Незнакомцы Кунц Дин

3

Вторник, 14 января

В половине восьмого утра во вторник отец Стефан Вайцежик, верный обещанию, данному накануне ночью Брендану Кронину во время их телефонного разговора, готовился выехать в Эванстон, по последнему известному адресу Кэлвина Шаркла, водителя-дальнобойщика, бывшего в то лето в мотеле «Спокойствие», но теперь почему-то вдруг отключившего свой телефон. В свете вчерашних жутких событий в Неваде было решено во что бы то ни стало связаться с остальными пострадавшими. Стоя в теплой кухне домика для священников, отец Стефан застегивал пуговицы пальто и поправлял свою круглую шапочку.

Отец Майкл Джеррано только что отслужил утреннюю мессу и сейчас намеревался позавтракать овсяной кашей и гренками. Но поспешные сборы настоятеля портили ему аппетит.

— Может быть, вы введете меня в курс дела, отец Стефан? — наконец не выдержал он. — Что творится с Бренданом? Ведь должен же я знать, хотя бы на случай... ну, на случай, если с вами что-нибудь случится.

— Со мной ничего не случится, — уверенно произнес отец Вайцежик. — Господь не для того сподобил меня пятьдесят лет учиться жизни, чтобы меня убили как раз тогда, когда я могу сделать для церкви самое полезное дело из всех, что я делал.

— Вы всегда так... — покачал головой Майкл.

— Всегда так непоколебим в своей вере? — улыбнулся отец Вайцежик. — Безусловно. Полагайся на Бога, Майкл, и он не подведет тебя.

— Честно говоря, — рассмеялся Майкл, — я хотел сказать, что вы всегда упрямы, как баран.

— Какая дерзость! Каково же мне выслушивать такое от собственного помощника! — воскликнул отец Стефан, обматывая толстым белым шарфом шею. — Следите за собой, святой отец! Скромность, покорность, трудолюбие, как у мула, и выносливость рабочей лошади — вот что требуется от младшего священника! Я уже и не говорю о безусловном трепетном почтении к своему настоятелю!

— Именно так, если настоятель — старый богобоязненный пень, избалованный лестью прихожан... — ухмыльнулся Майкл, но телефонный звонок помешал ему закончить тираду.

— Если спросят меня, то я ушел, — подсказал отец Стефан.

Он натянул перчатки и направился было к двери, но Майкл окликнул его, протягивая трубку:

— Это Уинтон Толк, — пояснил он, — тот самый полицейский, которому Брендан спас жизнь. Похоже, с ним едва ли не истерика. Он хочет говорить с Бренданом.

Стефан взял трубку и представился.

— Я непременно должен поговорить с Бренданом Кронином, — кричал Уинтон Толк. — Дело крайне срочное!

— К сожалению, он в отъезде, — объяснил отец Стефан. — Сейчас он в другом конце страны. А в чем дело? Я могу чем-то помочь?

— Кронин, — с дрожью в голосе повторил Толк, — понимаете, происходит нечто странное. Он что-то сделал такое, чего я не могу объяснить! Боже, я сойду с ума! Мне нужен Брендан, срочно!

— Я уверен, что смогу быть вам полезен, — сказал отец Стефан. — Где вы находитесь, Уинтон?

— На дежурстве, скоро заканчиваю. Ну и ночка сегодня выдалась: поножовщина, стрельба. Ужас! А потом... Послушайте, я хочу, чтобы сюда приехал Кронин, он должен все это объяснить, немедленно!

Отец Вайцежик с трудом выяснил адрес и бегом кинулся к машине. Спустя полчаса он уже был возле убогого шестиэтажного здания в одном из бедных кварталов города. Остановив машину на углу дома, он прошел мимо забивших весь город полицейских автомобилей и спецфургона, из которого доносились обрывки переговоров с диспетчерской, и, выяснив у двух следивших за порядком полицейских, где произошло несчастье, толкнул дверь с заклеенным изоляционной лентой треснутым стеклом.

Стены мрачного подъезда облупились и давно нуждались в ремонте. Поднявшись по грязной лестнице на третий этаж, отец Вайцежик очутился перед распахнутой дверью в квартиру семьи Мендоза и замер на пороге: внутри все было забрызгано кровью. Пятна и брызги крови были на полу, на бежевом диване, на кофейном столике, на абажуре лампы и на ковре. В стене чернели четыре дырки от пуль.

Зрелище казалось ужасным еще и потому, что не залитая кровью часть жилища Мендоза просто поражала своей аккуратностью и чистотой. Несмотря на скромный достаток, вынуждавший семью снимать квартиру в квартале бедных, здесь царили уют и порядок. Все блестело и сияло, словно бросая вызов оставшимся за порогом замусоренным улицам, загаженным парадным и заплеванным лестничным клеткам.

Отец Стефан снял шапочку и вошел в общую комнату, перегороженную на две половины сервировочной стойкой. Помещение было переполнено полицейскими в форме и в штатском и экспертами, всего их было не менее дюжины. Священника удивило странное поведение людей: несмотря на то что многие уже явно завершили свою работу, никто не спешил уйти. Разговаривали все почему-то шепотом, и вид у всех был таинственный.

Практически работал лишь один детектив: сидя за обеденным столиком рядом с женщиной лет сорока с лицом мадонны, он задавал ей вопросы, записывая ответы в протокол. Женщина, по всей видимости, миссис Мендоза, пыталась отвечать более-менее связно, но ей это плохо удавалось, она то и дело поглядывала на мужчину, приблизительно ее возраста, скорее всего супруга, отрешенно расхаживающего взад и вперед по комнате с ребенком на руках. Это был миловидный мальчик лет шести с густыми черными волосами, которые отец постоянно поглаживал, успокаивая сына и убеждаясь сам, что тот жив и самое страшное не случилось. Видно было, что оба они только что пережили сильнейшее потрясение.

— Отец Вайцежик? — спросил один из одетых в патрульную форму полицейских, и все его коллеги тотчас же замолчали. Отцу Стефану никогда раньше не доводилось видеть такое выражение на лицах устремивших на него свои взоры людей: казалось, они ждали от него какой-то волшебной фразы, которая пролила бы свет на тайны бытия и загадку смысла жизни.

«Что здесь происходит?» — с тревогой подумал отец Стефан.

— Прошу вас пройти со мной, — сказал полицейский.

Стягивая на ходу с рук перчатки, отец Вайцежик прошел следом за ним в уютную спальню, где увидел сидящих на кровати Уинтона Толка и его напарника по дежурству. Затем провожатый вернулся в жилую комнату, притворив за собой дверь.

Толк сидел, упершись локтями в колени и спрятав лицо в ладонях. При появлении отца Вайцежика он даже не поднял голову, чтобы поздороваться.

Второй полицейский вскочил с кровати и назвал свое имя: Пол Армс. Как и предполагал отец Стефан, это был напарник Уинтона.

— Мне думается, Уинтон вам все сам расскажет, — растерянно пробормотал он. — Не буду вам мешать. — И он тоже вышел из спальни.

Спальня была совсем крохотной, в ней едва помещались кровать, тумбочка, трюмо и стул. Отец Вайцежик развернул стул и сел лицом к Уинтону, почти касаясь его коленей своими.

— Что случилось, Уинтон? — спросил он, разматывая шарф.

Толк поднял голову, и отец Вайцежик вздрогнул, увидев выражение его лица. Он ожидал прочитать на нем усталость, следы пережитого потрясения, смятение, но ничего этого не было и в помине! Это было лицо веселого и едва ли не опьяненного восторгом человека, но одновременно и слегка обескураженного и напуганного чем-то, что мешало ему целиком предаться веселью.

— Скажите, святой отец, кто такой Брендан Кронин? — со странной дрожью в голосе произнес Уинтон. — Что он такое?

Отец Стефан немного поколебался, но потом все-таки уверенно ответил:

— Священник.

— А нам сказали совсем другое, — покачал головой Уинтон.

Тяжело вздохнув, отец Стефан кивнул в знак согласия, после чего рассказал, как Брендан вдруг перестал верить в Бога и ему назначали не совсем обычное лечение, сперва в виде работы санитаром в больнице, а потом сопровождающим полицейских патрулей.

— Вам с напарником специально не сказали, что он священник, чтобы вы не относились к нему иначе, чем к простому человеку, — пояснил отец Вайцежик. — А кроме того, я сам не хотел ставить его в неловкое положение.

— Падший священник, — растерянно пробормотал Уинтон.

— Не падший, — уверенно поправил его отец Стефан. — Заблуждающийся. Со временем он вновь обретет веру.

— Но как он исцелил меня, когда меня продырявили? — сверля отца Вайцежика глазами, спросил чернокожий полицейский. — Как он совершил это чудо? Как?

— Почему вы считаете это чудом? — насторожился отец Стефан.

— В меня дважды выстрелили в упор, прямо в грудь. А через три дня я вышел из больницы. Три дня! Спустя десять дней я готов был выйти на работу, но мне дали еще две недели побыть дома. Врачи болтали что-то насчет моего крепкого здоровья, особых свойств закаленного организма, но похоже было, что они хотят убедить в этом не столько меня, сколько самих себя. Сам-то я, честно говоря, думал, что мне просто крепко повезло. Неделю назад я приступил к работе, и вот... теперь случилось кое-что еще. Взгляните! — Уинтон расстегнул рубашку, снял ее и задрал майку, обнажив грудь. — Куда подевались шрамы?

Отец Вайцежик вздрогнул и даже подался вперед от изумления, чтобы получше рассмотреть то место, где должны были быть следы ранения. Грудь Уинтона Толка была совершенно гладкой. Точнее, на месте входных отверстий остались лишь два маленьких, величиной с монетку, пятнышка. Следы от швов можно было разглядеть только при очень тщательном осмотре. Ни припухлости, обычной при тяжелых ранениях, ни ярких рубцов тоже не было видно, остался лишь тонкий светло-розовый шрам, заметный исключительно благодаря темно-шоколадному цвету кожи.

— Я видел у других ребят следы от старых пулевых ранений, — сказал Уинтон Толк с едва заметной дрожью в голосе. — Это были грубые, толстые, жуткие шрамы. Невозможно получить две пули 38-го калибра в грудь, перенести хирургическую операцию и спустя всего три недели выглядеть так, как я. Такое вообще невозможно!

— Когда вы в последний раз показывались врачу?

Уинтон дрожащими руками начал застегивать рубашку.

— Я был у доктора Зоннефорда на прошлой неделе. Тогда он еще не вынимал нитки, и грудь была сплошное месиво. Шрамы рассосались четыре дня назад. Клянусь, святой отец, если подольше постоять перед зеркалом, можно увидеть, как они исчезают прямо на глазах! Я много думал о нашем разговоре в больнице на Рождество, — судорожно вздохнул Уинтон, справившись наконец с пуговицами. — И чем больше я думал, тем больше обнаруживал странностей в вашем поведении. Вы говорили не совсем понятные вещи, задавали необычные вопросы, и все это навело меня на удивительные мысли... Вот что мне важно знать в первую очередь: Брендан Кронин когда-нибудь исцелял кого-нибудь еще?

— Да, — ответил отец Вайцежик. — Это был не такой тяжелый случай, как у вас, но он имел место. Я не могу, к сожалению, углубляться в подробности. Но ведь вы не только из-за этого позвонили мне, Уинтон. У вас был такой взволнованный голос. И все эти полицейские в этом доме... Что здесь произошло?

Широкое лицо Уинтона на мгновение озарилось улыбкой, тотчас же сменившейся столь же мимолетной гримасой мистического ужаса. Сильное душевное волнение чувствовалось и в его голосе.

— Мы были на маршруте, я и Пол. Нас направили вот по этому адресу. Приезжаем сюда и обнаруживаем обезумевшего от наркотиков парня. Совсем еще сопляк, шестнадцать лет, а уже сел на иглу. От этой дряни у него совсем поехала крыша. Выясняем, что его зовут Эрнесто, он племянник миссис Мендоза, сын ее сестры. Приехал пожить у них всего неделю назад, потому что родная мать с ним больше не справляется. Мендоза — славные люди. Вы заметили, какой у них в квартире порядок?

Отец Вайцежик кивнул.

— Они пытались взять парня в твердые руки, помочь ему стать нормальным человеком. Но такого трудно переделать, святой отец. Его уже ничем не проймешь. Этот Эрнесто уже имел шесть приводов, он был на учете в полиции. Короче, мы приезжаем по вызову сюда, и что мы видим? Парень совершенно голый, орет как ненормальный, глаза вылезли на лоб. Представляете?

Уинтон тяжело вздохнул, живо представив себе весь этот ужас, и продолжал:

— В общем, Эрнесто схватил Гектора, этого мальчугана, которого вы, наверное, видели, когда входили, повалил его на диван и приставил ему к горлу шестидюймовый нож. Мистер Мендоза совершенно потерял рассудок, заметался, не зная, то ли пытаться отнять у Эрнесто нож, то ли нет. Эрнесто визжит, втолковать ему что-либо невозможно, мы держим его на прицеле, потому что с наркоманом, у которого в руках нож, шутки плохи, но не стреляем, пробуем его урезонить или отвлечь от ребенка. И нам это почти удается, но внезапно Эрнесто делает резкое движение и одним взмахом перерезает Гектору горло! Кровь брызжет фонтаном во все стороны, разрез глубочайший, от уха до уха, страшно глядеть. Эрнесто заносит нож над головой Гектора — и мы стреляем, уже не помню сколько раз, он падает на мальчика, мы его оттаскиваем в сторону, он мертв, Гектор едва дышит, хрипит, пытается зажать ручонкой рану, у него закатываются глазки...

Уинтон перевел дух, зябко передернув плечами, и уставился в окно.

Сердце отца Вайцежика учащенно забилось, но уже не из-за описанного Уинтоном кошмара, а в предчувствии его чудесной, как уже догадался священник, развязки.

Глядя в окно, Уинтон продолжал рассказывать дрожащим от волнения голосом:

— При таких ранениях никакую первую помощь оказать нельзя, святой отец. Перерезаны артерии, вены, кровь остановить невозможно, на шею жгут не наложишь. Короче, дело дрянь. Я стою перед мальчиком на коленях и вижу, что он умирает, с такой раной больше двух минут не живут. Я знаю, что помочь ему не смогу, но он такой маленький, мне его так жалко, что я невольно зажал руками эту ужасную рану на горле, чтобы хоть как-то остановить кровь, оттянуть смерть. Я был разъярен творящейся несправедливостью, я не хотел, чтобы этот ребенок умер вот так нелепо, чтобы он вообще умирал, и тогда...

— И тогда он неожиданно исцелился, — тихо сказал отец Вайцежик.

Взгляды полицейского и священника встретились.

— Да, святой отец. Он исцелился. Он захлебывался собственной кровью, секунды отделяли его от смерти, но он исцелился. Я даже не понял, что происходит, ничего особенного не почувствовал, просто держал на его горле руки. Разве не странно, что я ничего не почувствовал? И только когда кровь вдруг перестала сочиться сквозь мои пальцы и мальчик закрыл глаза, я закричал, подумав, что он умер: «Нет! О Боже, нет!» — и убрал от горла Гектора ладони. И в этот момент я увидел, что рана... рана закрылась. Она все еще выглядела ужасно, на месте разреза алел страшный рубец, но это был рубец! Края раны сами собой стянулись!

На глаза Уинтона навернулись слезы. Он не мог говорить. Но это были слезы радости, чистой, дикой, безграничной радости. Уинтон не выдержал этого прилива счастья и разрыдался.

Со слезами на глазах отец Вайцежик протянул ему руки.

Уинтон крепко сжал их и, не выпуская из своих ладоней, продолжал:

— Пол, мой напарник, увидел, что происходит. Увидели и супруги Мендоза. К нам на помощь прибежали еще двое патрульных, они тоже все видели. Тогда я снова положил руки на горло Гектора, на этот жуткий рубец, и пожелал, чтобы он ожил, как ожил я в кафетерии, когда надо мной, фактически уже мертвым, вот так же склонился Брендан. Я представил себе, как в последние дни заживали шрамы на моей груди, и понял, что между моим исцелением и тем, что теперь происходит, есть какая-то связь. Спустя минуту мальчик открыл глаза и улыбнулся мне! Видели бы вы эту улыбку, святой отец! Я отнял руки, рубец был на месте, но он посветлел. Мальчик сел и позвал маму, и тут я не выдержал. — Уинтон умолк, судорожно глотая воздух. — Миссис Мендоза отнесла Гектора в ванную комнату, сняла с него окровавленную одежду, выкупала его, а в это время в квартиру подъезжали все новые и новые люди из нашего управления. Все хотели собственными глазами увидеть чудо. Слава богу, что пока еще о нем не пронюхали репортеры!

Некоторое время оба молча смотрели друг на друга, потом отец Стефан спросил:

— Вы не пытались вернуть к жизни Эрнесто?

— Пытался, — сказал Уинтон. — Я приложил руку к его ранам, но это не помогло, святой отец, он уже был мертв. Гектор все-таки еще был жив, а Эрнесто умер сразу.

— Вы не заметили на ладонях каких-нибудь странных знаков? Красных колец или припухлости?

— Нет, ничего подобного я не заметил. А что это за кольца?

— Я не знаю, — ответил отец Вайцежик. — Но они появлялись на ладонях Брендана, когда... когда происходили подобные вещи.

Они снова помолчали, затем Уинтон спросил:

— Брендан... то есть отец Кронин — святой?

— Он просто хороший человек, — улыбнулся отец Вайцежик. — Но он не святой.

— Тогда как же он исцелил меня?

— Этого я тоже точно не знаю. Но, несомненно, это проявление божественной силы.

— Но как Брендан передал мне свою способность исцелять людей?

— Не знаю, Уинтон. Возможно, что он вообще не передавал ее. Может быть, это Господь Бог действует через тебя; сначала через Брендана, а теперь вот через тебя. Он почему-то сделал вас своими избранниками.

Уинтон наконец отпустил руки отца Стефана. Он поднес к глазам ладони и взглянул на них:

— Нет, эта сила все еще во мне, я это чувствую. И это не только целительная сила... Это нечто большее.

— Нечто большее? Что вы хотите сказать? — изумился отец Стефан.

Уинтон наморщил лоб.

— Я и сам пока не знаю. Все это так непривычно, так странно. Но я чувствую, что со временем эти новые способности проявятся во мне. Отец Кронин что-то сделал со мной, я стал другим!

— Уинтон, не думайте, что в этом есть что-то дьявольское или опасное. Это исключительно доброе явление. Подумайте, ведь вы спасли жизнь Гектору. Вспомните, что вы чувствовали, когда на ваших глазах к нему возвращалась жизнь. Мы участвуем в божественном таинстве, Уинтон, и нам не надо познать его, пока Господь не позволит это нам. Я хотел бы взглянуть на Гектора, проводите меня к нему, Уинтон.

— Святой отец, я пока еще не готов выйти к людям, хотя и хорошо знаю их всех. Я хотел бы побыть еще немножко здесь. Вы вернетесь?

— У меня есть еще одно неотложное дело, Уинтон, мне нужно ехать. Но я найду вас непременно, в ближайшее же время. Вы можете не сомневаться. А если я вам понадоблюсь, позвоните мне в церковь.

Когда отец Стефан вышел из спальни в общую комнату, там снова воцарилась тишина. Полицейские и технические эксперты уступали ему дорогу, пока он шел к столу, за которым на коленях у матери сидел маленький Гектор, с довольным видом откусывая от плитки шоколада с миндалем.

Мальчик был совсем маленький, хрупкий не по возрасту, но по его блестящим умненьким глазкам отец Вайцежик понял, что потрясение и потеря крови не сказались на его мозге. Самое же удивительное было то, что потерянная кровь была каким-то чудесным образом восполнена, что делало его исцеление даже более загадочным, чем в случае с самим Уинтоном Толком. Получалось, что полицейский обладал даже большей силой, чем Брендан.

— Как ты себя чувствуешь, Гектор? — наклонившись к мальчику, спросил священник.

— Нормально, — застенчиво ответил тот.

— Ты помнишь, что с тобой случилось?

Гектор облизнул перепачканные шоколадом губы и сказал:

— Нет!

— Тебе нравится шоколадка?

В ответ мальчик кивнул головой и предложил отцу Вайцежику откусить кусочек.

— Спасибо, Гектор, но это все для тебя, — улыбнулся тот.

— Мама может и тебе дать шоколадку, только ты не роняй на пол, это очень плохо! — сказал мальчик.

— Он действительно ничего не помнит? — спросил Стефан миссис Мендозу.

— Да, святой отец, — перекрестившись, ответила она.

— Вы звонили отцу Найло, настоятелю вашей церкви? — спросил отец Вайцежик.

— Нет, святой отец, я не знала, стоит ли это делать...

Отец Вайцежик взглянул на стоявшего рядом с женой мистера Мендозу:

— Непременно позвоните отцу Найло, расскажите, что здесь произошло, и попросите его срочно приехать. Скажите ему, что я не смогу его дождаться, но обязательно поговорю с ним позже. Скажите ему, у меня есть что ему рассказать...

Мистер Мендоза поспешил к телефону. Отец Стефан взглянул на одного из детективов и спросил:

— Вы сфотографировали рану на горле у ребенка?

— Да, сэр, — кивнул детектив, — это стандартная процедура. — Он нервно рассмеялся и добавил: — Хотя, впрочем, на этот раз случай сам по себе явно нестандартный.

— Значит, у вас будут фотографии, чтобы подтвердить это, — сказал отец Вайцежик. — Мне кажется, это потребуется, потому что шрама скорее всего вообще не останется. — Он вновь обернулся к мальчику: — А сейчас, Гектор, если не возражаешь, я хотел бы потрогать твое горлышко.

Мальчик опустил руку с шоколадкой.

Дрожащей рукой отец Вайцежик осторожно провел по огненному рубцу на шее у ребенка. Когда пальцы священника нащупали четкий пульс, сердце его дрогнуло: он был свидетелем торжества жизни над смертью, удостоившись чести убедиться в истинности символа веры и церкви: «Смерти не будет, ибо дарована будет вам жизнь вечная». На глазах священника выступили слезы.

Когда он наконец отнял руку от шеи мальчика и распрямился, один из полицейских спросил его:

— Что все это значит, святой отец? Что происходит?

Стефан обвел взглядом собравшихся: теперь их уже было не менее двадцати человек. На их лицах он увидел горячее желание уверовать, но не в постулаты какой-либо церкви, а в нечто, превосходящее по величию и чистоте человечество, тягу к духовному перевоплощению.

— Что все это значит? — снова спросил один из них.

— Что-то происходит, — ответил отец Вайцежик. — Здесь, где-то в другом месте. Происходит нечто великое и удивительное, и то, что случилось с этим ребенком, — часть происходящего. Я не стану утверждать, что знаю, как объяснить все это, или свидетельствовать, что мы с вами видели деяние рук Божьих, хотя в глубине души и верю, что именно так оно и есть. Взгляните лучше на Гектора, сидящего на коленях у своей матери и жующего шоколад, и вспомните, что предвещал Господь: «И смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло». И я всем сердцем верю, что все прежнее обязательно пройдет. А сейчас мне нужно идти, меня ждет неотложное дело.

К удивлению отца Вайцежика, все расступились, давая ему дорогу и больше не задавая вопросов, — быть может, потому, что в отличие от его объяснений исцеление Гектора не вызывало у них сомнений, а было совершенно очевидным и само по себе говорило о многом, пожалуй, даже и о том, чего они еще не могли понять. Некоторые пожимали ему на прощание руку или плечо, переполненные не столько религиозным восторгом, сколько чувством общности духа. Стефан не мог не ответить им тем же, испытывая глубочайшее ощущение единства человечества, чувствуя потребность передать им свою уверенность в их великом предназначении.

* * *

В Бостоне в десять часов утра Александр Кристофсон, бывший сенатор США и посол в Великобритании, бывший директор ЦРУ, а ныне пенсионер, читал утреннюю газету, когда ему позвонил его брат Филип, антиквар из Гринвича, что в штате Коннектикут. Разговор между братьями продолжался не более пяти минут и не касался, казалось бы, никаких важных проблем, но имел секретный подтекст. Заканчивая его, Филип будто невзначай бросил:

— Да, кстати, утром я разговаривал с Дианой. Ты ее помнишь?

— Конечно! — откликнулся Александр. — Как у нее дела?

— У нее все те же проблемы. Тебе они могут показаться, однако, слишком скучными. Но она передает тебе привет. — Затем он порекомендовал брату две новые книги, которые ему могли бы понравиться, и пожелал всего хорошего.

«Диана» было условное слово, которое означало, что Филипу звонила Джинджер Вайс и что ей нужно переговорить с Александром. После их встречи на похоронах Пабло эта блондинка с ее необыкновенными серебристыми волосами почему-то ассоциировалась у Александра Кристофсона именно с Дианой, богиней Луны. Попрощавшись с Филипом, Александр сказал своей жене Елене, что хочет прогуляться и заодно купить пару новых романов, которые ему порекомендовал брат.

Он и в самом деле отправился на прогулку, но, прежде чем купить книги, зашел в телефонную будку и перезвонил в Гринвич, чтобы узнать номер телефона, который оставила Джинджер Вайс.

— Она сказала, что это телефон-автомат в Элко, в Неваде, — пояснил Филип, продиктовав номер.

Когда Александр позвонил по указанному номеру, Джинджер Вайс ответила не сразу — в трубке раздалось пять гудков, прежде чем он услышал ее голос.

— Извините, — произнесла она в свое оправдание, — я была в машине. Здесь очень холодно.

— Что вы делаете в Неваде?

— Если я вас правильно поняла на похоронах Пабло, вы не хотели, чтобы я отвечала на подобные вопросы по телефону.

— Верно. Чем меньше я буду знать, тем лучше. Что вы хотели спросить?

Она объяснила, в самых общих чертах, что вышла на других людей, имеющих такие же проблемы с памятью, что и она, и попросила его, как специалиста по промыванию мозгов, уточнить, действительно ли ввести в память комбинированную легенду гораздо сложнее, чем полностью выдуманную, без всяких элементов реальности. Он заверил ее, что именно так оно и есть.

— Мы тоже так решили, — с облегчением вздохнула Джинджер. — Но для меня было важно знать ваше мнение. Значит, мы на верном пути. Теперь вот еще что: я хотела бы попросить вас раздобыть для нас важную информацию. Нам нужно знать все о полковнике Леланде Фалькирке, офицере из элитарного подразделения ОРВЭС. Кроме того, мне...

— Минуточку, Джинджер! — перебил ее Александр, нервно озираясь по сторонам на прохожих, словно он уже попал под наблюдение или даже намечен к ликвидации. — Если вы помните, я сказал на кладбище, что обещаю вам только совет или, на крайний случай, общую информацию о технике контроля над сознанием. Однако я предупредил, что не стану ввязываться ни в какие опасные дела. Ведь я же четко объяснил свое положение.

— Но ведь у вас наверняка остались влиятельные друзья...

— Вы, наверное, не расслышали, Джинджер. Я не намерен активно содействовать разрешению ваших проблем. Я просто не могу себе этого позволить, это для меня слишком рискованно.

— Послушайте, я ведь не прошу вас раскопать для меня сверхсекретную информацию. Мы на это и не рассчитываем, — продолжала она, словно бы не понимая его. — Мне нужны голые факты о полковнике Фалькирке, обычные сведения из его послужного списка. Это необходимо, чтобы составить о нем какое-то представление, знать, чего от него следует ожидать...

— Прошу вас, Джинджер, я...

— Мне еще нужна информация о специальном хранилище «Скала Громов», находящемся в округе Элко.

— Нет! — отрезал Кристофсон.

— Оно считается самым обычным подземным хранилищем, — гнула свою линию Джинджер, — и вполне возможно, что оно и являлось таковым долгое время, но у меня возникли подозрения...

— Доктор, я не смогу вам ничем помочь.

— Полковник Леланд Фалькирк и специальное хранилище «Скала Громов». Много нам и не требуется, только самые общие сведения. Поговорите со своими старыми друзьями, со мной можете связаться либо через доктора Джорджа Ханнаби из Бостона, либо через отца Стефана Вайцежика, священника из Чикаго. Запишите номера их телефонов. Они в курсе всех дел.

— Доктор, — еле сдерживался Кристофсон, пытаясь унять дрожь в руках. — Я уже жалею, что вызвался оказать вам даже самую скромную помощь. Я старый человек, который боится умереть раньше времени.

— Помнится, вас также тревожили и грехи, совершенные вами во имя служебного долга, — напомнила она ему его же слова. — Вот я и подумала, что вы можете захотеть как-то загладить их. Помощь нам будет своего рода искуплением ваших прошлых реальных и воображаемых грехов, мистер Кристофсон. Так вы записали номера телефонов?

— Нет. Если вас будут спрашивать, запомните, что я сказал вам «нет», решительное «нет».

— Да, кстати, была бы вам весьма признательна, если бы вы смогли что-нибудь сообщить мне уже в ближайшие шесть-восемь часов. Я понимаю, что это совсем не просто, но ведь мне нужна всего лишь общая, а не секретная информация, — как ни в чем не бывало добавила Джинджер.

— До свидания, доктор, — решительно отрезал он.

— С нетерпением жду вашего звонка, — сказала она.

— Вы его не дождетесь.

— Привет, — бросила она и повесила трубку.

— О боже! — воскликнул Кристофсон, яростно швыряя трубку на рычаг.

Она, конечно, привлекательная, умная и сильная женщина, подумал Александр, но эта ее абсолютная уверенность, что она непременно добьется своего, — совершенно не та черта, которая украшает женщину. Во всяком случае, ему это в слабом поле никогда не нравилось. Что ж, на этот раз ее ждет разочарование: она не получит того, чего хочет.

И все же на всякий случай записал своей ручкой фирмы «Кросс» телефоны Ханнаби и Вайцежика.

* * *

Во вторник рано утром Доминик и Эрни отправились на «Чероки» Джека Твиста осматривать окрестности хранилища на Скале Громов. Сам Джек в это время спал в мотеле, вернувшись всего несколько часов тому назад из Элко, по которому он всю ночь колесил в компании Брендана Кронина и Жоржи Монтанелла. Эрни выбрал джип, потому что считал его надежнее и маневреннее «Доджа», хотя обе машины и имеют привод на все четыре колеса. Дорога в горах могла оказаться местами скользкой, а так как днем ожидался обильный снегопад, то лучше было перестраховаться.

Доминик с тревогой посматривал на небо: ему не нравились нависшие над предгорьем тяжелые тучи, почти закрывшие собой вершины гор. Прогноз погоды беспокоил его, но пока еще на землю не упало ни единой снежинки.

Однако отголоски грозной поступи зимы не омрачали настроение Доминика и Эрни: предстоящая поездка вселяла в них бодрость духа, поскольку была их первой настоящей боевой операцией, упреждающей действия противника. Они чувствовали себя так, словно отправлялись на рыбалку или увеселительную прогулку, сулящую забавные приключения.

Уверенности в успехе и спокойствия им в значительной мере прибавляло и то обстоятельство, что минувшая ночь не была тревожной. Впервые за многие недели Доминика не донимали ни кошмары, ни сомнамбулизм. Ему снилась какая-то просторная комната, залитая золотистым светом, очевидно, та же самая, что и Брендану. К тому же его совершенно не мучила бессонница, и он моментально заснул. Все остальные тоже говорили, что отлично выспались. Утром за чашкой кофе Джинджер объяснила столь необычно спокойный сон тем, что их кошмары были связаны не с самими таинственными событиями ночи 6 июля, а с последующим промыванием мозгов. Теперь же, утверждала она, когда им стало понятно, что сделали с ними специалисты по контролю за разумом, тяготившие их подсознание неприятные воспоминания исчезли, и сон нормализовался.

У Доминика была и собственная причина для хорошего настроения в это утро: за завтраком никто не смотрел на него с опаской, никто не изменил своего дружеского отношения к нему в связи с открывшимися в нем телекинетическими способностями. Поначалу столь быстрое примирение с его новым статусом несколько смущало Доминика, но потом он понял, что его новым друзьям просто требуется время для осмысления случившегося. Поскольку они прошли позапрошлым летом через те же самые испытания, было логично предположить, что рано или поздно у них тоже проявятся те же способности, в противном случае между ним и остальными свидетелями загадочного происшествия возник бы эмоциональный, интеллектуальный и психологический барьер и он оказался бы в изоляции, как того и опасался. Однако пока этого не произошло, все вели себя нормально, словно их ничто и не разделяло, и Доминик был им за это признателен.

Тихонько мурлыча что-то себе под нос, Эрни вел машину в северном направлении по двухполосному окружному шоссе, вверх по склонам тех же каменистых холмов, расположенных за мотелем и федеральным шоссе, по которым пробирался накануне Джек Твист. Доминик с интересом разглядывал незнакомую местность. Чем выше поднимались они в горы, тем более пологим казался ландшафт, похожий скорее на громадный окаменелый скелет, чем на тучную плоть: повсюду выпирали ключицы, грудины и лопатки известняка, сланцевые берцовые и бедренные кости, торчали хребты ребристых глыб гранита. Словно бы памятуя о злых студеных ветрах в здешних высотах, земля норовила укутаться потеплее в толстую юбку из густой травы, опушенную полынью и непролазным кустарником, и шаль из можжевельника, туи, кедра, пихты, сосен и елей.

Через три мили началась зона залегания снега: сперва он лишь тонким слоем окаймлял дорогу, потом, мили через две, пошел уже толстый, местами до восьми дюймов, сплошной белый покров — память о недавних первых снегопадах, предвестниках неминуемых грядущих вьюг и метелей, налетающих на эти края в начале декабря, чтобы прогнать суховей, царствующий здесь с сентября, и похоронить под сугробами сердито ощетинившиеся на морозе кустики вечнозеленых растений.

Само же окружное шоссе было на удивление чистым, лишь местами под колесами хрустел тонкий лед.

— Дорога до Скалы Громов круглый год содержится в полном порядке, — пояснил Эрни, — даже в самую скверную погоду. А вот после хранилища такого порядка на шоссе нет, там чистят лишь время от времени.

Десять миль они проехали на удивление быстро, все время вдоль вздымающихся на западе гор и гребня долины на востоке. Миновав несколько щебеночных и гравийных ответвлений дороги, ведущих к одиноким домам и ранчо, которые можно было разглядеть вдалеке на восточном склоне справа от шоссе, они наконец достигли поворота на охраняемый подъезд к подземному хранилищу, расположенному тоже по правую руку.

— Давненько я не бывал здесь, — сбавляя скорость, заметил Эрни. — Раньше все тут выглядело поскромнее, не так грозно, как теперь.

По обе стороны узкой асфальтированной дорожки, начинающейся от предупредительного щита, упирались вершинами в мглистое небо темно-зеленые, почти черные, сосны. В пятнадцати футах от поворота проезд блокировали длинные металлические шипы, торчащие как раз под таким углом, чтобы проткнуть шины любому автомобилю, который рискнул бы проехать дальше. Футов через двадцать от выдвижных шипов виднелись массивные стальные ворота, увенчанные выкрашенными красной краской пиками. Бетонный контрольный пост размером двадцать на десять футов с черной бронированной дверью, способной выдержать обстрел из гранатомета, напоминал неприступную крепость.

Прижавшись к обочине, Эрни сбросил скорость почти до нуля и указал на квадратный металлический блокпост возле кромки шипов:

— Похоже, у них там не только видеомонитор, позволяющий разглядеть сидящих в машине, но и пулеметы с дистанционным управлением на случай, если часовой почует какой-то подвох, уже опустив шипы и открыв ворота. Подобная система применяется для охраны банковских хранилищ. Не успеешь и глазом моргнуть, как машину разнесет в пух и прах.

Доминик тяжело вздохнул.

По обе стороны от ворот тянулась, теряясь за деревьями, металлическая сетка высотой восемь футов с протянутой по верхней кромке колючей проволокой и белой предупредительной табличкой, на которой красными буквами было написано: «НЕ ПРИКАСАТЬСЯ! ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ!» И, хотя изгородь и уходила в лес, по обе стороны вдоль нее была вырублена контрольная просека шириной двадцать футов.