Акушер-Ха! Вторая (и последняя) Соломатина Татьяна

Обычный день акушера

(коллегам)

На правах очень чёрного юмора. Исключительно для врачебного пользования.

Все врачи, как известно, – убийцы. Но из них самые отъявленные маньяки – акушеры-гинекологи.

Любой акушер-гинеколог начинает свой рабочий день с раздевалки. Потому что убийство младенцев – это спорт. А любой спорт начинается с раздевалки.

Врач акушер-гинеколог надевает на себя специально разработанную для убийства женщин и младенцев форму – зелёную пижаму. Особо отъявленные мастера извращённого убийства надевают голубую, розовую или белую. Но самая удобная – бордовая. На ней меньше видна кровь убиенных младенцев и зарезанных рожениц и родильниц.

Затем врачи-убийцы собираются на шабаш, называемый «утренней пятиминуткой». Где они в течение от получаса до полутора часов обсуждают планы на предстоящие убийства. Смакуют подробности убийств предыдущих, с особым наслаждением поощряя особо отличив-шихся.

Главные врачи-убийцы в виде, простите за тавтологию, главного врача и начмеда, очень сильно журят тех, кто был особо безответственным на почве материнской и младенческой смертности.

Воодушевившись на сходняке и получив заряд бодрости на весь предстоящий, заполненный по самый отрывной краешек ежедневника убийствами день, врачи-убийцы отправляются по отделениям.

Они берут в руки одно из орудий убийств – стетоскоп, и идут на обход. «Обход» – это такое сакрально-ритуальное действо, цель которого – выяснение состояния готовности потенциальных жертв к закланию. Врачи-убийцы приставляют убийственный стетоскоп к беззащитным животам беременных и выслушивают сердцебиение потенциальной жертвы.

После этого они возвращаются в «малину» – ординаторскую. Берут в руки орудие убийства номер два – ручку. И скребут ею в историю родов «хроники врача-убийцы», где с особым цинизмом отмечают каждую деталь – каково общее состояние жертвы, достаточно ли херово ей на этом свете, каковы особенности физиологических отправлений и стоит ли убивать её сегодня или пусть ещё денёк поглазеет на этот говённый мир. Не забывают с особым цинизмом записать, как там обстоят дела с внутриутробным плодом, который, без сомнения, и есть основная цель убийства. Всё, бездушные гады, пишут. Ритмичное ли, приглушенное ли. Нужны ли какие назначения – с целью ухудшения состояния жертвы.

Наскрёбшись стилом до сладостной предубийственной судороги, врачи-убийцы отправляются в родильно-операционный блок на первое плановое убийство. Тут они берут в руки (о боги!) скальпель и отправляются непосредственно убивать. Руки перед убийством моют особо тщательно и надевают резиновые перчатки – чтобы гарантированно не оставить нигде своих отпечатков. А чтобы не запачкаться кровью – надевают на пижаму фартук, а сверху – халат – цинично именуемый «операционным».

Извлекая младенца, радостно хохочут и сладострастно шмякают его об пол операционной. Недобитых младенцев добивает врач-неонатолог. Он сует в рот и в нос новорождённым всякие специально разработанные садистами трубочки. Если младенец особо неубиваем – тычет в него иглами. В голову, заметьте! В особо затруднённых для убийства случаев – подключает ИВЛ, мешая младенцу дышать самостоятельно.

А в это время акушер-гинеколог-убийца глумливо вышивает крестиком на теле убиенной женщины. Они с анестезиологом хвастают друг перед другом количеством жертв и новыми запатентованными методиками убийства. Цинично гогочут и рассказывают анекдоты про убийства.

После пары-тройки убийств акушер-гинеколог тщательно фиксирует их в журнале родов, в журнале операционных протоколов и в истории убийства родов человеческих.

Дальнейший день врача-убийцы проходит спонтанно. Но всегда находится пара-тройка свежих жертв – тех, что пытались избежать. Но были вычислены, отловлены и доставлены.

Врачи-убийцы специально назначают всякие убийственные родостимуляции, анестезиологические пособия и прочие гадости во время и после родов. А иногда, особенно после родов, они с особым цинизмом любят порыться всеми своими руками в полости матки.

Хроника суток дежуранта-убийцы немыслима и слишком жестока даже для подготовленной аудитории.

Если всё-таки убийство не удалось, врач пишет объяснительные, рецензии, ходит на клинические разборы. Его сношают в гор-, обл– и минздраве. Лишают категории и могут даже посадить. Поэтому врачи-убийцы беспрестанно повышают свою квалификацию – читают книги для врачей-убийц, посещают семинары и курсы повышения квалификации врачей-убийц, смотрят в рот старшим товарищам и поэтапно отрабатывают методики убийства матери и дитя.

Поэтому, дорогие женщины, рожайте дома. Потому что жизнь – коротка, а глупость – бесконечнее вселенной. Это сказал Эйнштейн.

Это такой физик-убийца.

P.S. Чуть не забыла. Врачи-убийцы купаются в золоте. Едят на золоте. Пьют из алмазных кубков. Сообщаю этот факт широкой общественности.

P.P.S. Мои дорогие, хоть в прошлом, коллеги, мужайтесь! Ваше здоровье!

(И немедленно выпила из алмазного кубка).

…Роды, на которых ещё не бывал!

(пособие для будущих отцов)

Фрейд в середине прошлого века предложил считать причинами отклонения в психике людей сексуальные расстройства в раннем возрасте, собрав тем самым разрозненных по планете психопатов в стройные ряды.

Что может быть круче гор?..

Правильно!

А что может быть круче оргазма?..

И снова правильно – только мультиоргазм!

А вот что может быть круче мультиоргазма?..

Ага, не знаешь! Круче мультиоргазма могут быть только роды! Причем домашние – в тесном семейном кругу. Ну, разве что ещё соседка заглянет.

Не веришь?

Как-то бродила я туда-сюда в пижаме по родзалу. Давным-давно это было. Иногда останавливалась и переодевалась в халат. Хирургический. Чтобы иметь повод зайти в операционную со скальпелем в руках. И как никто другой в команде наших духовных акушеров я отвечаю честью мундира твоего участкового психиатра, что роды – процесс самый что ни на есть уютный и домашний. Я столько «про это» знаю, сколько тебе книжек не прочесть за те же…надцать лет, что я ходила по родзалу то в пижаме, то в халате, то с топором, то со скальпелем!

Так что читай, запоминай, распечатывай, рассылай на all и цитируй всем подряд наши высокопрофессиональные советы, как принять роды на дому, используя ловкость рук, зоркость глаз, а также весёлый и находчивый характер. И, что самое важное, безо всякого пособничества врачей-убийц и прочих саботажников с дипломами физтехов, юрфаков, консерваторий и кулинарных техникумов. Или с медкнижкой слесаря-программиста.

Однако – не будем врать – без некоторой теоретической подготовки тебе всё же не обойтись. Итак.

Тебе необходимо познать:

1. Строение женщины в продольном, поперечном и косом сечении.

В качестве учебного пособия сгодится учебник анатомии человека для восьмого класса посредственной школы, книжка с картинками для самых маленьких «Дети берутся оттуда» и для начала одна женщина. Желательно – в продольном, поперечном и косом сечении.

Сечь произвольно от плеча чуть ниже талии.

2. Родовые пути.

Познаются через половые тропы. Только глубже, шире, толще и сильнее. Родовые пути бывают заросшие камышом, илистые или песчаные. Крутые, пологие или ровные. Образующие заводи со стоячей водой. Характеристики совершенно не важны – тебе там не плавать. Тебе ловить. А вот для того чтобы определить сезон и способ ловли, необходимо изучить предмет следующего пункта.

3. Биомеханизм родов.

Для постижения кармического принципа данного механизма тебе потребуется робот-трансформер в качестве муляжа мальчика или повелитель кукол бэби-борн – в роли девочки. Или оба сразу – если ты совсем спятил и добровольно ждёшь двойню.

Возьми полую трубу диаметром не более десяти сантиметров и длиной около полуметра из «того же» прочного материала. Запихни робота и «повелителя» в трубу головой вперёд. Теперь попытайся вынуть с другой стороны. Вынул? Молодец. Ах, ты выковыривал стамеской? Тоже ничего. А что у «девочки» отвалилась голова, и трансформер высыпался по частям, так это родовая травма. Главное – это то, что ты теперь знаешь биомеханизм!

4. Что такое плацента и пуповина.

Плацента – это блин, а пуповина – это верёвка, которой младенец привязан к матери, чтобы не вывалился раньше срока. Всё это вместе с околоплодным пузырём называется «послед» – и после уютных домашних родов может быть выкинуто. Или использовано в кулинарии или косметологии. Кроме младенца, разумеется. От последнего, как правило, избавиться сложнее. Просто не поймать – может оказаться недостаточно. Поэтому «если уж так случилось, то пусть идёт, как идёт» (с). Хотя современная кулинария отличается порой излишней демократичностью.

5. Чем схватки отличаются от потуг.

Схватки – это когда её тошнит, но на этот раз не от тебя. И рвёт, но пока не вдребезги. А потуги – это когда она требует освободить ванную комнату. Не освобождай ни за что! Запрись, забаррикадируйся, включи воду на полную и пой пейотные песни!

Или читай Молитву Великой Вселенской Матери для очищения энергоинформационного канала (в качестве BTL-акции тебе подарят штрих-код судьбы твоего ребёнка). Если что – на всё воля Божья.

6. И, наконец, чем отличается роженица от родильницы.

Пока живая – роженица. Если выжила – родильница.

Ты должен уметь:

1. Произносить командным голосом следующее: «дыши», «тужься», «не кричи», «потерпи», «сколько можно!», «надоело!», «кошке, вон, врач не нужен!», «наши прабабки в поле рожали – и ничего».

2. Разводить руками, гладить живот (то свой, то её – по очереди), уворачиваться от пинков роженицы, тёщи и совести.

3. Набирать телефонный номер мамы трясущимися пальцами максимум с третьей попытки.

4. Открывать водку и шампанское остекленелым глазом.

5. Забивать косяк с марихуаной по нормативу – за 20 секунд.

6. Не стесняясь окружающих, читать Молитву Великой Вселенской Матери в пивной, что в двух кварталах от дома, – там она не менее эффективна.

7. И, наконец, перерезать пуповину. Натренироваться в масштабе один к трём ты можешь, нашинковав маникюрными ножницами 1 кг мышиных хвостиков.

Тебе нужно иметь:

1. Ароматические палочки – много. Чтобы разбавлять запах нашатыря, которым тебя будет выхаживать тёща.

2. Красные флажки по периметру. Чтобы соседи думали, что праздник. А на самом деле, чтобы ты не смылся.

3. Кровать старая – 1 шт. Всё равно выбрасывать.

4. Ветошь – ещё больше, чем палочек. Возьми в гараже.

5. Струбцина для пережимания пуповины. Тоже в гараже.

6. Ножницы одни, бытовые – для вскрытия себе вен.

7. Непросроченный загранпаспорт. На случай, если обнаружится прореха во флажках.

Тебе необходимо написать заранее:

1. Имя ребёнка – буквами Всеясветской азбуки на обёртке использованного теста на беременность отечественного производства.

2. Своё имя – неразборчиво, фломастером на стене лифта в соседнем подъезде.

3. Имя жены – по-арабски у неё на лбу несмываемыми чернилами.

4. Текст Молитвы Великой Вселенской Матери. Тридцать три раза стенографией на дежурном рулоне туалетной бумаги.

5. Сколько водки купить – римскими цифрами.

6. Телефон «03» – лучше набери заранее.

7. Завещание.

Всё это пригодится тебе в случае, если твой ребёнок сразу после рождения скажет тебе: «Здравствуй, папа!» Потому что дети, рождённые «в стенах, которые помогают, даже если их об этом не просят», отличаются высоким уровнем интеллекта и моментальной приспособляемостью. Поэтому не забудь заверить завещание у нотариуса.

Помни главное. Роды – процесс самый что ни на есть удивительный и приятный, поэтому не верь, что ей больно – она тобой манипулирует. После того как из роженицы она станет родильницей, дай ей отдохнуть часа два – и во ознаменование, так сказать, начинай склонять к активной жизни. Пусть сбегает за пивом и помоет полы – это значительно укрепит её силы и вернёт в строй после девятимесячного отдыха.

Ну, вот, пожалуй, и всё.

Факультативно сообщаем тебе о прогрессивных способах родов – чтобы ты мог развлечься. Например, если у тебя нет старой кровати, а новую жалко, – можно рожать в воду. В случае ограниченного бюджета подойдёт любая заполненная водой канава рядом с тем стогом, в котором прабабки и т. д.

Хорошая идея – прихватить с собой магнитофон и диск с музыкой Штрауса. Ребёнок, если не утонет, – будет не только плавать раньше, чем ходить, но и танцевать раньше, чем летать. А чтобы твой отпрыск летал раньше, чем читал, роды рекомендуем принимать на плацу высшего десантного военного училища. А чтобы писл, раньше, чем читал, – рожай его прямо в доме какого-нибудь известного писателя. Он сам прочитает над младенцем Молитву Великой Вселенской Матери и отрежет чего надо.

Шалом.

В смысле – не грусти, и всё будет расти!

Оперируем дома

Мои дорогие читатели и читательницы, я расскажу вам, как без лишних хлопот прооперировать в домашних условиях внематочную беременность, не прибегая к помощи бездушных, вечно матерящихся врачей, у которых и анальгина-то зимой не допросишься.

Безусловными плюсами оперативного вмешательства на дому являются отсутствие внутригоспитальной инфекции и огульного хамства, вечно пьяных анестезиологов и, главное, хирурга, которого вы целых полчаса ждёте в приёмном покое, мучаясь от боли, пока он, скотина, медсёстрам анекдоты травит и за выпуклые места щупает.

Итак, вы узнали, что у вас внематочная беременность… Пока не узнали? Да, критерии диагноза порой так расплывчаты, что даже опытные в рассказывании анекдотов хирурги не могут сразу определиться, дураки. Но мы-то с вами не дураки! Поэтому я опишу вам ряд симптомов и диагностических исследований, доступных для определения и выполнения в домашних условиях.

Если у вас болит живот, задержка месячных, вас трусит и колбасит и вы предъявляете жалобы на неуверенность в завтрашнем дне – предварительный диагноз «внематочная беременность» у вас в кармане. Если живот очень болит, да ещё и после бурного полового акта в затяжном прыжке без парашюта со шкафа – это может быть апоплексия яичника. Или аппендицит. Или перитонит. Или… Впрочем, какая разница, интраоперационно определитесь. Но если вам дорого здоровье вашей жены, сожительницы, подруги и этой просто случайной знакомой (а оно вам дорого – иначе вы бы потащили её в больницу к лепилам), я рекомендую вам провести несложное исследование – пункцию заднего свода влагалища. Короче, надо сделать дырку острым предметом позади шейки матки. Это любому по плечу. Нет, по плечо во влагалище влезать не надо – там уже полость малого таза, а туда не надо лазить вообще, пока не наденете стерильных перчаток и не возьмёте в руки нож.

Расширить влагалище можно при помощи двух больших столовых ложек или шумовок, предварительно протерев их… нет, не спиртом, – припекать шибко будет – чистой тряпкой. Этого вполне достаточно. Пусть врачи-убийцы льют специальные стерильные растворы, якобы не обжигающие слизистую. А в домашних условиях достаточно смахнуть пыль чистой тряпкой. Видишь такую цилиндрическую штуку? Не видишь? Ну, лиха беда начало – пара-тройка операций на дому, и ты всё увидишь. Если, конечно, небо не будет к тому моменту в клеточку.

Теперь с помощью пинцета для выдёргивания бровей или пассатижами для выдёргивания гвоздей схвати это цилиндрическое образование за верхнюю губу и подтяни кверху. Что? У тебя нет третьей руки, а у этой штуки нет губы? Тренируйся! Подтяни не рукой. А этим… Чем-нибудь. А чего движения-то такие неловкие? Уверенней! Все коновалы – амбидекстры, чтоб ты знал! Теперь, прости, когда задействованы обе твои конечности и ещё один орган, тебе понадобится отрастить себе ещё чего-нибудь, чтобы выполнить непосредственно пункцию. Если пациентка ещё в сознании, попроси её подержать шумовки самостоятельно и не шевелиться. Кстати, надеюсь, ты не забыл напоить её и себя водкой? Её – с целью анестезии. Себя – с таковой же целью, потому что в момент непосредственно пункции ты получишь ногой по яйцам, шумовкой в глаз, ложкой в жопу, а пассатижами по голове.

Остро заточенной полой металлической трубочкой требуемого диаметра (заранее закажи на заводе токарю) коли прямо в задний свод влагалища – то есть вот туда, за шейку матки. Она должна заорать – и у неё должна пойти кровь. Это по-любому. Если она заорала так, что проснулся весь микрорайон, – это крик Дугласа. Если кровь пошла тёмная – это то, что надо. Ты легко заметишь все симптомы, если к этому моменту не будешь в глухой отключке.

Если она очухалась, налей ей ещё стакан водки и переходи непосредственно к оперативному вмешательству.

Оперировать лучше на столе, на диване неудобно – у тебя заболит поясница. Приготовь – много-много ветоши для промокания операционной раны. Вилки – в качестве ранорасширителей, рыболовные крючки – ими удобнее зашивать, чем обычными иглами, и нитки. Мулине не подойдёт. Лучше шёлк или леска 0,15. Жену/подругу/просто случайную знакомую обложи чистым бельём так, чтобы на животе образовалось прямоугольное окошко – оно называется операционным полем. На стыках бельё соедини бельевыми прищепками. Примерно там, где живот переходит в лобок, нарисуй фломастером линию предполагаемого разреза. Трижды смахни чистой тряпочкой с живота пациентки пыль и действуй! Не забудь надеть перчатки – мало ли. Можешь взять у неё из коробки с краской для волос. Если маленькие – возьми хозяйственные.

Пусть разрез будет широкий – не стесняйся! Всё, что было разрезано, можно ушить – это основной принцип хирургических профанов. Резать желательно послойно, но сойдет и одномоментное проникновение в брюшную полость, а у тебя сейчас иначе и не выйдет. Ткани потом надо будет ушивать, конечно же, послойно, но после выполнения основного этапа операции ты сможешь спокойно всё разделить.

Итак, кожу, подкожную жировую клетчатку, апоневроз, мышцы и даже брюшину ты уже разрезал одномоментно. Теперь попытайся разобраться, что там внутри. Я понимаю, это сложно. Но ведь ты не хочешь отдавать любимую в руки коновалов. Кстати, не забывай следить за давлением и частотой сердечных сокращений. Да-да, за её, желательно, тоже. Я рассказала бы тебе про шоковый индекс, но у нас пациентка на столе. Некогда!

В общем, растянув рану вилками и промокнув ветошью… (Кстати, промакивать надо регулярно.) Не протирать! Это не пол! Не травмируй микроциркуляцию! Впрочем, у неё уже и с макро-то не очень. В общем, тебе надо найти матку. Что-то большое и белое лезет из раны? Надувается? Налей ей ещё стакан водки. Недостаточная миорелаксация! Ушло? Работай! Вот эта округло-грушевидная маленькая фигня – матка. По бокам у неё должны болтаться такие штуки – белесые и скользкие. Там всё скользкое? Что ты говоришь! Ну, не к коновалам же теперь! Вот эти штуки очень ранимы! Осторожно, не задень вилкой! Проверь их целостность. Кстати, эти штуки и есть трубы. А комчки внутри – яичники. Внематочная беременность может быть трубной, яичниковой, внутрибрюшинной. Впрочем, не время для ликбеза. Удаляй, чего видишь, кроме вот этого большого толстого, что в рану надувается, – это кишечник. В принципе, можешь и его удалить, но это уже чересчур для первого раза. Ты пока не справишься.

Удалил?

Надо ушить.

Промокай. Не тормози. Помни! Если что-то кровоточит – надо ушить. У тебя это может занять очень много времени в первый раз. Потому что оно и кровоточит от того, как ты промокаешь, твоих кургузых лап и тупого инструмента. Ты не поверишь – от острого кровоточит куда меньше. Желательно покапать ей плазмы или цельную кровь, ты ведь уже три часа в ране. Впрочем, пустое. Это оставим для коновалов. Когда ничего уже не кровоточит, значит, ты справился. Или она умерла. Но на всякий случай промой полость оставшейся водкой и ушивай. Помни, брюшину надо пришить к чему осталось, чтобы не было дырки, а дальше вообще всё просто – мышцы сшиваем с мышцами, апоневроз с апоневрозом, кожу с кожей – проще грибов.

Всё. Вытри пот со лба и наложи асептическую клеевую повязку. На её послеоперационную рану, а не на свой лоб. Прикрой шов чем-то, короче. Ведение послеоперационного периода обычное.

В каких случаях я всё-таки рекомендовала бы прибегнуть к помощи убийцы-вымогателя с дипломом:

– если она уже не дышит;

– если она уже синяя;

– во всех вышеперечисленных случаях.

Вытри все отпечатки пальцев, выбрось операционное бельё в мусоропровод, уедь в другую страну и оттуда набери «03». А если они не успеют её спасти – так кто от них, убийц, чего другого ожидал!

Сны Египетские

Вася женился в третий раз.

Новость молниеносно облетела и больницу, и академию. В этом не было ничего удивительного. Он не делал из своего очередного брака тайны, а уж новоявленная супруга его – жизнерадостная трепушка-шестикурсница – и подавно. Она была от Васи в полном восторге, по-собачьи преданно смотрела ему в глаза, ловя каждое движение. Она была от него без ума – это было очевидно. Ничего сверхъестественного: богатых и знаменитых все любят. Классика.

Вася же был не только известен и не беден, он был красив. Настоящей зрелой мужской красотой. Раритетной. Можно даже сказать, антикварной. Шон Коннери, при всём уважении, и рядом с Васей не стоял.

Кроме того, Вася был сверх всякой меры образован самым настоящим «общим» образованием – да не таким, что «все учились понемногу», а самым что ни на есть энциклопедическим. «Диаметр ядра твоей планеты? Думай!» Васе не надо было думать. Он знал. Знал биографии великих писателей, знал, где висят полотна известных, малоизвестных и вовсе не известных художников. Наизусть цитировал Гиляя и Нильса Бора, был обладателем коллекции редких изданий книг обо всём на всех языках. Во хмелю любил читать – на память, разумеется, – «Мцыри», «Витязя в тигровой шкуре», «Фауста», Омара Хайяма и Игоря Губермана, а также петь русские романсы под собственный аккомпанемент, с лёгкостью транспонируя в любую тональность, если кто имел желание спеть с ним дуэтом. Трио, квартеты, квинтеты и секстеты тоже приветствовались: акапельная полифония Васе удавалась не хуже грузин, менгрелов и корсиканцев. Вася был запросто вхож на дачи Переделкино, а также в Рублёвско-Новорижские особняки Минобороны, Минюста и Газнефтепрома – и у вершителей судеб мира сего есть жёны, любовницы и дочери, коим время от времени требуется хороший акушер-гинеколог.

Акушером-гинекологом Василий Илларионович Остерман был великолепным. И акушером, и гинекологом. Поэтому ничего удивительного в том, что эта девочка его любила, не было. Было удивительно то, что он на ней женился. И явно испытывал к ней крепкую привязанность, похожую на привязанность хорошего хозяина к милой, дурашливой псине.

Тесный-тесный больнично-академический мир был шокирован. Но Васе всё прощалось априори. Потому что завидовать Васе, сердиться на Васю или сплетничать о Васе не было никакой возможности. От него исходило шёлковое сияние безмятежности и бархатное мерцание спокойствия. Васина доброта была надёжна и крепка, как титан. Васина бескорыстная готовность помочь была на этой планете величиной постоянной, как ускорение свободного падения. Вася был эдаким капитаном Врунгелем, никогда не впадающим в панику, всегда готовым помочь ближнему, дальнему и мимо случайно пробегающему, не превращая это в подвиг, не страдая «преодолением» себя и обстоятельств. В общем, таких уже не делают. Поэтому на Васю никто не рассердился, как это принято в крепких спаянных русских коллективах, где всем татарам есть дело до каждого еврея – и наоборот. Зато все дружно осудили девчушку. Даже мужчины. Не говоря уже о женщинах, особенно о некоторых – незамужних, разведённых, овдовевших, – коих во множестве было как в больнице, так и в академии. Ясно, что они-то куда больше подходили Васе Остерману в качестве спутницы жизни, и многие в своём воображении уже вели себя как последние Бриджит Джонс, представляя себя в белом платье, а Васю во фраке. Или в смокинге. Или в хорошем костюме. А ещё лучше – в килте. Рядом с замком на шотландском нагорье… Горец. Как есть Горец этот Вася Остерман. И такое сокровище, такой писаный раскрасавец, такой ухоженный самец, элегантный денди, галантный кавалер – малолетней писюхе! Ни кожи ни рожи; без роду без племени; без собственной женской истории, в конце концов! Беспородной дворняжке без медалей за мужество, спасение утопающих и прочее «претерпевание» пространства-времени!

Дело в том, что до сих пор – до этого нелепого мезальянса – Вася любил красивых, своеобразных женщин только с хорошим, крепким провенансом. Чтобы Остерман обратил на бабу внимание, она должна была побывать разок-другой замужем, да не просто так, а за личностями неординарными. Да и сама обязана была быть слегка с перекосом: лёгкие стигмы психопатии в избраннице Васей приветствовались, особенно в сочетании с творческой профессией. Ещё тендер под названием «Васина жена» включал в техническое задание привод под крышу дома Остермана парочку детишек не от него, чтобы уже именно он поставил их на ноги и вывел в люди, прикипев к ним душой и сердцем куда больше, чем иные – к кровным отпрыскам.

Первая его жена была старше Васи лет на десять, и, говоря откровенно, именно благодаря ей он попал в нужную среду, где и смог состояться как высококлассный (и заоблачно оплачиваемый) профессионал. Потому что «уж сколько их упало в эту бездну» разнообразных ЦРБ, заштатных ЖК и окраинных поликлиник, да так там и сгинуло со всеми своими диагностическими, терапевтическими и хирургическими талантами. Но Вася её – свою самую первую жену – на самом деле любил. Юный, никому не известный докторишка отбил известную журналистку у очень серьёзного мужа, и она переехала из ведомственных хором к мальчишке в коммуналку. В жалкую облезлую комнатушку, доставшуюся Васе Остерману от бабушки. Она и двое её детей, полюбившие молодого, смешного и нескладного тогда ещё Васю до умопомрачения. Родную мать они и за мать-то не считали. Некогда прежде у них была няня. Потом – появился Вася. А мать была для них скорее подругой, к которой они порой жутко Васю ревновали. Его же хватало на всех и на всё: и на возлюбленную жену, и на обожаемых детей, и на страстно вожделенную работу. Последней он отдавался с не меньшим пылом, чем всему остальному. Если не с бльшим. Страсть вообще не слишком здоровое чувство. Для бездарей. Но не для Васи – он был одарён сверх меры. И дар его был не столько лекарским, сколько даром вообще. Даром жить. Жаждой жить. Жаждой, которую Вася утолял не стремительными алчными глотками, а постоянным и равномерным поглощением всего и всегда. Бездонный и бесконечный Вася Остерман. «И как у него на всё хватало и хватает времени?» – удивлялись много позже те, кто путает увлечённость своим делом с карьерой, настоящую горячность с показным рвением, а причину со следствием. У Васи всё было в порядке – он вообще ни о чём не думал. Не тратил попусту время. Его отмеряно-то всего ничего…

С первой женой они постепенноразменивали-выкупали какими-то невероятными путями-комбинациями коммуналку, и в итоге, в самом разгаре цветущего застоя, оказались собственниками большой квартиры в центре города. Дети как-то очень быстро выросли сами по себе – Вася был старше их всего лишь на двенадцать-тринадцать лет, будучи при этом настоящим отцом. Есть такой архетип: мужчина-отец. Счастлив только когда рядом женщина-дочь, будь она хоть на десять, хоть на двадцать лет старше. И обязательно дети – как перепускные шлюзы неутомимой энергии. Иначе о ней, единственной, будет заботиться так, что не каждой психике под силу.

Вася со временем заматерел и уже стал постепенно превращаться в Василия Илларионовича, оставаясь всё таким же живым, подвижным, всё успевающим и всех любящим. А жена внезапно умерла. От рака матки. Какого-то очень скоропалительного. Не помогли ни ранняя диагностика, ни своевременно предпринятые радикальные, ни усиленные паллиативные меры.

И Вася женился во второй раз. Не на следующий же день, конечно. Через пару лет. Он не собирался, но так уж получилось. И, не испытывая никаких особенных кинематографически экзистенциальных мук над ухоженной могилой, больше похожей на кокетливую клумбу, чем на холмик над прахом, он женился. Уже на излёте эпохи «исторического материализма» – в 1985 году. Он точно помнил, потому что водку на посиделках по поводу его бракосочетания наливали из чайника в чашки, а не из бутылок в стопки.

Сочетался законным браком с бывшей однокурсницей своей падчерицы. Так что жена на сей раз была более подходящего ему возраста. Но уже, разумеется, успела побывать замужем. И не однажды. Потому что он женился не на студентке, а на вполне себе состоявшемся патологоанатоме. С положенным креативным перекосом. Кто сказал, что патологоанатом не творческая профессия? Много вы знаете о патологоанатомах! «Я прихожу к вам в ту обитель, где сон на сон уж не похож. И где слуга и повелитель – отточенный холодный нож. А где-то рядом, за стенами, многожеланьем движим мир. И неповинен он пред вами. И неповинны вы пред ним!» Патологоанатом написал. Или вот ещё: «И правда в секционном ветхом зале сироткою ютится у стены…» Так что очень они творческие люди, патологоанатомы. Куда более творческие, чем журналисты. И куда более психованные. Ещё бы. Порой от твоего заключения зависит жизнь и здоровье больного. Того же онкологического, например. А также репутация и карьера коллег в случае летального исхода. Поневоле станешь нервным, как поэт, скандальным, как прима-балерина, и неожиданным, как импрессионист после доброй чарки абсента.

Вторая жена была не менее красива, чем первая, но совсем другой породы: та была яркой классической славянкой, эта – с некой восточной примесью в генотипе. Васина падчерица от первого брака немного пофыркала – больше для проформы, чем от души: вот, мол, приводи домой бывших соучениц на рюмку чаю, не успеешь опомниться, как без папки останешься! Пасынок и вовсе одобрил, мол, молодец, батяня! Что теперь, всем лечь в гроб и крышкой накрыться?! Прах к праху, пока живём – помним. Помрём – встретимся. Поскольку ТАМ после акта дефекации туалетная бумажка уже ни к чему, то будет у тебя, батя, вместо одной боевой подруги две. Души вне тел не так разрываемы плотскими страстями, так что будь спок! Мамка будет строчить передовицы, а сеструхина подруга – философические графоманские вирши. Будут друг другу читать свою галиматью и вопить: «Зелено!» – а ты себе спокойно будешь созерцать картину мира. Чем? Ну, чем-то её там души созерцают? В общем, не парься, батя. Живи, пока глазки смотрят и ручки-ножки ходят. Ну, то есть пока живой и молодой!

Истеричная брюнетка сосуществовать на одной территории с голубоглазыми блондинами «из прошлого» отказалась. Не из вредности, а обоюдного покоя ради: у неё своих чернявых было двое – семи и девяти лет. Вася напрягся – и построил небольшой, но крепкий и уютный дом на Рублёвском шоссе, тогда ещё вовсе не настолько провокационно престижном. Патологоанатом писала диссертации, поэтому дети висли на Васе, уже давно заслуженно получившем все свои «к. мед.н.» и «д. мед.н.». Висли просто потому, что у Васи всегда было на них время, а у мамы – никогда не было. Хотя занят Василий Илларионович был куда больше супруги. Парадокс?.. Может быть. Но не главный в этой истории. Главный заключался в том, что и вторая Васина жена – любимая от макушки до пят со всей своей мрачностью, истеричностью и склонностью к написанию виршей – умерла. От скоропалительного рака матки. Не помогли ни ранняя диагностика, ни своевременно предпринятые радикальные, ни усиленные паллиативные меры. Несмотря на имеющий место прогресс в профилактике и терапии онкологических заболеваний. Невзирая на то что Вася каждый год таскал её на профилактические осмотры, расширенные кольпоскопии, подробные мазки и даже прицельные биопсии. Перед смертью она успела завещать своё тело студенческому анатомическому залу, заявив Васе, что не хочет быть ещё одной почётной «альпийской горкой». И ещё потому что «Hic locus est, ubi mors qaudet sucurrere vitam!»[10]. Как гласила надпись, помещавшаяся в старину над входами в анатомические театры. Чего-чего, а чувства юмора и этой Васиной жене было не занимать. Пусть и чёрного. А какой ещё юмор мог быть у эрудированной и мрачно-искромётной смуглой брюнетки-патологоанатома?

У четверых взрослых Васиных детей всё было хорошо (все они, к слову, были Остерманы – таково было их самостоятельное добровольное решение). Не менее хорошо, чем у принятой им собственноручно пары-тройки карапузов-внуков. Тоже Остерманов. В этой семье вообще мало кого интересовали проблемы крови, а проблем с любовью и верностью у них не было.

Вася построил себе особняк в деревеньке неподалёку от Рублёвского шоссе – было сложнее, чем раньше, но всё ещё возможно, да и в деньгах Вася Остерман нужды не испытывал, – справедливо рассудив, что и детям от второго брака папина недвижимость нужна куда больше, а он уж как-нибудь сам. Не в могилу же с собой деньги забирать? Деньги штука такая – расходная: не хватает – больше зарабатывай, а не экономь. Да и вообще, деньги надо тратить при жизни. А слово «могила» отныне стало для Васи ругательным. Он было даже попытался, как все порядочные люди, уйти в депрессию, в запой, хоть куда-нибудь, куда и положено уходить всем порядочным людям после смерти родных и близких. Но не получилось. Денег больше зарабатывать – сколько угодно. А экономия, депрессия и рассуждения о бессмысленности жизни и несвоевременности смерти – никак. Рождённый для гармонии созвучий небесных сфер на радость всем, рельсы из собственных терзаний в царство Аид укладывать не может.

Вася с головой ушёл в работу. Откуда, собственно, никогда на самом-то деле и не выходил, так и сидя в ней по уши во время всех любовей, воспитаний и смертей. А уж в новёхоньком особняке вообще появлялся не каждый день, предпочитая ночевать у себя в кабинете. Но даже когда не о чем было тревожиться-заботиться и никого не надо было спасать – тоска на Васю всё равно не наваливалась. Он даже добросовестно заваливался на диван и призывал эту самую положенную всем по штатному «человеческому» расписанию тоску. Как же без неё нормальным людям-то? А она, сука, не наваливалась. «Любимые же умерли, дети выросли, а?..» – уговаривал Вася тоску. «Чего «а?»! Акаешь чего, говорю?! – отвечала ему какая-то очень неправильная тоска. – Встал быстро и пошёл обход свежих послеоперационных делать. На ночь глядя – никогда не лишнее. Или спать. У тебя кардиограмма, как у двадцатилетнего парня. «Умерли»… «Выросли»… А ты хотел жить на планете, населённой вечно зелёными покемонами?» – и показывала ему фигу. Тогда Вася понимал, что никакая это не тоска, а его долбанное жизнелюбие и здравый, мать его, смысл, будь они прокляты! Брал с полки альбом репродукций передвижников или «Русскую историю» Костомарова и, пролистав пару-тройку страниц, засыпал крепким сном хорошего здорового человека. И никакие жёны с того света к нему не являлись ни с претензиями, ни с требованиями.

Во сне Вася иногда летал над огромной бесконечной водной гладью, и полёт этот был прекрасен: без крыльев, без страха, без вины. Без ничего. Сам по себе прекрасен. Вася просто парил в одной голубой бездне над другой голубой бездной. И обе бездны были доброжелательны, приветливы и необычайно спокойны. Сплошная радость бытия и не меньшая – небытия. Хочешь – пари. Хочешь – нырни. Но Вася пока не нырял. Не потому что боялся разбиться – он точно знал – там, во сне, – что не разобьётся, а войдёт. Из радости «парить» в радость «плыть». Чем хороший бифштекс хуже айвового варенья? Просто – другая еда. Первое – уместнее под красное вино. Второе – под несладкий чай. Чем полёт хуже плавания? Просто другое состояние радости. Птица ничем не хуже рыбы. Рыба ничем не лучше мимозы. Мимоза ничем не хуже грудного молока. Грудное молоко ничем не лучше кальвадоса… Всё это Вася знал там, во сне. И ему хотелось парить вместе со всеми телячьими вырезками и голландскими тюльпанами, запахами астраханского арбуза и белоснежного снега. В криках чаек, смешивающихся с плеском волн о борт баркаса у причала где-то там, внизу… Странные, конечно, у Васи были сны. И он точно знал, что, когда ему захочется поплыть, – он непременно нырнёт.

Но большей частью Васе вообще ничего не снилось. Особенно после смерти второй жены. Покой, покой и ещё раз покой. Из-за этого покоя Вася даже попытался испытать беспокойство. И как-то пошёл к своему приятелю – светилу психиатрии – и предъявил жалобы на отсутствие тоски, мук совести, присутствие хорошего сна, нормальное артериальное давление и высочайшую толерантность к спиртному.

– Не морочь мне задницу, Вася! – ответило светило. – Женись, заведи детей.

– Да как же я могу жениться, если они все… Да и детей у меня четверо. Внуки уже…

– Не можешь – не женись! А дети эти не твои, между прочим! Выпить хочешь?

Вася вздохнул и выпил с психиатрическим светилом. Светило как-то быстро нахрюкалось и стало плакаться в широкую остермановскую грудь на погоду-природу, партию-правительство, жену-тёщу, неблагодарного сына и невестку-стерву. Вася посоветовал светилу принимать антидепрессанты.

Но мысль о «не своих» детях отчего-то стала Васю тревожить. Ну, не то чтобы тревожить, а скорее вызывать здоровый исследовательский интерес. Он даже спермограмму сдал.

Оказалось – может. Ого-го как ещё может. Чего же он детей не завёл? Как это не завёл? Так были же дети. Просто выросли. Жёны больше не хотели. А Васе и имеющейся любви было достаточно. Внуки теперь вот есть. Но у всех своя жизнь. Почему у людей так сильна тяга к биологически своим детям? Инстинкт? Атавизм? Ерунда какая-то. Нет, ну раз для людей не ерунда, то почему для Васи ерунда? Стоит ли задумываться? Не стоит, конечно. Собаку завести? Зачем? Чтобы с ней домработница гуляла? Может, завести кота? Ну, не специально, а так. По ходу жизни. Летом жарко. Зимой идёт снег. Осенью дожди, а весной – грозы. А коты трутся у ног… И Вася завёл кота.

Подобрал в деревне. Ехал как-то с работы, а у дороги сидит: паршивое, с закисшими глазами, жалобно мяучит осипшим от холода, голода и ужаса голосочком. Назвал оригинально: «Васька».

Через год несчастный найдёныш превратился в толстого, холёного, наглого манула, разгуливающего то по всей деревне, то по Васиному столу в кабинете. Домработница втихаря шлёпала кота тряпкой по наглой морде. Кот ничего не забывал и всё докладывал хозяину.

– Люся! Зачем вы бьёте несчастную кису? – извиняющимся тоном спрашивал Вася.

– Да эта «несчастная киса» уже поперёк себя шире! – возмущалась дородная Люся. – И об ваше кресло когти точит, поганец!

– Он так много натерпелся маленьким. Не надо, Людмила Петровна, очень вас прошу. Это же всего лишь кресло. Продукт мебельной фабрики. А Васька – кот. Млекопитающее. Его мамка родила, её потом в город увезли, а котят выкинули, нехорошие люди.

– Всего лишь кресло… – ворчала себе под нос Люся. – «Всего лишь кресло» бешеных денег стоит, а таких котов – забесплатно три мешка на каждом углу. Ишь, смотрит, харя свинячья, глаза бесстыжие! Чего смотришь, сволочь?!

«Сволочь» смотрела на Люсю с чувством уверенного превосходства. Мол, знай, кто в доме хозяин, а кто тут углы от пыли протирает! Съела?!

«Ладно. Два случая – ещё не статистика! Тем более опухоли у них, у жён любимых, были гистологически разные. Ещё раз, что ли?..» – как-то здраво рассудил Вася, сидя у камина и наглаживая мурчащего Ваську. И решил жениться в третий раз. Возможно, ему хотелось, чтобы в доме постоянно была жизнь, а не от случая к случаю. Он много-много лет жил под одной крышей с людьми – и вот шестьдесят накатило, а ты один, как сыч. Сыч, кот и Люся. Тоже, конечно, жизнь, но не такая разнообразная и слегка сумасшедшая, как с перекрикивающими друг друга звонкими голосами, сверкающими разноцветьем глазами, творческими беспорядками и постоянным круговоротом событий, хомячков и рыбок, ветрянок и двоек по поведению, нежного запаха матовой светлой кожи, мятежного ореола тёмных кудрей, веснушек на носу у маленьких и больших девочек, разбитых коленок и первой щетины маленьких и больших мальчиков.

– Батя, какие, на хер, мальчики? Ты всю жизнь больше всего девчонок любил. Так что вот тебе моё сыновнее благословение, и развязывай уже с половой абстиненцией. Не то, не ровён час, пересохнет источник.

Всё-таки какой у него прекрасный сын от первой жены. Любимый мальчик. Мудрый был даже в подростковом возрасте. А уж теперь-то и подавно. Очаг покоя. Сосредоточение разума. Островок нежности. Любимый-любимый-любимый мальчик – со всеми его первыми сединами. Сединками. Сын, с которым отец может говорить обо всём. Обниматься, не испытывая неловкости, и целоваться, прижимаясь к колючей тёплой родной щеке. Не в кино. И не в книгах. А вот здесь – на собственной кухне. Под Люсину слезу умиления и Васькино громкое довольное урчание. Что может быть лучше? Ничего. Что-нибудь другое с кем-нибудь другой может быть таким же прекрасным? Наверное, может. Другим прекрасным. Так зачем же лишать себя?..

Для начала Вася сделал обрезание.

– Ты что, Вася, в Израиль собрался? – заржал друг-уролог в ответ на такую просьбу.

– Да нет, какой там, к чертям, Израиль! У меня по всем закоулкам родословную перерой – ни одного завалящего еврея. Всё больше русские и немцы, ещё при Петре Первом обрусевшие. Я тут просто подумал, – засмущался врач высшей квалификационной категории, доктор медицинских наук Вася Остерман, – что смегма, она же канцерогенная, мало ли…

– Чушь ты, Вася, подумал, хоть бабам ты и главный врач. Это знаешь сколько хер не мыть надо, чтобы та смегма канцерогенной стала?

– И всё-таки…

– Ну, хозяин-барин. Не жалко тебе своей крайней плоти – мне и вовсе не тяжело тебе её за спасибо по-дружески оттяпать.

– Только это…

– О чём ты говоришь?! Никому!

Уже на следующий день вся больница и вся академия знали, что Вася Остерман добровольно лишился крайней плоти, чтобы избавить гипотетическую подругу жизни хотя бы от одного из факторов онкологического риска. Хотя, конечно, друг и товарищ в истории и в протоколе операции написал всё, как показательно положено: «Фимоз».

Все и подумали, что у Васи фимоз. Головного мозга. Но отнеслись с пониманием. Двух-то жён похоронить – кто хочешь тронется. А Васю любили, потому никто особо не смеялся за спиной.

Как только орган зажил, Вася решил влюбиться ещё раз. А чувства, как известно, дело такое: решениям не подвластное. «Может, просто возрастное уже?» – размышлял он, оглядываясь вокруг в ожидании такого же, как было с первой женой. Или со второй. Но нет… Женщины, девушки, девочки всегда охотно вились вокруг Васи, не было ни одной – от старой перечницы санитарки до совсем уж юной студентки, – не смотревшей на него, втайне пуская слюни. А у Васи в месте, ответственном за влюблённость и страсть, вдруг образовалось «слепое пятно». Вроде всё работает. И до, и во время – полёт нормальный. Всё-таки он мужчина. Красивый, здоровый мужчина. А вот после – никакого послеполётного парения. «Шанхайский экспресс»[11] уже как-то интереснее. И желательно в одиночестве. Ну, или с Васькой, мурлыкающим на животе…

Своих прежних баб – он точно помнил – Вася любил не за это. Не за секс. За него, конечно, тоже. Тем более любовником Вася Остерман был отменным: умелым, долгим, заботливым. Но не только за это. Да и в сексе он привык больше отдавать, чем брать, как и любой умелый любовник. Мало того, «дающие» дамы ему претили. Женщина должна быть королевой. А он, Вася, лишь верноподданным. Но не ждущим команды, а предугадывающим желание любимой девочки. Сюрприз! Мороженое папка принёс! Как-то странно предполагать, что для того чтобы получить от любимого мороженое, женщина должна что-то там из себя изображать, выкаблучиваться. Это его обязанность – принести мороженое. Ну, то есть доставить удовольствие. Ему самому – достаточно удовольствия от удовольствия любимой. Нет-нет, ему, конечно, тоже приятно. Он, конечно же, мужчина. Вот именно! Мужчина, а не бревно, на котором гимнастка выполняет свои мудрёные упражнения. Про мороженое и оргазм, которые он должен купить-принести-доставить, Васе Остерману понятнее, чем про гимнастические упражнения на бревне, будь они сто раз мастерски исполнены. Спасибо, соревнования он по телевизору посмотрит. Была бы та, для кого хочется что-то делать, а уж он исполнит в лучшем виде!

Пока Вася думал и размышлял, перебирая – в прямом и переносном смысле – некоторое количество дам – от подходящего возраста до самых юных – в ожидании всплеска хотя бы похожего на влюблённость и страсть, одна студенточка-шестикурсница забеременела. Другие, видимо, чего-то ждали от Васи – признаний, предложений и прочей конкретики, а эта просто-напросто взяла и забеременела.

«Ну, да! Разрешено всё, что не запрещено!» – усмехнулся Вася и… женился.

Её мама против не была, а папы у неё не было.

Мама была даже за. Чем Вася был весьма удивлён. Нормальная женщина должна быть против, если её дитя выходит замуж за человека, старше, собственно, самой матери почти на двадцать лет. А уж дочери… Лучше не считать. Считать было и нечего. Мама была счастлива, что любимая кровиночка, для которой она, собственно, и жила, выходит замуж за красивого, богатого и знаменитого в определённых кругах мужчину. Прекрасно, что он вдовец. Значит – постоянный. Похоронил, несколько лет переживал, и теперь вот, значит, и её дочери будет верен до последнего вздоха. Ремеслу обучит. А если и помрёт – так недвижимость, счёт и специальность. В любом возрасте замуж выйдет. Да и к тому же девочка беременна. Это и стало решающим обстоятельством. Для Васи Остермана. Может, и не сходил он с ума от любви и страсти, но Вася млекопитающих не бросает. Да и к тому же интересно, какое оно – биологически своё… Есть ли хоть какие-то отличия, да простит Господь за порой клинически-аналитическое мышление.

Сама новобрачная была ещё никакая, как и большинство юных девочек. Наивно полагающая, что большинство мужчин этой планеты счастливы уже самим фактом обладания более-менее упругим молодым телом противоположного пола. Не знающая, что большинству мужчин этой планеты нужно не столько (и уж тем более – не только!) это. Чего же им нужно? Никто не знает. Даже статистика. Потому что большинство мужчин этой планеты сперва врёт, принимая тёплое за любимое, а потом – у тех, кому повезло узнать правду, пропадает всякое желание делиться сокровенным. А те, кто так и не узнал, – так и ворочаются в бессмысленной тяжести бытия под протухшими соусами различных философий: от бледного кухонного ницшеанства до румяного пофигизма в рюмочной.

Вася знал. И в чём разница между стандартной булочкой, присыпанной унифицированной пылью, и душистым мякишем под зажаристой корочкой своей хлеб-соли мог определить безо всяких околожизненных философий. И он знал, что в этой девочке его хлеб-соли не было. Но она была всё-таки беременна от него. А также молода, ласкова и со страшной силой заботилась о нём. Первое для него не имело значения. Второе было до поры до времени приятно. А вот последнее Васю Остермана страшно раздражало. Еле терпел изо всех сил, потому что от природы был тонок и интеллигентен по-настоящему, а не по коммунально-экзистенциальному.

Вася всю жизнь заботился о ком-то сам. «Забота» – была его вторым именем, жизненным кредо и образом мыслей. Он даже домработнице Люсе звонил из супермаркета узнать, какой она сегодня хочет тортик к вечернему чаю. У первой жены была вечная «сдача номера». Вася так толком никогда и не узнал, что это такое. Но «сдача номера» означала, что жена вернётся под утро, злая, как сто чертей, и такая же весёлая. А когда не было сдачи номера – были: «срочная командировка» и «подготовка материала», «редколлегия», «взъёбтренаж» и много ещё чего такого же загадочного и ненормального. И Васе это нравилось. Он и сам, слава богу, вполне способен был затарить холодильник, приготовить суп… «Суп из семи залуп!» – орала первая любимая жена ещё с порога и, заносясь на кухню, начинала есть половником прямо из кастрюли, не снимая пальто и сапог. Ах, как же он её любил!.. И разобраться с «лоботрясами» ему было приятно и легко самому. Ни его постоянные ночные дежурства, ни её хронические разъезды не мешали им быть прекрасной семьёй. Или вот вторая жена, тихая, мрачная, молчаливая. Экстатически возбуждающаяся, только рассказывая о патологоанатомической конференции, клиническом разборе, сложном случае… «Кровоизлияние величиной с кулак, представляешь?! С крупный мужицкий кулачище! Бурлацкий! Такое даже в литературе не описано. А он ещё с таким жил трое суток!.. Ни одного гепатоцита – сплошная соединительная ткань. И водку пил, надо же! Причина смерти? Разлитой гнойный перитонит. Красивый такой, мощный. Да нет, мужичонка мизерный. Перитонит мощный…» Как же Васе не хватало их бытовой безалаберности, их увлечённости делом, их наплевательского отношения к детям. И детей не хватало. Внуки не в счёт. Не хватало постоянного присутствия детей. Потому за беременность этой третьей девочке прощалось всё. Не слишком уж яркая внешность (со временем…). Пологая равнина бесталанности там, где Вася привык ходить предгорьями работоспособности и пиками озарений (наверняка ещё просто не дошла, у всех есть, не может не быть…). И даже забота о нём (наиграется – перестанет…).

Молодая жена сразу же пустилась во все тяжкие домашнего хозяйства, вызвав неудовольствие домработницы Люси.

– Людмила Петровна, то, что вы приготовили, – не гречневая каша, а какая-то слипшаяся масса! Гречневую кашу не варят по два часа, доливая воды «на глаз». Гречневую кашу варят строго определённое время в строго определённой пропорции, а затем заворачивают в одеяло, чтобы она дошла! И манку засыпают в кипящее молоко тонкой струйкой, постоянно равномерно помешивая, а не бухают полпакета в кастрюлю – и наливают в неё холодную воду из-под крана! Я сама буду готовить!

Люся не умела готовить, что правда, то правда. Но Вася никогда не был привередлив, если хотел чего-то особенного – мог и сам наварить-нажарить. Или купить. Или завалиться в отменный ресторан на проверенного шеф-повара. Но даже если не был голоден, всегда съедал пару ложек Люсиной стряпни, чтобы не обидеть. Так что разбалованная Люся оскорбилась таким отношением юной супруги хозяина и тут же подружилась против неё с котом Васькой.

– Ишь, выдра! – говорила она Ваське, трущемуся о её мощную лодыжку. – Пришла в хорошую семью, с устоявшимися привычками и традициями, и ну – давай тут командовать. Хабалка! Плебейка! Да кто она такая?! – чесала она его за ушами.

Васька согласно мурлыкал. С воцарением в доме этой неприятной девицы его выгнали из барских покоев на кухню. Хотели и вовсе на улицу, но Люся отстояла. Ничто так не способствует созданию коалиций между прежними неприятелями, как общий враг.

Васька, видите ли, грозил будущей маме токсоплазмозом. Хотя в детстве у неё были коты. Да и Вася отвёз усатого-полосатого на анализы и обследование в ветеринарку к своему приятелю. Практически здоров Васька. Хоть сейчас в космос или младенцу под бочок.

– Он гуляет на улице и в любой момент может принести мне токсоплазмоз! Или лишай! – строго выговаривала студентка шестого курса доктору медицинских наук по специальности «акушерство и гинекология».

– Не волнуйся, солнышко, токсоплазмоз не так… летуч, как ты себе представляешь. Васька – вполне здоровый кот. А у тебя есть антитела. Я тебе показывал результаты анализов.

– Кот тебе дороже меня! – «солнышко» надувало губки, и Вася, скрепя сердце, изгонял Ваську в кухню, к Люсе. Спал теперь Васька в Люськиной комнате.

– Как он там, Людмила Петровна? – каждое утро спрашивал Вася.

– Прекрасно! – млела Люся. – Такой ласковый, такой тёплый. Если у меня голова болит – ляжет сверху на подушку, потопчется – и всё как рукой снимает.

«Предатель!» – с лёгкой укоризной и даже обидой думал Вася, глядя на Ваську.

«Сам такой!» – с не меньшей укоризной и даже обидой думал Васька, глядя на Васю.

– Иди сюда, хулиган, поглажу! – нежно звал его Вася Остерман.

Кот Васька демонстративно шёл к Люсе, грубой тётке, и тёрся об её ноги, явственно мурча на ходу: «Нас на ба-а-бу променя-а-а-л!..»

Но даже частичное изгнание кота Васьки из Васиной уютной жизни было не так мучительно ему, как другое – секс. Новая спутница жизни верещала во время постельных экзерсисов так, как будто Вася не половой член в неё погружает, вполне себе человеческих размеров, а раскалённый стальной прут. Причём визжать она начинала с самого начала и не затыкалась до самого конца. Первый раз он даже испугался:

– Тебе плохо?

Оказалось, что, напротив, – хорошо.