Смертоносная чаша Сазанович Елена

– И что, что теперь имеет ценность?! Это? К черту это! Какая это ценность, если она мертва! Только жизнь… Единственное, что имеет цену! Только жизнь. Но мне… Зачем мне она теперь… И на что я ее тратил, Господи, на что?..

Толмачевский явно впал в беспамятство, и я сделал попытку успокоить его. Но Вано резким движением руки остановил меня. И прошептал:

– Не стоит, Ник. Ему это сейчас нужно. Он должен все это выплеснуть, только тогда, возможно, успокоится, и у нас появится шанс, что он все расскажет. Да к тому же и протрезвеет, а это очень нужно…

Толмачевский продолжал громить все, что попадало под руку. Билась вдребезги посуда из богемского стекла. Разлетались осколки статуэток. Рвались на части яркие, дорогие тряпки. А мы терпеливо ждали, когда это закончится. Наконец он резко остановился. Расчет Вано оказался верным: управляющий как-то враз отрезвел и взглянул на нас вполне осмысленным взглядом.

– Что вам угодно, господа? – тихо и спокойно спросил он.

– Вы должны помочь нам, – терпеливо повторил свою просьбу Вано, – должны, Игорь Олегович. Я не поверю, если вы станете утверждать, что не знаете убийцу.

– И правильно не поверите, – неожиданно откровенно признался Толмачевский, чем совершенно нас ошарашил. Видно, его настолько потрясла смерть любимой женщины, что теперь он был готов на все. И главное – на правду. И все же мы слишком рано обрадовались. Вано наклонился вперед. И его глаза жадно заблестели.

– Значит, вы можете назвать убийцу, Игорь Олегович?

Толмачевский также спокойно кивнул головой.

– Могу.

Наступила тишина, и только напольные часы красного дерева тикали неимоверно громко – их удары совпадали с ударами моего пульса. Я тоже внезапно успокоился, физически вдруг ощутив, что все самое страшное – позади, что совсем скоро я встречусь с Васей и моя жизнь наконец-то изменится в самую лучшую сторону.

Мы, затаив дыхание, ждали ответа. Мы не прерывали молчания, словно боялись спугнуть Толмачевского.

– Я знаю убийцу, – наконец произнес управляющий, – но не скажу его имени.

– Почему? – не выдержав, громко выкрикнул я, и удары моего пульса вновь намного перегнали тиканье напольных часов.

– Я должен сам… Сам кое-что решить, разобраться и убедиться. Я не во всем уверен. И потом… – Он взглянул на часы. – Через час я должен быть в прокуратуре. До этого времени я успею кое в чем разобраться. И, именем Анны клянусь, я это сделаю.

– Вы убьете его! – закричал я. – Вы не должны этого делать!

Глаза Толмачевского недобро блеснули.

– А что, по-вашему, я должен делать? Ждать суда? Ждать милости от закона? А если закон окажется настолько милостив, что пожалеет преступника?! Что тогда? И даже если приговор вынесут по максимуму – это все равно не смерть! Понимаете, в любом случае – это жизнь! А Анна – мертва! Что бы вы сделали, если бы вашу любимую девушку убили? Ответьте мне, что?!

Я промолчал. Я бы тоже, наверно, отомстил сам. И, наверно, собственными руками уничтожил бы убийцу. Но, к счастью, судьба мне не предоставляла такого выбора.

Наконец Вано вставил свое веское слово:

– Игорь Олегович, я не имею в данный момент санкции на ваш арест, но, как представитель закона, обещаю, что милости от суда убийца не дождется! Обещаю! На его совести уже два преступления! А если деятельность «КОСА» связана с незаконными махинациями, то как знать, сколько в сумме преступлений на счету у убийцы. Поэтому предлагаю поехать с нами добровольно для дачи показаний. Вам это обязательно учтется.

Толмачевский вновь нехорошо на нас посмотрел.

– Учтется, – усмехнулся он. – Да, вы правы, деятельность «КОСА» во многом антизаконна, и я обязательно сделаю заявление по всем надлежащим пунктам. И… – Он внезапно сам себя оборвал, глядя куда-то вдаль, мимо нас, своими темными, восточными глазами. – И я вам обещаю. Я не стану сам вершить суд. Вы правы. Но я должен своими силами привести преступника в прокуратуру. Это для меня крайне важно. Не потому, что хочу облегчить себе наказание – моя песенка уже спета: и жизнь, и свобода для меня потеряли всякий смысл. Но я должен сам… Я согласен, суд должен состояться, потому что личность преступника требует суда и дело это вызовет огромный резонанс в обществе. Огромный. Посмотрим на все эти благовоспитанные сливки общества… – На губах Толамачевского появилась жесткая, змеиная ухмылка. Он явно что-то замышлял. Вано попытался тянуть время и отвлечь его, чтобы продумать наши дальнейшие действия.

– Скажите, Игорь Олегович, – начал он, – а, если бы Анна не была убита, вы бы так же продолжали заниматься грязными делишками?

Толмачевский в упор взглянул на Вано. Его взгляд стал задумчив.

– Откровенно? Впрочем, сегодняшний день я посвящу правде. Со мной это не часто случается. А точнее, случилось впервые. Я никогда не любил правды. Это привилегия нищих. Я всегда предпочитал роскошь, путь же к ней лежит через ложь. Но сегодня… За одну ночь я превратился в немощного старика. В одну ночь уместилась вся моя жизнь, прошлая и будущая. В одну ночь я по-настоящему осознал, что такое любовь, смерть, ненависть. Вы спросили, если бы не умерла Анна… Что ж, я отвечу. Я жил бы, как жил всегда. Лгал, притворялся, делал культ из вещей. Не любил людей. Презирал чувства. Впрочем… – Он безнадежно махнул рукой и повернулся к нам спиной: он не хотел, чтобы мы видели его слезы, его слабость.

Вано сделал последнюю попытку убедить Толмачевского назвать имя убийцы, хотя и не верил в успех:

– И все же, Игорь Олегович, вы должны назвать имя преступника. Мы можем сейчас же поехать с вами. Одному вам опасно туда ехать. Я прошу вас…

– Нет, – категорично отрезал он. – Это мое решение. Со вчерашнего вечера я не боюсь опасностей. И, поверьте, позднее я все объясню, абсолютно все. Мне терять нечего. Самое дорогое я уже потерял. Единственного человека, который любил меня, прощал мне абсолютно все. Она была удивительной женщиной! Она презирала ложь в отличие от меня. Она боролась с моей нечестностью и до конца дней не могла смириться с тем, что я такой. Но при этом любила… Кто еще мог любить меня?

– В таком случае… – Вано пожал плечами. – Мы обязаны вас задержать силой. У меня нет санкции на ваш арест. Но при сложившихся обстоятельствах это не имеет значения, и, если потребуется, я отвечу за самоуправство.

– Вы не имеете права, – холодно ответил Толмачевский.

– Может быть, – согласился мой друг, – но так же я не имею права вас отпускать: слишком велик риск. Уже убиты два человека: Стас Борщевсий и его бывшая возлюбленная – Анна.

Толмачевский схватился за голову.

– Вы не там ищете, господа. Запомните! Анна никогда не была любовницей Борщевского! И никогда не была замужем! Тем более за каким-то скульптором. Шерше ля фам! Ищите женщину! Но запомните: Анна здесь ни при чем! Пока я вам ничего более определенного сказать не могу. И хорошо, если вы обещаете… Мы поедем туда вместе. Я согласен. Тем более у меня нет выбора. Но в таком виде… Что бы ни случилось, я должен быть в прежней форме. Это крайне для меня важно.

Раскланявшись, он удалился в ванную, и мы услышали шум льющейся воды.

– М-да, – крякнул Вано. – Его последнее заявление довольно странное: Анна не была любовницей Стаса. Тогда кто же?

Я пожал плечами.

– Не думаю, что мы во всем должны доверять ему, хотя, похоже, он сегодня играет в правду. Но если не Анна, то кто же? И отец Стаса называл это имя. Не может же существовать две Анны?

– К твоему сведению, Анн вообще миллион. Но в этом случае… Кстати, что-то задерживается Толмачевский. Не утонул ли он? – мрачно предположил Вано.

И, только когда за окном послышался рев автомобиля, мы настороженно переглянулись. Седьмое чувство нам подсказывало: он не утонул! Наше седьмое чувство не ошиблось: мы бросились к окну и увидели, как темно-зеленый лимузин сорвался с места. Это была машина Толмачевского.

Ни в комнатах, ни в ванной никого не было. Только по-прежнему из крана лилась вода. Толмачевский ловко провел нас. Впрочем, обмануть таких идиотов, как мы, было несложно.

Нам ничего не оставалось, как позвонить Порфирию и выложить всю информацию. Теплилась слабенькая надежда, что, поскольку все милицейские посты будут осведомлены о данных лимузина, его где-нибудь остановят и управляющий не успеет добраться до нужного места. Но предчувствие мне подсказывало, что очередной трагедии не миновать, хотя гадать на ромашке не имело смысла.

Мы решили не прерывать расследования в ожидании чуда и, хорошенько поразмыслив, разойтись по делам. Как и условились вчера, Вано проверит список самоубийц, я – членов «КОСА», добровольно оставивших клуб. Встретиться условились в прокуратуре, в кабинете Порфирия. К этому времени многое должно проясниться.

– Ты веришь Толмачевскому? – спросил я Вано, когда мы подошли к метро.

– Моя профессия обязывает никому не верить, но интуиция подсказывает, что он настроен сказать правду. Он любил эту женщину.

– М-да… Все может быть… Меня очень тревожит, что он сел пьяный за руль. Как бы это…

– Меня тоже тревожит Толмачевский. Но не потому, что он пьян, тем более он фактически протрезвел за время нашего разговора. Да и водитель он опытный. Я боюсь, как бы этот факт не был использован против него.

– Ты хочешь сказать…

– Я пока ничего не хочу сказать, Ник, – резко перебил меня товарищ, нахмурив свои густые брови. – Но и сделать мы теперь ничего не в силах. Толмачевский несется на своем лимузине в нужное место. Главное теперь – чтобы он доехал. А если и не доехал, то только благодаря постовым, что бы ему не помешали другие лица, опасные…

Я промолчал. Я прекрасно понимал, что хочет сказать Вано. Толмачевский, конечно, может совершить убийство. Но более вероятным казалось то, что его уберут как опасного свидетеля.

На душе у меня было неспокойно. Попрощавшись, мы разошлись по адресам, одинаково моля Бога, чтобы наш поход оказался ненужным, страховочным, и веря, что все образуется и Толмачевский сумеет добраться до прокуратуры и все там рассказать. Но в глубине души каждый сомневался, что все будет так просто.

Я рассчитывал, что до обеда сумею проверить два-три адресата. Этого вполне достаточно, чтобы уловить закономерность ухода определенных лиц из «КОСА», если таковая имеется. Чтобы упростить задачу, я выбрал адреса людей, живущих недалеко друг от друга. Как правило, это были сынки и доченьки известных людей города, жившие в престижных районах.

Первым у меня в списке стоял Веня Апохалов. Я не горел желанием идти к нему в гости, поскольку мы никогда не питали друг к другу симпатии и он вряд ли встретит меня с распростертыми объятиями.

Это был абсолютно никчемный тип, при этом совершенно бездарный в отношении творчества, но с огромными претензиями на гениальность. Веня был на все сто уверен, что его имя войдет в историю, от этой уверенности ему жилось легко и славно. Он занимался всеми разновидностями искусства, а значит, не занимался ничем. Но писал пьесы, сценарии и стихи, рисовал и снимался в кино. Даже, по-моему, состоял в верхушке какого-то творческого союза. И везде его принимали как своего парня. Он не гнушался ни подлецов, ни завистников и со всеми пил на брудершафт. Его можно было повстречать на всех собраниях и во всех престижных тусовках. Никто толком бы не смог сформулировать, что он совершил такого выдающегося в жизни. Но благодаря его открытому, зачастую пьяному общению его так называемые друзья состряпали ему приличную рекламу и бесцветное, прыщавое, не запоминающееся лицо Вени до тошноты примелькалось на телевизионном экране, в результате чего все его знали и никто не задавался вопросом, кто он вообще такой.

Это был типичный гоголевский Хлестаков. Но, на мой взгляд, гораздо неприятнее. Хлестаков не претендовал на лучшее место под солнцем и не дрался за него. Веня же с помощью когтей продирался на Олимп всеми правдами и неправдами, подставляя всех и вся. Его мания гениальности вышла за нормальные пределы и переросла в болезнь.

Он выбрал довольно привычный ход – игру под сумасшедшего – и этим умел прикрывал свою никчемность. Я не знаю, что привело его в «КОСА», но только не трагедия жизни. Трагедию он прекрасно мог залить водкой или закусить анашой. Нет, в клуб, скорее всего, его завел очередной приступ гениальности: Веня смутно догадывался, что творческие личности время от времени испытывают депрессии и стрессы, и решил, что, следуя правилам игры, пришло время посетить «КОСА» и ему.

Впрочем, я шел к Вене Апохалову не для того, чтобы в очередной раз с ним сцепиться, как в былые времена, когда я сам имел несчастье крутиться в этих тусовках. Сегодня мне Веня был нужен для другого. Поэтому я спокойно нажал на кнопку звонка.

Было раннее утро, и я знал, что любого из своих бывших коллег запросто застану дома: работать с утра они не спешили, поскольку, как и подобает великим, творили исключительно по ночам. Правда, что они на самом деле делали ночью, только Господу Богу известно. Я не был Богом, поэтому решил не вдаваться в подробности.

Я оказался прав. Не прошло и часа, как дверь лениво отворилась и на пороге появился во всей своей незамысловатой красе Веня. Небритая рожа. Немытые бесцветные пакли. Мутные глаза. Я в который раз подивился: как можно убедить многих, в том числе уважаемых и по-настоящему талантливых людей, что это гений?!

Конечно, я знал, что собственное мнение в богемных кругах – вещь редкая и небезопасная. Но не настолько же, чтобы признать гением подвального типа, который даже метлой не в состоянии махать, не то что соответствовать высокому понятию духовности…

Апохалов стоял передо мной в широкой грязной рубахе, рваных джинсах и скалился кривыми зубами.

– О, какой сюрприз! Сам Задоров! – прошмякал он тонким голосом: у Вени к тому же была ужасная дикция, он имел дурную привычку глотать буквы и слова, что нисколечко не мешало ему сниматься в киношках.

– Привет, – сухо ответил я. – К тебе можно?

Он широко распахнул дверь.

– Безусловно! Ты даже кстати! Сегодня я прочту тебе новый шедевр! Сочинил ночью. Ты будешь в отпаде! Ей-Богу! Все торчали!

Все – это друзья Вени, которых я тоже имел честь лицезреть в захламленной комнате. Их было человек пять-шесть, и все лежали на полу, видимо, только продрав глаза, и таращились на меня непонимающе. До них не могло дойти, как можно подняться в такую рань и притащиться в гости. Честно говоря, скопление такого количества людей меня мало обрадовало, но выбора не было.

– О Задоров, – пропищала какая-то полуобнаженная девица, по-моему, подружка Вени. Стриженая, костлявая, с абсолютно незапоминающейся внешностью, она стоила Апохалова и была такой же дешевенькой актрисочкой с томным взглядом, в котором навеки застыла полная пустота.

Я не выдержал: приблизился к ней и целомудренно прикрыл голые плечи простынью не первой свежести до самого подбородка. Это был своеобразный вызов, и мне он был не нужен.

– А ты изменился, Задоров, – сощурил свои маленькие глазки Веня. – Недаром ты теперь нигде не снимаешься. Для таких, как ты, нет места под нашим горячим солнцем.

Девица пошленько хихикнула и пропищала:

– Ой, какой мальчик! Сама невинность! Милый, гении невинными не бывают.

«Скорее, они не бывают идиотами», – подумал я. Мне захотелось плюнуть и уйти, но я не имел права, поэтому молча стоял и выслушивал этот бред, пока не принял мудрого решения – пойти на перемирие, – и спокойно, почти дружелюбно произнес:

– У меня к тебе дело, Веня.

Веня страшно обрадовался, что к нему утром приходят по делу. Он в очередной раз почувствовал свою значимость и даже важно пригладил свои пакли ладонью, приняв, насколько это возможно, умный вид.

– Я тебя слушаю, Ник. – Он понизил писклявый голос.

Только было я собрался открыть рот, как он решил не упустить случая доказать мне, что он действительно гений. Я знал, что в глубине души он побаивается меня и немного уважает. Он понимал, что я вижу его насквозь, и всегда передо мной старался набить себе цену.

– Погоди, Ник, я хочу прочитать тебе свое произведение. Ты пойми, это крайне важно. Я мучался над ним. После многих бессонных ночей ко мне пришло озарение. Я думал, для чего мы живем. Наше существование… Оно бессмысленно и неверно. Хаотично и безнравственно. Но где-то далеко-далеко есть она – правда…

Я был приговорен и приготовился слушать.

Веня, как и подобает оригинальной личности, уселся на пол, скрестив по-турецки ноги, закурил и, выдохнув дым в потолок, выдержал паузу. И только потом принялся за чтение очередного шедевра. Насколько я понял, это называлось стихотворением. Правда, без рифмы и ритма. Оно было загромождено потоком бредовых слов, бредовых мыслей и бредовых интонаций, претендуя на бредовую же философию. Для его дружков это было, конечно, гениальным модерном – они слушали Веню с полуоткрытыми ртами, а в полутомном взгляде дешевой артисточки промелькнула нескрываемая гордость за своего парня.

Я уверен, что ни одного слова и ни одной мысли из этого шедевра никто не понял, но признаться в этом было бы величайшей глупостью. Никто не желал прослыть дураком. В другой обстановке и при других обстоятельствах я бы с удовольствием громогласно признал себя полным кретином, выразив непонимание. Но сегодня я шел на компромисс, поэтому, когда этот сумасшедший поток слов закончился, я широко улыбнулся, правда, плохо сыграв удивление и восхищение. Хотя моей плохой игры Веня не заметил, он всегда слышал и видел только себя и в ответ улыбнулся своими кривыми зубами, прошмякав:

– Я рад, что тебе понравилось, Задоров. Если бы ты примкнул к нашим тусовкам, ты бы многое в жизни выиграл. Я бы с такими людьми тебя познакомил! Ну, просто все гении!

Я прекрасно знал всех этих гениев, но в ответ вновь улыбнулся Вене.

– Как-нибудь в другой раз, Веня. А теперь давай выйдем на минуточку.

Краем глаза я заметил, как Веня, обернувшись к своим приятелям, безнадежно развел руками, и весь его вид говорил: мол, нечего делать, приходится уходить, без меня никак не обойдутся эти неудавшиеся актеры.

Мы зашли на кухню, по чистоте ничем не отличающуюся от комнаты. Веня мог бы, кстати, купаться в роскоши при его папочке. Но образ сумасшедшего героя не давал ему права на это, и Веня успешно играл роль безалаберного гения-бродяги, которому плевать на быт и вещи, хотя я прекрасно знал, что он понимает цену и быта, и вещей.

– Ну, так что, Задоров? – Веня дыхнул на меня сигаретным дымом. – Думаю, ты образумился и хочешь попросить меня, чтобы я замолвил словечко. Не скрою, трудно это будет устроить. Сам понимаешь, сейчас такой выбор гениальных, красивых актеров. А наш секс-символ Красновский! Одна улыбка чего стоит!

Я с тоской вспомнил вставную лошадиную челюсть секс-символа, но перечить Апохалову не рискнул.

– Веня, у меня к тебе парочка вопросов совсем другого рода. Я знаю, что ты посещал некий ночной клуб под названием «КОСА».

Веня удивленно на меня взглянул, а потом громко расхохотался.

– Уж не туда ли ты собрался, Задоров? Ну что же, рекомендую – бесплатная жратва и выпивка.

– Я в курсе, Веня. Но… Почему ты так быстро ушел оттуда?

– Потому что подыхать вовсе не собираюсь. – Веня хитро мне подмигнул. – Не скрою, меня привели туда глубокие страдания, полное отчаяние. Я искал в жизни смысл и не находил его.

В том же духе он изгалялся еще минуты три, я терпеливо ждал, когда он заткнется.

– Ну, хорошо, – выдохнул я, когда Веня высказался. – Но ты… Скажи, ты сам покинул «КОСА»? Или тебя просто попросили?

Он неопределенно пожал плечами.

– Я как бы толком не знаю. Пожалуй, и то, и другое. Мне уже там нечего было делать, поскольку на тот свет я не спешил, да и с неудачниками не люблю долго общаться. Я, ты знаешь, вхож в круги посолиднее. Ну, а администрация клуба… Они, в общем, поняли, что я уже вышел из глубокой депрессии, и мягко намекнули, что пора покинуть «КОСА». Я с удовольствием согласился. На фига мне там оставаться?

– Скажи, Веня… Может, тебе этот вопрос покажется странным. У тебя есть какая-нибудь коллекция?.. Ну, я не знаю, ценных марок, значков. Или просто очень дорогие старинные вещи? Скажем, картины, скульптуры? Что-нибудь такое, что позволило бы себе и твоим детям безбедно существовать многие годы?

Веня вытаращил на меняя глаза. Но тут же вспомнил, что он сам – оригинал, значит, оригинальные вопросы для него – само собой разумеющееся.

– Коллекция? Да нет, ничего такого. Я не боюсь, Задоров, что ты меня хочешь грабануть, поэтому точно скажу – нет. Хотя, сам знаешь, у моих родичей достаточно бабок. Но чтобы… Да нет. Отец покупал какие-то картины, но все они – жалкие копии. Так, для украшения интерьера. Он вообще мало смыслит в искусстве, для него главное – уют. А я, ты знаешь, не сторонник всякой мишуры. Художник не должен тратить жизнь на погоню за достатком. Непокой – вот удел настоящего творца. Да если честно, картинки про природу я ненавижу. Мне главное – скрытый смысл. Вот абстракционисты – это да!

Выслушивать лекцию про абстракционизм как оплот духовности я не собирался. Апохалов, точно, не лгал, говоря, что ценных вещей у него нет, и я тут же решил с ним побыстрее распрощаться. Все, что надо узнать, я узнал, а интеллектуальная беседа меня утомляла – я протянул ему руку. Он был безмерно счастлив, что оказался нужным по делу, поскольку дел у него самого не было никаких.

– Я слышал, что в «КОСА» произошло убийство, – сказал он, провожая меня до двери. – Ты, Задоров, наверно, решил поменять профессию? Что ж, приветствую. В любом случае – побывать в шкуре следователя полезно для творчества.

Значит, Апохалов догадался об истинном смысле моего прихода, но подробностей об убийстве я ему сообщать не собирался.

– Да ну, – махнул рукой Веня. – Думаю, криминала там быть не может. Клуб вполне благотворительный. А жратва какая! Если буду подыхать с голоду, вновь туда подамся. Лучше уж на тот свет уходить сытым, помирать с голоду – не оригинально.

– Думаю, тебе это не грозит.

Веня громко хохотнул, встряхнув своими слипшимися паклями.

– Но знаешь, Ник, они там все равно сволочи. По блату все делают, это точно. А еще называется справедливость! Сочувствие людям, стоящим одной ногой в могиле? Мол, перед смертью все равны? Брехня это!

Я резко остановился – одна моя нога, уже повиснув в воздухе, над порогом, повернула обратно.

– Ты о чем, Веня?

– Сколько ни просил вино «Реквием ночи», так, гады, и не дали. А мне говорили, что это классный, просто божественный напиток. Представляешь! Я пил какое-то красное, шипучее. Оно, конечно, тоже ничего. Особенно когда с похмела. Но все-таки не «Реквием ночи»…

Для меня эта информация была полной неожиданностью. Вот это да! Неужели все-таки Вано был прав и с вином дело нечисто? Или просто совпадение?

– Скажи, Веня, – ласково спросил я. – А кто еще пил это вино?

– Откуда мне знать? – Он пожал плечами. – Я не слежу за этими бездельниками. Но нашему столику подавали только красное. Это неоспоримый факт.

– Спасибо, Веня. – Я изо всей силы затряс руку Апохалова, и тот удивленно вытаращил на меня бесцветные глазки. Такой искренний прилив чувств с моей стороны по отношению к нему случился впервые.

– Да не за что, Ник. – На мгновение после моего порыва он стал даже более-менее настоящим парнем. – Ты, если что, заходи. Может, еще что вспомню. Хотя… – Он наморщил свой маленький лоб. – Хотя я завтра улетаю в Швейцарию. Ты знаешь, там мне должны вручить какую-то премию кинематографистов… Очень престижную премию. Ее вручают такие великие люди, как…

Это было выше моих сил. Веня неисправим. И я, не дав ему досказать, как великие люди гуляют по далекой Швейцарии, выскочил за дверь.

Мне еще предстояло проверить минимум три адреса, чтобы окончательно убедиться, случайно ли выгоняли людей из «КОСА». Именно тех, кто не имел ценных вещиц. И второе – важно было узнать, какое вино подавали в клубе этим людям. Или все же это случайность? Я допускал, что рожа Апохалова могла не понравиться. Но чтобы из-за этого лишить человека божественного напитка… Я поспешил по другим адресам, пока служители Аполлона не успели смыться на важные тусовочные встречи.

До обеда удалось проверить еще три адреса. Мне повезло: все бывшие члены «КОСА» были дома, поскольку до обеда ни у какого нормального артиста, художника, писателя, естественно, не могло быть дел. Единственным исключением на сегодняшний день был я.

Мою задачу облегчало то, что я всех более-менее знал. Я наведался к Красновскому – нашему секс-символу и другу Вени Апохалова. Он без конца улыбался мне лошадиной улыбкой и с нежностью проводил ладонью по своей прилизанной шевелюре. Я все пытался ему напомнить, что я не дурочка с мерой интеллекта «90х60х90». Наконец мне это удалось, и он удивился моим вопросам, поскольку решил, что я пришел к нему с поздравлениями по поводу его новой роли в фильме «Я обожаю тебя, малыш». О такой киношке я слыхом не слыхивал, хотя Красновский гордо мне сказал, что он уже успел завоевать миллион каких-то призов. Интересно, кто этот бред все-таки смотрит? А еще интереснее, кто выдает эти бредовые призы?

Секс-символ нашей страны совсем недавно покинул «КОСА», и поэтому беседовать с ним мне было проще. Покинул он клуб добровольно, поскольку в фильме «Я обожаю тебя, малыш» ему предложили главную роль – супермена – и времени задуматься о бренности жизни и о вечности у него, естественно, уже не оставалось. Но, как я понял из разговора, ему в свое время тоже намекнули покинуть «КОСА». Мол, пора и честь знать. Поумирал – и хватит, теперь ты в полном здравии.

Кстати, я был полностью солидарен с администрацией «КОСА»: психически здоровее парня, чем этот любующийся собой супергерой, было трудно представить. Он, как и подобает секс-символам, беспросветно туп и о каких-либо сложных вещах, конечно, думать был не в состоянии.

Тем не менее его история пребывания в «КОСА» была схожа с историей Вени Апохалова. Как и Веня, никаких ценностей и коллекций он не имел и поэтому вообще не представлял, что это такое. Его гораздо больше интересовали тряпки, машины и бабы. И вина «Реквием ночи» он тоже не пил, но по этому поводу особо не огорчался, ибо предпочитал красные вина белым: они полезнее для желудка, а здоровье свое Красновский чрезмерно берег. Когда же я поинтересовался, зачем ему здоровье в клубе самоубийц, он лошадино заржал, при этом заметив, что проживет еще по меньшей мере лет двести, а «КОСА» – это просто дань моде. Желание смерти, мысли о ней всегда были в моде у творческой интеллигенции.

Следующие два визита были приблизительно такими же: девицы, которых я имел честь посетить, сказали мне то же самое. Одна, молоденькая певичка, и вторая, пианистка, рассказали, что ушли из «КОСА» по собственной воле, которая случайно совпала с волей администрации. Ни ценных коллекций, ни ценных вещей они не хранили и вино в клубе пили исключительно красное, даже понятия не имели, что в «КОСА» подавали и другое.

Что ж, сегодняшнее утро для меня не прошло даром, и я мог уже составить примерную картину деятельности «КОСА». Но для этого требовались еще факты, которые должен добыть Вано, посетив родственников погибших.

И я поспешил в прокуратуру. Настроение у меня значительно улучшилось. Я надеялся, что господин Толмачевский давно дает показания, и, несомненно, он подтвердит наши подозрения. О своих сомнениях и страхах, посетивших меня после визита к Толмачевскому, я старался не думать, считая, что мои дурные предчувствия ошибочны.

Я бодро шагал по длинному узкому коридору, но, заметив, что дверь в кабинет Порфирия широко открыта, почуял недоброе. От следователя выскакивали какие-то люди, что-то громко обсуждая на ходу и размахивая руками. Я почти влетел в кабинет и сразу же увидел Вано – он едва мне кивнул и беспомощно развел огромными руками.

– Вот так, Ник. Упустили мы с тобой Толмачевского. Это моя вина.

Я от удивления широко раскрыл глаза.

– Сбежал, гад?

И только теперь заметил Порфирия: он так слился с кожаным креслом, что поначалу я не обратил на него внимания. Зато, когда он с грохотом встал, от меня не укрылось, что его маленькие глазки сверкают недобрым огнем.

– Как ты мог, Зеленцов! – обратился он к Вано, меня нарочито игнорируя. – Столько лет службы! И такой просчет! Ты же знал, что он собирается куда-то ехать! Почему не задержал его? Почему?

– Я бы на вашем месте себе сделал замечание, – не выдержал я, вступаясь за своего товарища. – Вы же не менее опытный сотрудник! Почему вы сразу не арестовали его? При чем тут железное алиби, если убийство совершено в его квартире?!

Порфирий мигом подскочил ко мне, пытаясь что-то крикнуть в мой адрес, но так и не крикнул, вспомнив, что он уравновешенный человек, чем всегда и гордился. Он просто оглядел меня с ног до головы, сощурив бусинки-глазки, и, как всегда, мягко и вежливо произнес:

– У нас новый сотрудник? Я вообще-то не давал распоряжений. Или вас послало Министерство внутренних дел? Молчите, молодой человек? В таком случае, я смею расценивать ваше молчание как молчание постороннего. И прошу удалиться.

– С вашего позволения, Юрий Петрович, я удаляюсь вместе с ним, – нахмурил густые брови Вано. – Задоров действовал по моей непосредственной просьбе, и его показания могут быть крайне полезны следствию.

– Прекрасно! Уважаю добровольцев! Они даже с жизнью прощаются добровольно. – Порфирий, недоговорив, махнул рукой. – Впрочем, на одного из них вы можете посмотреть. Думаю, это вам доставит удовольствие. Поехали со мной, и вы убедитесь, насколько скоротечна человеческая жизнь. И как легко можно избежать ответственности.

Я еще ничего не понимал, почему и устремил на Вано вопросительный взгляд.

– Так этот гад сбежал или нет?

– Сбежал, Ник. Сбежал на тот свет. И уже с того света нам его никогда не достать. Тем более – не заставить дать показания.

– О Боже! – только и мог я выдавить из себя. Толмачевский. Третья смерть. Круг замкнулся. И мы не знали, как выбраться из этого круга, потому что у нас не осталось свидетелей.

…До места трагедии мы ехали довольно долго: авария произошла за городом, на довольно пустынной дороге. Нам навстречу попалась только парочка автомобилей, несущихся на бешеной скорости, поскольку движение на этой узкой загородной дороге было слабое. Этим, видимо, и объяснялось, что о происшествии не сразу сообщили в милицию. А возможно, просто не хотели сообщать. Люди не любят выступать в качестве свидетелей. При любом, даже незначительном столкновении с блюстителями закона волей-неволей чувствуешь себя виноватым. А все предпочитают покой…

Поэтому о несчастном случае сообщили спустя много времени. Уже несколько часов машина, сорвавшаяся с дороги и взорвавшаяся на дне оврага, тлела на обгоревшей траве. Толмачевский, по видимости, успел выскочить на ходу, или его тело выбросило волной воздуха – это пока было не ясно. Во всяком случае, он не взорвался вместе с машиной, а лежал на довольно большом расстоянии от нее.

Постояв несколько минут возле сгоревшего лимузина и слушая, как Порфирий с экспертами и оперативниками обсуждал детали случившегося, мы наконец направились к трупу. Там уже находилась «скорая помощь», крутились врачи, судебные медики. Безусловно, о спасении жизни господина управляющего не могло быть и речи. Парень летел с огромной высоты. На огромной скорости. И погиб сразу, правда, успев испугаться, хотя, скорее всего, смерть наступила до его падения. От страха. И, если бы его лицо не было побито и изуродовано до неузнаваемости, я уверен, на нем бы застыл тот ужас, что и на лице мертвого Стаса.

Боже, как ко всему быстро привыкает человек. Я невольно усмехнулся, хотя это было некстати. Совсем недавно я не выносил даже вида похоронной процессии. И даже когда умер дядя, я оказался на кладбище в последние минуты. А теперь… Теперь я уже сравнительно спокойно рассматривал труп человека, с которым совсем недавно разговаривал. Теперь все мои чувства не имели смысла и ужас не заполнял меня. Неужели человек способен привыкнуть к самому страшному – к смерти? Нет, я к этому никогда не привыкну. Разве что стану по-взрослому смотреть на страшные вещи, которых нам в жизни, увы, не избежать.

Вано предложил мне сигарету, и я жадно затянулся.

– Ну, и что ты думаешь по этому поводу? – мрачно спросил он.

– Думаю, что мы законченные идиоты! – со злостью выкрикнул я.

– Ты прав, Ник. Но ничего уже изменить нельзя. Давай лучше подумаем о случившемся.

Подумаем о случившемся! Не знаю почему, но меня сегодня бесили все работники угро. Даже Вано. Столько прошло времени, а убийца спокойненько разгуливает на свободе, насвистывая веселую песенку о дурачках. Наверняка издали наблюдает за нами и мерзко хихикает в кулачок. Правильно делает! Есть над кем посмеяться! Он ловко обводит нас вокруг пальца. Перед нашим носом совершает одно убийство за другим. А мы, как полные придурки, носимся взад-вперед, попусту суетимся и ничего не делаем.

Толмачевского давно нужно было арестовать! Давно! Хотя бы для его же безопасности, ведь он явно представлял угрозу для преступника. А мы… Он нам откровенно сказал, что знает имя убийцы, а мы и палец о палец не ударили, чтобы задержать его!

Я резко развернулся и пошел прочь от этой суетящейся компании сыщиков. Я даже не оглянулся на выкрики Вано. Чушь какая-то! Невиновный человек сидит в тюрьме. По-прежнему погибают люди. А эти только и умеют, что установить время смерти и определить количество алкоголя в крови погибшего. На большее они, похоже, не способны.

Вано догнал меня на обочине дороги. Я уже успел тормознуть попутную машину, и Вано запрыгнул в нее вслед за мной. Автомобиль помчал нас в город. Раздражение мое постепенно стихало, к тому же я понимал, что не следует жалеть о прошлом, нужно просто не повторять своих ошибок и довольствоваться теми фактами, которыми мы располагаем на сегодняшний день.

– К какому они пришли выводу? – продолжая по инерции хмуриться, спросил я у товарища.

– Полное заключение будет сделано после проведения экспертизы, – тоже хмуро ответил он.

– Свидетелей происшествия, конечно, нет, – утвердительно сказал я, но все еще надеясь на чудо.

– Да, Ник. Нет. Ты же сам видел: дорога заброшенная, движение слабое. Машина могла слететь в пропасть, когда поблизости никого не было. Но, безусловно, угро сделает все, чтобы отыскать очевидцев. Может, кто и откликнется, —

– вяло предположил он, явно не рассчитывая на успех.

– Вано… – Я на секунду задумался. – А лично ты веришь в случайную гибель Толмачевского?

– Во что я верю, а во что нет – не имеет никакого значения. Пока мы располагаем, к сожалению, весьма неутешительными фактами. Толмачевский был сильно расстроен. К тому же – пьян. Мало того, он чувствовал свою вину в смерти Анны. В таком состоянии человек запросто мог не рассчитать скорости. Да мало ли чего он мог не рассчитать! И разбиться. Так что доказать, будто кто-то намеренно подтолкнул его к гибели, фактически невозможно. Доказать, что он покончил с собой, – еще как-то получится, если подтасовать факты. Но убийство…

– Я тебя лично спрашиваю, Вано. Ты сейчас не на весь мир вещаешь, чтобы соблюдать крайнюю осторожность в выборе слов. Ты просто ответь мне. Лично ты веришь в случайную смерть?

Вано тяжело вздохнул и устало посмотрел за окно автомобиля, где уже мелькали многоэтажные дома, крикливые витрины, пестрые зонтики и голые ветви деревьев. Мы въехали в суматошный, бестолковый наш город, которому никакого дела не было ни до нас, ни до наших забот, ни до того, что еще один человек из этого города сегодня погиб.

– Я верю в то же, что и ты, – наконец произнес Вано. – И так же, как и ты, отлично знаю, что кто-то был крайне заинтересован в смерти Толмачевского. Очень заинтересован, Ник. И трудно поверить, чтобы убийце постоянно так сильно везло. Скорее, он сам, собственными усилиями готовит свою удачу. Но я повторяю, Ник. Доказать что-либо подобное будет трудно, фактически невозможно. Даже если существует свидетель происшествия, он не сразу сообщит об аварии. Следовательно, мало надежды, что он откликнется позже. Конечно, можно предположить, что он в первую минуту испугался. Такое бывает. Но… Если что-то нечисто в этом деле и он это видел, нет гарантии, что он осмелеет теперь. Нет, Ник, он захочет жить спокойненько. Вот такие-то дела, дорогой.

– Мерзкие дела! – в сердцах выдохнул я. – Но Толмачевского не иначе, как убили. Это я знаю. И мне плевать, какое заключение подпишет Порфирий. Абсолютно плевать! Толмачевский был искренен, когда убеждал нас, что сегодня же предоставит все факты следствию. И он бы, несомненно, вел себя осторожно, будь даже тысячу раз пьян. Сегодня он дорожил своей жизнью, потому что для него было очень важно осудить убийцу. И уж тем более он не отправился бы на тот свет по доброй воле, не разоблачив преступника и не отомстив за любимую женщину.

Вано легонько похлопал шофера по плечу, и тот резко притормозил возле самого модного и престижного в столице ресторана «Плаза». Я недоуменно взглянул на своего товарища: насколько я знал, нужно было быть по меньшей мере директором банка или гражданином Эфиопии, чтобы посещать такие крутые заведения. Мы не были ни тем, ни другим, в карманах не густо, в рифму – пусто. К тому же у нас вообще не было повода для развлечений – победу на сегодняшний день должен праздновать убийца. И я во все глаза таращился на Вано, который упрямо тащил меня к «Плазе».

– «КОСА» днем прикрыта. И вообще после смерти управляющего, думаю, она закроется на какое-то время, а с нашей помощью, надеюсь, навсегда, – пояснил Вано.

– А что, Вано, кроме «КОСА» нет других заведений, которые бы больше соответствовали нашим пустым карманам? Обязательно нужно тащиться сюда?

– Может, и не нужно, но рискнуть не мешает, поскольку других зацепок у нас просто-напросто нет.

– Зацепок? – Я все еще не понимал.

– Этот ресторан частенько дарили своим присутствием Толмачевский с Анной. Он не любил встречаться с ней в клубе и предпочитал развлекаться в «Плазе». Помнишь, когда тебя саданула бронзовая богиня любви, ну, в квартире Василисы, они как раз тут были, в этом ресторане. Им тогда кто-то позвонил и от имени друг друга, назначил здесь свидание. Ну, вспомнил? Служащие ресторана подтвердили, что они здесь обедали в это время. Тогда я решил, что все было подстроено и телефонный звонок просто придуман. Но теперь… Во всяком случае, не помешает нам кое-что пронюхать о Толмачевском и о его подружке. К тому же нам с тобой нужно поговорить. Да и желудок давно кричит с голодухи.

– Интересно, что ты собираешься жрать? Предполагаю, что стакан воды из-под крана здесь обойдется тебе дороже, чем весь твой дневной рацион.

– А это мы еще посмотрим. – Вано хитро мне подмигнул. – Запомни, Ник. Люди, у которых совесть чиста, в таких местах не работают. Я не хочу сказать, что все они закоренелые воры и проходимцы, но в том, что их можно в любой момент уличить, – не сомневайся. Так что они не только стакан воды предложат, но еще в пояс поклонятся. И заставят повторить порцию утки, запеченной с яблоками. Под французское шампанское.

Честно говоря, мне не нравилось сочетание жирной утки со сладким шампанским, но с утра я ничего не ел и был согласен даже на это, хотя весьма сомневался и в стакане воды из-под крана. Но мои сомнения оказались напрасными: нас действительно встретили, как самых почетных гостей.

Навстречу выплыла крупная, пышная женщина лет сорока – сорока пяти. Невооруженным глазом был видно, что она частенько посещает наши валютки, предпочитая вещи от какого-нибудь западного портного, чьи модели рассчитаны на вкус наших не очень умных, но очень богатых женщин, способных тратить бешеные деньги на безвкусные тряпки.

Ее широкие бедра и осиную талию облегал костюм из искусственного ярко-зеленого щелка, волосы были уложены в огромную крашеную пирамиду. Стуча высоченными каблуками, она гордо прошествовала через весь зал, притормозив возле нас. Я чуть ли не с испугом взирал на нее снизу вверх. Вано чувствовал себя получше, поскольку был примерно одного роста с этой пирамидой. Он первым и начал разговор, улыбаясь ей беззубым ртом и при этом даже мило подмигивая. Такой неотразимости от своего товарища я не ожидал: насколько я заметил, он никогда не уделял должного внимания дамам, эта же громадина, очевидно, пришлась ему по вкусу.

– Иван Тимофеевич Зеленцов, – представился он и даже умудрился поцеловать ее пухлую руку, унизанную золотыми кольцами.

Она, как и подобает богатой солидной даме, вежливо и сдержанно улыбнулась и ответила хрипловатым голосом:

– Аделаида Петковская, директор «Плазы». Чем могу быть полезной, господа?

Вано без слов протянул ей красную книжицу, последнее время превратившуюся в палочку-выручалочку.

Но Пирамида на нее даже не взглянула.

– Уж вас-то я хорошо знаю, Иван Тимофеевич, – так же серьезно, сохраняя определенную дистанцию, ответила она. —

– Вы вели дело моего предшественника. И довольно удачно. Он действительно был крупным мошенником. Это непростительно для приличного человека и гражданина. И, безусловно, подрывает престиж самого популярного ресторана в городе.

Пирамида старалась держаться достойно. Она смотрела прямо в глаза, говорила спокойным ровным голосом, продумывая каждую фразу. Но я мог поклясться своей головой, что у нее давно рыльце в пушку и она выбрала роль надменной дамы в качестве собственной защиты. И, безусловно, в глубине души заискивала перед Вано, пытаясь ему угодить. Но делала это с блеском и чувством собственного достоинства, пытаясь показать, что ее совесть чиста.

– Могу я предложить вам в знак безмерного уважения и искренней радости по поводу посещения нашего ресторана лучший обед? Он состоит из оригинальных французских блюд. Эти блюда славятся во всем мире тонким вкусом и изысканным ароматом.

В конце своей душераздирающей речи она даже удостоила нас широкой улыбки, которую трудно было назвать обаятельной. Но Вано она безумно понравилась, и он в ответ галантно поклонился. Настолько галантно, насколько смог.

– Мы с удовольствием воспользуемся вашей любезностью и непременно отведаем ваши чудесные блюда. А в том, что они великолепны, я не сомневаюсь. Ведь рестораном владеет такая очаровательная женщина!

Да, Вано превзошел все мои ожидания. Неужели он ради куска жратвы так старается? А сколько красивых прилагательных в одном маленьком монологе! Не зря он столько времени посещал «КОСА», кое-чему его там успели научить.

А Пирамида даже чуть покраснела, на ее густо напудренном лице проступили розовые пятна, перебившие даже яркие румяна.

Нас усадили за самый удобный столик возле приоткрытого балкона. В зале было довольно тепло, и свежий осенний ветерок пришелся кстати. Обслуживала нас очаровательная девушка в такой короткой юбочке, что можно было вдоволь любоваться ее стройными ножками. А на небольшой сцене лохматый длинноволосый парень играл мелодичную музыку на рояле. Наверно, в нашу честь.

Сам ресторан был довольно уютен. Его интерьер напоминал лесные заросли. Высокие деревья в вазонах. Деревянные столики со стильными кривыми ножками и такими же деревянными высокими стульями, сиденья которых сделаны в виде пенька. Создавалось впечатление, что ты в лесу, на пеньке, под елью, решил перекусить на открытом воздухе и поболтать со своим старинным приятелем, заодно любуясь чистой голубой водичкой озерца, удачно устроенного в центре зала. Там плавали белые лилии. Да, теперь я понял, почему ресторан обожают иностранцы. Для них это типичная русская экзотика. Не хватает только скоморохов и большого лохматого медведя, танцующего под балалайку.

– Вообще-то иностранцам мы предлагаем типичную русскую кухню, – улыбнулась нам официанточка, таращась во все свои хорошенькие глазки почему-то именно на меня. Вано не привлек ее внимания, и она решила, что почетным гостем в «Плазе» являюсь именно я. Что ж, на ее месте я бы тоже отдал предпочтение моей персоне. Толстый пестрый свитер с оленями, в котором красовался Вано, никак не гармонировал с этим рестораном. – А для наших соотечественников мы готовим что-нибудь экзотическое, – продолжала объяснять официантка, аккуратно расставляя на столе блюда и кладя на колени каждому белую льняную салфетку, расшитую русским орнаментом. Затем она вновь посмотрела на меня. И хихикнула. – А я вас знаю. Вы – Никита Задоров. Я обожаю фильмы с вашим участием.

Я победоносно взглянул на Вано. Не одному ему пожинать лавры! Я тоже не простой парень. Все-таки приятно быть знаменитостью. Даже если это уже в прошлом.

Официантка поставила в центре стола графин с шотландским виски и удалилась. А мы, начисто забыв про то, что являемся почетными гостями, набросились на жратву и выпивку, как нормальные проголодавшиеся мужики, толком не врубаясь, что жуем.

– Похоже на лягушек, – наконец заключил Вано, словно всю жизнь питался этими прыгающими существами. – Но все равно вкусно!

– Главное – не вдаваться в подробности, из чего это приготовлено, и быть уверенным, что не отравишься.

– Не отравишься, Ник, – успокоил меня друг. – Видал, какая женщина? Шик!

– Ты про официантку? – специально поддразнил я Вано, прекрасно зная, о ком он говорит.

– Да ну! – махнул рукой товарищ. – Еще чего! Кожа да кости! Нет! Вот директорша – это да! Такая яркая! Аппетитная! Интересно, она замужем?

– Однако интересно! Вкус у тебя, Вано, что надо. Представляешь, ты – вдруг муж этой новогодней елки! Да вдобавок – директорши самого знаменитого ресторана. Каждый день обжираешься жареными лягушками, пойманными в наших болотах. А по вечерам обнимаешь необъятное! Ну и житуха! К тому же время от времени прикрываешь ее валютные махинации. И, как истинный джентльмен, спасаешь от тюрьмы.

– Ладно, Ник, – отмахнулся Вано, – в любом случае, меня понять проще: эту тетку видно издалека.

– Это уж точно. Мимо нее не пройдешь спокойно – наверняка заденет своим бедром.

– Ну, ладно тебе, Ник. Женщин оставим на десерт, а теперь обсудим, с чем мы остались.