили друг друга, стали визжать и клять сбитого:

– Трижды тебя выгнуть! Дважды провернуть!

– Присел голубок нежданно-негаданно!

– За Лидку тебе, мразь!

Напарница полезла за воротник к Адель:

– Ада, с уловом тебя! – показала она пестрого окуня и хлестнула им Аду по лицу. – Чтоб к вечеру уха была, рыбачка ты наша.

Самолеты убрались. На смену им из городских глубин прилетели дальнобойные снаряды. Тут зенитчицам работа была одна: сидеть на своих местах и болеть за наших. Девушки не сводили глаз с моста, суеверно плевались при отчетливом свисте снаряда, точь-в-точь как в мирной студенческой жизни, когда на соревнованиях по стрельбе мелкашку в руки брал парень из команды соперников и они своими плевками «нагоняли» ветер на его пулю, сбивали ее с точного курса, заставляя лететь мимо мишени. Пока ни один снаряд не попадал по мосту.

С левого берега опять поползла колонна грузовиков. Машины отставали, держали между собой дистанцию в сотню метров. Залетный «слепыш» лег в выверенную цель, на удачу немецкого пушкаря снаряд поразил грузовик. Горящие доски брызнули из кузова, застряли в опорах и перекладинах мостовых ферм. Девушкам не было видно из своего укрытия, как плавились пакеты толовых шашек, заложенных в первые дни боев, когда саперами минировался этот третий мост, как огненная жижа взрывчатки потекла на ящики с аммоналом. Они только видели дежуривших чекистов из охраны моста, что бросились к развешанному на перекладинах горящему фейерверку. К ним спешили саперы, они стали резать проволоку и веревки крепежа, рубить пылавшие ящики, обрушивать их в воду, коверкать деревянный настил, успевший загореться. С правого берега несся пустой грузовичок, он взял на буксир обездвиженную машину, выволок ее с моста. Часа через полтора по жизненно важной магистрали снова пошел грузовой караван.

Адель вышла из укрытия, умыла в реке лицо. Сдернув пилотку, простирнула ее и повесила на куст. Оглядела себя, с досадой соскребла шлепок грязи с рукава. С формой как с пилоткой не получится, не так просто.

Нашла о чем грустить! Форма у нее грязная. Что теперь с формой у Андрея? Цела ли еще? Не продырявлена?..

Андрей проскочил по коридору только что отбитого пединститута, выбрался через провал окна во внутренний двор. Врага нигде не было, но частный сектор притаился и ничего хорошего не обещал. Двор был изрыт траншеями, на брустверах кипами валялись книги из студенческой библиотеки. Андрей спрыгнул в окоп, под сапогом затрещала грудная клетка мертвого немца. Солдат стянул с плеч лямки тяжелого вещмешка, прислонил к стене окопа автомат. Теперь не то, что раньше: карабин, полученный Андреем в густых сумерках первых дней обороны, давно затерялся, вместо него выдали скорострельную штуку с круглым диском. Перед каждой атакой в изобилии снабжали карманной артиллерией: по пять-шесть противопехотных «дегтяревок» вперемешку с «феньками», бутылку коктейля горючей жидкости, противотанковый ворошиловский килограмм, патронов – сколько унести сможешь.

Андрей взял из стопки верхнюю книгу, растрепанную осколком, заляпанную подсохшей бурой жидкостью, возможно брызнувшей вон из этого, что с проломленной грудиной лежит сейчас под ногами. Подул в изрезанные железом страницы, прочитал попавший на глаза стих:

Имя автора уцелело не полностью: Генрих Г…, остальное было вырвано прошедшим через текст осколком. Андрей захлопнул книгу.

Были раньше и у них философия, наука, искусство и стихотворные школы… Нет, никуда не сойду отсюда. Все гранаты израсходую, все диски выбью, с голыми руками останусь. Пусть меня тут и засыплют, на пару с этим пришельцем. Но к Аде их не пущу.

Он долго смотрел на притихшие дома, потом картинка поплыла, он клюнул носом, каска его звякнула об уложенный на бруствере автомат. Андрей потряс головой, разгреб ворох книг в поисках чего-то интересного, лишь бы отогнать дрему. В руки попалась газетная труба с готическим шрифтом, перетянутая типографским шнурком, целая, не рваная, не замятая. Андрей сунул ее за пазуху. Позади него зазвенело, забряцало.

– Жратву, что ли, несут? – Андрей обернулся к соседу по окопу, но сам уже видел, что это не доставщики пищи: их было слишком много. Они заполняли окопы, и впереди их летела весть:

– Сменщики прибыли, отводят нас.

– В студгородок, на отдых?

– Ротный говорит, вроде как насовсем.

Андрей услышал это и не улыбнулся:

– Как это?

– На переформирование. В Отрожке эшелон стоит, ночью тронемся. Ты что, не рад?

– Рад, конечно, – слабая улыбка застыла на лице Андрея, тихо переходя в виноватую.

Он рванул на поиски ротного. На щеках командира еще глубже пролегли морщины, седины тоже добавилось, или это была побелка с потолка.

– Разрешите отлучиться, товарищ старшлейтнант? – приложил вытянутые пальцы к каске Андрей.

– Куда тебе? – равнодушно отозвался командир.

– Да так, по личному, можно сказать.

– Далеко, надолго?

– Черт его знает, неделю назад они возле моста стояли, а теперь…

Андрей внезапно понял, что не сможет сказать Аде ни слова, не сможет посмотреть ей в глаза и объявить свою новость. Они уезжают. Адель и сотни ее подруг – остаются.

– Хотя… нет необходимости… передумал я, в общем.

Ротный остановился, посмотрел на Андрея:

– Ты не контуженный, солдат? В рассудке?

– Да, все нормально. – Андрей козырнул и обогнал командира.

В низине парка их встретила непонятная делегация. Бойцы были свежие, побритые, в бывалой, но заштопанной и выстиранной форме. Возглавлял делегацию старший лейтенант из разведотдела, Даниленко была его фамилия. Он тихо говорил своим подопечным, водил рукой по склонам и со стороны был похож на экскурсовода. Слышались его отдельные фразы:

– Теперь не студгородок, а роща и парк – наши ближайшие тылы, фронт уполз туда – за стадион, закрепился на склоне. Там, впереди, передовая. Попробуем туда подняться, пока затишье.

Андрей вспомнил о скрутке трофейных газет у себя за пазухой, проходя мимо Даниленко, протянул их ему:

– Это вам, товарищ командир. Может, что-то ценное немцы пишут, ну или для самосада сгодится.

Даниленко схватил протянутые газеты, перевернул скрутку, зачем-то заглянул внутрь, как в подзорную трубу, мимоходом поблагодарил.

Остатки сводного полка подошли к мостам, встали сбоку у рельсов, пропуская караван грузовиков. В середине моста поблескивала сварка, грохала кувалда в проклепанную ферму, накручивал короткий лом стальную проволоку, скрепляя поврежденные снарядом мостовые опоры. Шагах в пятидесяти от колонны чекистов под развесистым деревом стояла полуторка, к ней по одному подходили зенитчицы, принимали груз на плечо, звонко переговаривались. Впервые Андрей заметил Аду прежде, чем она его. Ее кольнули острым словом, она на ходу ответила, потом развернулась, отгородив лицо фанерной коробкой на своем плече. Андрей видел хвостовую машину каравана, вот-вот колонна сводного полка НКВД должна была ступить на мост.

Сказать ей? Сама судьба на моей стороне… Ада меня не увидела. И я ее больше не увижу… Есть шанс попрощаться и упустить его! Эх, да что тут мямлить!

Бросив короткое «Я на секунду, товарищ старшлейтнант», Андрей сорвался с места, брызнув из-под сапог песком. Он подбежал к ней, рывком сбросил коробку на траву, обнял изо всех сил. Кто-то из девчат ахнул, кто-то тихо проронил: «Давешний ходок. Пошли, девки, нечего глазеть».

– Опять в самоволку? – оторвалась от Андрея Ада.

– Нет. – Он смотрел в ее глаза. – Теперь надолго прощаемся – увозят нас. Совсем. В Отрожке эшелон ждет.

Она в отчаянии закусила губу, смахнула указательными пальцами с ресниц набежавшую влагу.

– Это хорошо. Поживешь еще, пока переформирование, а после неизвестно куда пошлют, может, мост охранять или заключенных, – в голосе ее не было упрека или зависти, Ада искренне радовалась за него.

– Ты прости меня… – Он хотел добавить еще что-то, но она замотала головой, закрыла его губы своей ладошкой.

– Ни о чем не жалею… нет, об одном, может, если… что одна ночь нам выпала только. Да, только об этом… Ты не хорони меня, хотя бы в сердце у себя… не хорони…

Андрей чувствовал, что запас выдержки кончается, уже и слова ее до него доходили с трудом: что значит, не хорони в сердце? Сохранить память о ней она просит или наоборот – похоронить ее и забыть.

– Уговор наш помнишь? – заторопился он. – Война кончится, и тут встречаемся. Главпочтамт, до востребования.

Адель кивала и роняла слезы. Он нашел в ее нагрудном кармане красноармейскую книжку, там же лежал огрызок карандаша. На развороте задней обложки быстро записал.

– Адрес мой, мать там живет, она-то уж никуда не денется. От нее узнаешь, если что…

– Ну что ты сделал? Документ ведь все-таки, – заругалась она на него, но он понял: ругань – по поводу его мрачных мыслей.

– Чуть не забыл. – Он полез в свой нагрудный карман, достал найденное на пляже нехитрое девичье колечко. – Подарок вот тебе приготовил… случайно…

– Похоже на предложение, – ахнула Адель.

– Можешь считать, что так. – Андрей попытался окольцевать ее безымянный палец, но оловянный обруч не налезал, возможно, свалился он когда-то с детской руки. Адель улыбнулась, накрутила подарок на свой мизинец.

Она несколько раз порывисто поцеловала его, он неуклюже провел рукой по ее щеке, тряхнул за плечи, развернулся, как на плацу, взбежал на зашнурованный рельсами мост. Его сапоги загремели по дощатым настилам полотна. Искры и сварочная окалина сыпались на каску, плечи, спину.

25

Роман попал в число делегатов, как и большинство стариков из их роты. Здесь были Сальников, Опорков и, конечно же, Лямзин. Их привезли сюда, в район боев, для получения хотя бы теоретического опыта. Тут они узнавали о тактике уличного боя, знакомились с наработанными навыками, следили, подмечали, говорили с местными бойцами.

– Пройдем наверх, товарищи, там и газетки распакуем, – взмахнул рукой Даниленко, будто приглашал проследовать в соседний зал обширного музея.

На столбе скрипнул качаемый ветром репродуктор, похожий на бутон колокольчика. Изрытая земля, ступни неизвестной статуи на постаменте возле крохотного пруда. Кому-то все это было давно знакомо, успело приесться, Роман же видел впервые, наблюдал, гадал о том, как выглядело все здесь до боев. Показались развалины стадионных трибун. Кованые ворота со знаменитой на весь Союз эмблемой – «Динамо». Над входной группой – чудом уцелевшие гипсовые фигуры, в них с трудом узнаются футболист и теннисистка.

Делегация спустилась на дно неглубокой канавы, перелезла через бетонные завалы, углубилась в сеть окопов. Они разделились на пары, рассыпались по разным участкам. Роман остался с Сальниковым и Даниленко. Они подошли к переднему краю, перездоровались за руку с сидящими в траншее бойцами.

– Далеко до немца? – спросил Роман.

– Затихни, послушай.

Траншея замерла. На соседних участках постреливали, а здесь, напротив себя, Роман разобрал, как за бруствером звенит металл котелков и кружек, стучит каблуком о каблук сбивающий с обуви грязь немец, даже слышался говор, только речь не разобрать. Местный обитатель траншеи всадил лопатку в грунт до самого заступа, приложил ухо к концу черенка, прислушался.

– Как в телефонной трубке слыхать, – прошептал он. – Землю подкапывают, заглубляются. А вот кол вбили. Разгрузка у них идет, ящики на землю кидают, боезапас подвезли, не иначе. Или мешки с песком.

Роман задерживал взгляд на лицах: щетинистых, покрытых пороховой копотью и черноземным прахом, с бороздами складок, морщин. Город выковал этим людям другие лица. В уличных боях родился новый солдат – закаленный, стойкий, как лом, вбитый в горную породу.

– Ну что, ребятки, шуганем немчуру? – простецки спросил командир штурмовой группы.

Молча рассыпались по горлу окопа. Роман заметил, как пожилой солдат хладнокровно привязывает к своим щиколоткам петли из телефонных проводов, просит товарищей:

– Если убьют, так вы не бросайте, браты. Уж сделайте милость, приволоките за петли до дому. Хочу схороненным быть как обычай требует.

Даниленко торопливо повел делегатов в тыл, пока не началась атака. Они спустились в парк, присели на бревнах в ложбине. Сюда принесли термосы с горячей пищей, и солдаты с передка ходили небольшими группами обедать. Даниленко развернул трофейные газеты, пробежал глазами заголовок:

– Политинформацию заодно вам донесу, пока желудки греете.

– Чего там? – спросил плотный боец с короткой шеей.

Даниленко стал читать, делая паузы в трудных местах перевода:

– Так, посмотрим, что тут Геббельс им о нас пишет: «С первых дней июля, когда немецкие моторизованные части приблизились к значительному советскому Городу, название его стало эмблемой – как для фронта, так и для Родины – особенно ожесточенных боев. Для офицеров, унтер-офицеров и рядовых, которые участвовали в боях при взятии Города, в большом оборонительном бою в северо-западной части или многочисленных боях на северной окраине, в университетском квартале, у больницы, на берегу реки, навсегда останутся в памяти бои за Город».

– Ты гляди, как уважительно. Видать, и фашисту несладко: особенно, говорит, ожесточенных боев, – сказал один из солдат.

– Дальше нас уже не хвалят, больше себя, – перебил его Даниленко. – Вот тут: «Сравнительно большое количество Железных крестов, которыми фюрер наградил защитников этого участка фронта, большое количество уничтоженных вражеских танков и других уничтоженных или завоеванных военных материалов, бесконечная колонна пленных и списки павших большевиков говорят выразительным языком».

– Ну, не сбрешешь – красиво истории не расскажешь, на то они и Геббельсы.

– А вот здесь опять про наши заслуги: «В этих боях погиб не один немецкий товарищ. Кресты немецких могил стоят повсюду, где требовались жертвы: посреди разрушенного города, между сгоревшими фасадами домов и баррикадами, перед фабриками, в зеленых насаждениях, на улицах и на берегу Дона. И многие немецкие солдаты вернулись из этих боев ранеными».

– От це дило! – расправил усы высушенный боями украинец. – Ще не так мы це мисто хрестамы засием.

Даниленко надолго умолк, явно пропуская неудобоваримые участки текста, затем процитировал:

– «Большевики твердо решили прорвать этот участок фронта и взять обратно Город. Когда все попытки потерпели неудачу, Сталин издал особый однодневный приказ всем командирам, комиссарам и воинским частям фронта. Но этот приказ, который имел большое политическое значение для Советского Союза, не мог поколебать немецкую защиту. Мировая пресса, в основном в тех странах, которые считали борьбу на востоке спасением от нападения немцев на Англию, с некоторого времени стала скептически относиться к военным сообщениям из Москвы».

Даниленко перевел дух, отхлебнул едва теплого чая из протянутого котелка, продолжил:

– Новый заголовок: «ПРОГУЛКА ПО РАЗВАЛИНАМ. Трамваи остановились там, где они были покинуты во время бегства, и ветер гуляет сквозь разбитые окна. Всюду лежат дохлые лошади, над ними целый рой жадных мух. Специфический запах трупов преследует на всем пути, но постепенно нос и глаза привыкают к этим симптомам города-привидения. С восточной стороны Красная площадь граничит с подобием народного парка, в котором большевики выставили остатки разбитого немецкого истребителя, чтобы скрасить этим свои поражения. Теперь здесь находится кладбище одного немецкого полка. Тихое, спокойное место, где героические защитники города нашли свой последний покой».

А вот тут прямо про нашу местность: «Больница превратилась в крепость. Поле, на которое вышла наша пехота, обстреливалось оттуда ураганным огнем из орудий, гранатометов и пулеметов. Положение становилось критическим, казалось, что наступление сорвется. Тогда немецкая ударная часть зашла в тыл больницы. Поддерживаемый огнеметом, целый батальон велосипедистов неожиданно заехал во фланг большевикам. Товарищи по ту сторону больницы неожиданно увидели длинные шипящие змеи огнеметов».

– Точно, про нас брешет! Чего там дальше? Пишет, как мы их тут настелили?