Французская жена Берсенева Анна

Сходство отчима с Феликсом, так неожиданно обнаруженное, привело Нинку в состояние странной задумчивости. Что-то тревожило ее во всем этом – в холодном парижском дне, в ранних зимних сумерках, в печальных глазах Жан-Люка, в звонке Феликса, в сквозной пустоте Люксембургского сада, в строгой фигуре отчима, стоящего у фонтана Медичи… Что-то общее, единое было в этом во всем, но что, Нинка не знала.

– Пардон, – сказала она, подбегая к отчиму; Нинка предпочитала не обращаться к нему никак, ни по имени, ни по отчеству, и быть с ним на «мы». – Здрасте. Пардон, что опоздала.

– Привет, – сказал Герман. – Ничего. Я все равно пораньше пришел. Хотел один здесь побыть.

«Ишь, романтик какой!» – фыркнула про себя Нинка.

А вслух вежливо поинтересовалась:

– Как мама?

– Ничего, теперь получше.

– А разве было плохо? – опешила Нинка.

Сколько она ни разговаривала с мамой, голос у той по телефону всегда был бодрый. Она подробно расспрашивала про Нинкину жизнь и так же подробно рассказывала про Митю – как он ест, спит, улыбается; эти рассказы влетали Нинке в одно ухо и тут же вылетали в другое.

– Было не плохо, а тяжело, – сказал Герман.

– Почему тяжело?

– Потому что мама была страшно напряжена. Она же ко мне не успела привыкнуть, все у нас очень быстро получилось. Она еще и от… прежнего всего не отошла. А тут сразу роды, депрессия. Она себе вбила в голову, что мне все это совершенно ни к чему и я ее вот-вот брошу.

– А что? Вполне возможно, – схамила Нинка.

Она растерялась, потому и схамила. Она не ожидала, что Герман станет говорить с ней о таких вещах. Они вообще не сказали друг с другом двух слов до ее отъезда в Париж. Не больно-то ей надо было с ним разговаривать!

Он усмехнулся и на ее хамское замечание не ответил.

– А зачем вы хотели один здесь побыть? – поспешно спросила Нинка.

Ей почему-то стало стыдно. Она искоса посмотрела на Германа. Бабушка Таня про таких говорит: значительный. То есть про него как раз, про Германа Тимофеевича, она это и говорила; Нинка только сейчас припомнила, к кому относились те бабушкины слова.

Ничего монументального в нем, впрочем, не наблюдалось. Если бы Нинка была Жорж Санд какая-нибудь и стала бы его описывать в романе, то ничего не вышло бы, наверное. Рост средний. Седина в коротко остриженных волосах. Глаза серые, пристальные. Когда Нинка увидела его впервые, то даже понять не могла, чем он мог привлечь мамино внимание.

Теперь ей это было понятно. Почему, она, правда, не объяснила бы и теперь. Но что-то в нем притягивало и мысль, и взгляд. Как ни странно, это было то же самое, что она чувствовала и в Феликсе. Нинка удивилась этой своей догадке, но не успела ее осмыслить.

– В Люксембургском саду я хотел побыть без видимой цели, – ответил на ее вопрос Герман. – Просто когда я в Париже жил, то ходил сюда и думал. Хорошие тени здесь бродили, для меня это кое-что значило.

– А я не знала, что вы в Париже жили, – удивилась Нинка. – А что вы здесь делали?

– Стажировался в ветеринарной клинике. Когда в Фонде дикой природы работал.

– Где ж тут, интересно, дикая природа? – не удержалась Нинка, нахальным жестом обводя окрестности.

Ну кто ее за язык тянет? Теперь-то он точно рассердится на ее дурацкое ехидство.

Но Герман не обратил на это ни малейшего внимания.

– Во Франции сильная ветеринария, – сказал он. – Я здесь научился многим вещам.

Нинка вспомнила, что когда он работал в этом своем фонде или, может, в каком-нибудь еще зверином фонде, то оперировал медведя в тайге на снегу, и не хватило наркоза, и медведь набросился на него, и как они с помощником этого медведя усмирили, непонятно… Про это ей мама рассказывала, а она, дура, только сердито фыркала. На что сердилась, спрашивается?

Нинке вдруг показалось, что все это было не с нею. Не она злилась на маму за то, что та вышла замуж за Германа, после того как отец ушел от нее к молоденькой дуре. Не она считала себя всеми обиженной, брошенной и нелюбимой без всякой видимой причины. Не она до сих пор не удосужилась посмотреть на собственного брата, не она не верила бабушке, что он, этот маленький брат Митя, в точности похож на своего прадеда Дмитрия Николаевича Луговского, и у бабушки сердце перехватило, когда его принесли из роддома и он посмотрел на нее папиными глазами… Да как же могла она быть такой инфантильной идиоткой?!

Стыд нахлынул на нее так, что защипало в носу.

– Что случилось, Нина? – спросил Герман. – Что у тебя случилось?

А ей-то казалось, что он на нее даже не смотрит.

– Ничего, Герман Тимофеевич, – пробормотала она, шмыгая носом. – У меня все хорошо.

«Не все у меня хорошо! – рвалось у нее с языка. – Потому что я самовлюбленная дрянь, а это страшно стыдно и плохо!»

Но все-таки она не привыкла произносить вслух такие красивые слова. Да и не была уверена, что надо их произносить.

Все свалилось на нее слишком неожиданно. И выстроилось вдруг в стройный ряд: Жан-Люк, и Феликс, и Люксембургский сад, и Герман, который и не смотрит на нее вроде бы, но видит, хорошо ей или плохо…

– Может быть, маме к тебе приехать? – спросил Герман. – Она ведь уже не кормит, ей теперь проще Митьку оставить. Или с ним она приедет. Если ты хочешь.

– Герман Тимофеевич! – Нинка все-таки не удержалась. Слезы брызнули у нее из глаз. – Да я сама приеду! Еще не хватало маме сюда тащиться, да еще с Митькой, да еще зимой, чтоб меня, бедную-разнесчастную, по головке погладить!

– Ну-ну, – сказал он. – Не реви. Пойдем-ка поужинаем.

Видимо, мама с бабушкой Таней проинформировали его, что от всех бед у Нинки одно средство – наесться до отвала. А может, он и сам успел это заметить. Это ведь она его в упор не видела в Москве, а он, похоже, приметливый.

– А как же тени Люксембургского сада? – Нинка улыбнулась сквозь слезы.

– В другой раз. – Герман улыбнулся в ответ. – Ты все-таки поважнее, чем тень.

– Еще втиснемся ли в кафе, – заметила Нинка, шагая рядом с Германом по аллее. – Сегодня пятница, а у них же тут самое главное – «сорти». В смысле, вечером выйти куда-нибудь. Дома вообще ни один нормальный парижанин вечером в пятницу не сидит, по-моему. Разве что тетушка Мари.

– Как она? – спросил Герман. – Татьяна Дмитриевна за нее волнуется. После той истории с липовым старовером.

– Да ну, что с ней сделается? – пожала плечами Нинка. – Ну, роман не удался, и чего теперь, в Сене топиться? У них же у всех, у трех сестер, характеры не слабые, по-моему.

– У Татьяны Дмитриевны точно, – кивнул Герман. – У Нелли Дмитриевны тоже, хотя и совсем в другом роде. А у Маши, по моим кратким наблюдениям, характер все-таки другой. Генетическая сила в ней, безусловно, есть…

– А чего нету? – с любопытством спросила Нинка.

И как это она могла не замечать, до чего интересно с ним разговаривать? Неудивительно, что мама влюбилась в него с первого взгляда, как школьница! Ну, или со второго.

Глава 3

Герман ответил, когда они уже сели за столик в ресторане поблизости от театра «Одеон». Ресторан был явно дорогой, но и в нем место нашли с трудом: всюду было битком набито.

– Не то чтобы Маше не хватало силы, – сказал Герман; он не забыл Нинкин вопрос. – Но это сила другого рода, по-моему.

– Что значит другого? – не поняла та.

– Это непросто объяснить.

– Ну да! Вам – и непросто?

Герман расхохотался.

– Нинка! – сказал он, отсмеявшись. – Все-таки ты и правда совсем еще маленькая. Не многим взрослее Митьки.

– И ничего не маленькая, – насупилась Нинка.

– Не злись, не злись. Большая! Ладно, я попробую объяснить про Машу, хотя, может быть, и косвенно. Так вот, мне кажется, что среди тех людей, перед которыми можно раскрыть душу, есть те, перед кем хочется оправдываться, а есть – перед кем исповедоваться. Татьяна Дмитриевна относится к первым, Маша – ко вторым. Это непонятно?

– Понятно… – протянула Нинка. – Только я ничего такого не замечаю. Тетушка и тетушка. А почему бабушка Таня за нее волнуется?

– Вот именно поэтому. Потому что Маша – человек трепетного склада. Перед другими ведь исповедоваться не станешь.

– Это я вообще-то не очень понимаю. – Нинка почесала нос. – Но вот Феликс, я думаю, сразу это заметил. Ну, что она трепетная. То-то он про нее расспрашивал.

– Кто такой Феликс?

– Ну… Приятель мой. Это долго объяснять, – поспешно ответила она.

– Нинка, ты давай-ка поосторожнее здесь, – нахмурился Герман. – В Париж кто только не слетается. А приятелей ты себе, как я понял, обычно находишь сомнительных.

– Ну-у, это когда было! – махнула рукой Нинка. – Ой, надо было мне тоже кролика заказать! – воскликнула она, провожая взглядом гарсона, несущего блюда к соседнему столику.

– Ну так давай закажем, – улыбнулся Герман.

– А тюрбо куда денем? Нет, жалко. Я теперь стала ужас какая экономная, – с важным видом заявила она.

– Да? Похвально, но верится с трудом. У тебя деньги на карточке остались?

– Остались, остались, – заверила Нинка.

Деньги, которые мама дала ей в Москве, чтобы она купила билет в Париж и открыла себе счет на французское прожитье – те самые деньги, которые Нинка отдала Вольфу, а потом взяла у Феликса в качестве платы за фиктивный брак, – конечно, давно у нее закончились. С тех пор, кстати, она и сделалась довольно экономной: на стипендию особо не разгуляешься.

Но рассказывать про это Герману, пожалуй, не стоило. Особенно про сложный путь денег на ее карточку через фиктивный брак.

– Я же подрабатываю, – сказала Нинка.

– Если бы я мог предположить, что ты способна отдаваться учебе, то сказал бы, что подрабатывать тебе не обязательно. Но на всякий случай имей в виду: деньги у нас с твоей мамой общие, и нам нетрудно тебе помогать.

– На какой это случай? – хмыкнула Нинка. – Если я вдруг начну учебе отдаваться?

– А что? В Париже люди меняются.

«Ну, насчет учебы – это я навряд ли так уж сильно изменюсь, – подумала Нинка. – Хотя кто его знает?»

Все-таки преображение, произошедшее с нею за последние несколько месяцев, было существенным.

– Деньги я тебе на счет положил все же, – сказал Герман. – Завтра проверь.

– Спасибо…

Гарсон принес устриц. Герман развернул салфетку, положил себе на колени, взял затейливую блестящую вилочку, с помощью которой этих устриц следовало есть.

Руки у него были не просто большие, а огромные; Нинка только сейчас заметила. Да-а, такими и правда можно удержать медведя, наверное…

«У Феликса такие же, – вспомнила она. – Только вечно у него на руках то порезы, то ожоги».

Она уже который раз замечала сходство Германа и Феликса. Это сходство проявлялось в разных вещах, но природа его оставалась Нинке непонятна.

– А сейчас вы зачем в Париж приехали? – спросила она. – Тоже на стажировку?

– Сейчас на операцию. В цирке «Зингаро» лошадь ногу сломала.

– И чего, ближе врача не нашлось, чтоб лошади ногу прооперировать? – удивилась Нинка.

– Видимо, они решили, что я сделаю это неплохо, – усмехнулся Герман.

Нинка смутилась.

– Ну да вообще-то… – пробормотала она.

Ничего она не знала ни про кого, кроме себя! Ни про что, происходящее в жизни людей, которые любят ее и о ней тревожатся, не знала она ни капельки.

– Брось переживать, Нинка, – сказал Герман. – Откуда тебе мои профессиональные подробности знать? У меня диссертация была как раз по таким операциям, – объяснил он. – Я после Ветеринарной академии в аспирантуру собирался поступать, но мама моя заболела, и пришлось домой вернуться. Пока Моршанской ветстанцией заведовал, с лошадиными травмами, конечно, напрактиковался, вот и диссертация.

Рассказывая все это, Герман ловко извлекал устриц из раковин. В отличие от Нинки, ему это, похоже, не доставляло затруднений.

Диапазон его был широк чрезвычайно. Это тоже бабушка Таня говорила, про его диапазон, вот точно такими словами; Нинка только теперь вспомнила.

Она попыталась проделать с устрицей то же, что и Герман. Ракушка тут же выскочила у нее из рук, как живая, и, будто по льду, сквозанула по полу.

– Ну вот почему у нормальных людей все руками получается, а у меня все через жопу? – рассердилась Нинка. – Даже есть толком не умею!

– Ничего, научишься. – Глаза Германа смеялись, но как-то не обидно. – Невелика премудрость, устриц есть. Нинка, Нинка! – подбодрил он, заметив, что она все равно сердитая. – Да я знаешь, как долго к здешней жизни не мог привыкнуть!

– Ну да? – не поверила она. – Вы, по-моему, все можете. А к чему особенно привыкнуть не могли? – с интересом спросила она.

– К сети условностей. Она же здесь почти непроницаема. И постороннего человека, конечно, раздражает. Помню, меня директор клиники, в которой я стажировался, пригласил однажды поужинать. И вот сидим мы, беседуем, и я не то что чувствую даже, а прямо вижу, как изо всех сил он старается, разговаривая, ничего существенного не рассказать. И не о себе – это бы еще ладно, о себе-то, может, и в самом деле особо распространяться не стоит, – но, главное, о мире, о жизни ничего существенного он мне сказать не хочет. Просто поддерживает беседу в хорошем тоне. И понимаю я, беседуя с ним таким образом: что для него достойная сдержанность, то для меня дикая скука. И кто из нас прав? Никто. Тюрбо тебе несут, – заметил Герман. И заключил: – В общем, французы люди как люди, не ангелы. Но вот то, что Чехов писал – помнишь? – чувство личной свободы, которое во французах заметно сильнейшим образом… Это вызывает и уважение, и восхищение.

Что там Чехов писал про личную свободу, Нинка не только не помнила, даже и не знала. Но все, что говорил Герман, она впитывала жадно, как новенькая губка. Даже на тюрбо, которое оказалось обыкновенной рыбой, почти не обратила внимания.

– А как вы все-таки здесь привыкли, Герман Тимофеевич? – спросила она, все же принимаясь за тюрбо.

– Как все, – пожал плечами Герман. – После определенного усилия.

– В смысле?

– В смысле, поехал как-то в Ниццу на «Битву цветов». Это у них там такой весенний карнавал. И вот стою я в огромной толпе, народ кругом хохочет, пляшет – веселится, в общем, на полную катушку. А мне не то что не весело – скучно, неловко. И такая меня, знаешь, взяла от этого злость! На себя, – уточнил он. – Что ж я, думаю, глуп как-то особенно или уныл? Что ж я стою, как индюк надутый?

– И чего вы сделали?

От жгучего любопытства у Нинки опять зачесался нос. Точно как у Жан-Люка.

– В принципе, ничего особенного. Но для меня тогдашнего – зажатого, настороженного – это было довольно существенное усилие. Выпиваю огромный бокал вина и иду широким шагом к барабанщикам. Были там чернокожие швейцарские барабанщики. Орали они как полоумные, плясали. Ну и я с ними поплясал, поорал. Тут и хмель меня наконец накрыл. А по улице длиннющая платформа ехала. На ней девушки красивые в старинных костюмах, корзины с цветами… И одна девушка бросила мне роскошнейшую розу. Именно мне, ну точно! А ее у меня какой-то пузатый тип попытался перехватить. И стал я за эту розу с таким азартом бороться, будто она не роза, а бриллиант. Даже с большим азартом, наверное, потому что до бриллиантов мне вообще-то дела нету. А тут – отбил розу у пузатого и преподнес пожилой даме. Как положено – на колено встал, руку ей поцеловал. А они же здесь, старушки, особо прекрасные: когда женственность так явственно соединяется с энергией жизни, это вещь неотразимая. К тому же вкус у них – смотреть приятно. На старушке той, до сих пор помню, была юбка цвета старой бирюзы. Неловкий мой поцелуй привел ее в восторг. А я вернулся домой чрезвычайно довольный своим усилием и своим маленьким, но заслуженным счастьем. Разговорился я что-то, Нинка, – с удивлением заметил Герман. – И поесть тебе не дал. Рыба твоя остыла.

– Ну так не прокисла же, – махнула рукой Нинка; она в самом деле перестала есть, слушая его. – Сейчас доем, – сказала она и вздохнула: – Я-то к Парижу, может, и привыкну. Может, и уже привыкла. А вот он ко мне – вряд ли.

– Привыкнет и он к тебе. – Герман коротко улыбнулся. – Не только он нам много дал, но и мы ему.

– Кто это – мы?

– Разнообразные русские люди. Мы его любили много, бескорыстно и страстно. А он ведь любовью живет. Так что к нам относится, как минимум, без вражды. Далеко твоя квартира? – спросил Герман. – Такси вызвать?

– Нет, я близко тут, на Бульмише.

– Тогда пешком пройдемся.

Пока шли к бульвару Сен-Мишель, Нинка рассказывала про Жан-Люка. Герман слушал без глупых вопросов и равнодушных комментариев. Впрочем, трудно было и представить, чтобы он мог быть глупым или равнодушным.

– Вся надежда, что природная жизнерадостность сформирует у него сильный характер, – сказал он наконец. – У твоего Жан-Люка, я имею в виду. Я в глухой деревне вырос, и жизнь там была беспросветная, но меня любили – отец, мама, – и беспросветности я поэтому не чувствовал. А у него – видишь как… Смотри, не стесняйся, если тебе деньги для него будут нужны.

– Ладно, – кивнула Нинка. – Спасибо, Герман Тимофеевич.

В квартиру он заходить не стал: Ангела, вместе с которой Нинка ее снимала, наверняка уже спала.

Поднявшись к себе в комнату, Нинка долго стояла у окна и смотрела, как идет он по бульвару Сен-Мишель.

Он шел неторопливо и легко, со свободной непринужденностью мужчины, который знает, что этот город жив в том числе и его любовью и благодарен ему за это.

Нинка смотрела на него не отрываясь. Она и не думала никогда, что это такое захватывающее зрелище – русский человек в Париже.

Глава 4

«Я наступила второй раз на те же грабли. Кто мне сказал эту поговорку? Да, Нина, конечно. Очень точно. Русские поговорки вообще точны. Только обычно грубы и беспощадны. Что ж, возможно, житейская мудрость и должна быть такой. А грабли, надо признать, бьют очень больно. Даже странно, что на них можно наступить второй раз. То есть странно, что именно я оказалась на это способна».

Мария поежилась и повернулась спиной к морю.

Ветер был такой пронизывающий, что она и совсем бы не выходила на улицу, если бы дома было электричество. Конечно, оно отключилось не только в ее доме, а во всем Кань-сюр-Мер, но у нее вдобавок вчера сломался резервный генератор, и сразу же выяснилось, что купить новый не представляется возможным: все давно раскуплены. И все аварийные бригады заняты, поэтому, мадам, мы приедем к вам при первой возможности, но когда она наступит, я пока не могу сказать вам точно, извините, мадам.

Так что воду сегодня утром Мария согрела в камине, закоптив старый эмалированный таз. Воды хватило ненадолго.

Сейчас она направлялась в кафе папаши Доминика. Есть ей не хотелось, но дома было так холодно, что оставаться там не представлялось возможным.

Конечно, надо было бы вернуться в Париж. Мало ума было в ее зимнем приезде на Ривьеру. Но не ходили поезда: снег засыпал железнодорожные пути, упали на них деревья, и оборвались провода. До Ниццы еще можно было кое-как добраться автобусом, а Кань-сюр-Мер уже неделю был отрезан от мира ураганом и штормом, которые бушевали по всему Лазурному Берегу.

Мария бросила последний взгляд на исходящее гулом штормовое море, на разоренный пляж, на разрушенные летние кафе и побежала по старой каменной лестнице вверх.

– Здравствуйте, месье Доминик. Как у вас тепло! – сказала она, входя в кафе. – А я у себя совсем замерзла.

– Здравствуй, Мари. А я всегда говорил, что вся ваша цивилизация – сомнительная штука, – заметил папаша Доминик. – У меня, благодарение богу, есть простой дровяной очаг, и вот видишь, всегда готов свежий обед и горячий кофе.

Папаша Доминик был такой старый, что вправе был называть цивилизацию «вашей» и считать ее сомнительной. Правда, в последнее время Мария на собственном опыте убедилась, что вообще-то это чистая правда.

– Очаг у меня тоже есть, – улыбнулась она. – Старая плита в кухне. Но она такая огромная, у меня дров на нее не хватит. Дрова и для камина уже закончились. Я ведь не предполагала, что на них придется готовить еду.

– Мадлен де Ламар, твоя бабушка, гораздо крепче держала жизнь в руках, – назидательно заметил Доминик. – Хоть она и была графиня, но умела подоить корову, не говоря уж протопить дом. Детство она провела на ферме – тогда это было принято, отдавать детей из хороших домов на пару лет крестьянам, чтобы набрались здоровья и кое-чему научились. Да и Моник еще умела немало.

– Да, мама умела все, – кивнула Мария.

– Жаль, что твой отец так и не повенчался с ней. Она заслуживала большего уважения с его стороны.

Мария улыбнулась. Для папаши Доминика это все еще имело значение.

– Не думаю, чтобы мама чувствовала папино неуважение, – сказала она. – Они не могли обвенчаться. Но жили счастливо.

– Да, молодежь теперь только и думает, что о счастье. Как будто нет вещей поважнее, – проворчал папаша. – Когда пообедаешь и пойдешь домой, то возьмешь с собой дрова. Много у меня нет, но мешок унесешь. На вечер тебе хватит. А завтрашний день сам о себе подумает.

«Библию, оказывается, следует понимать буквально, – подумала Мария. – Впрочем, мама ведь именно так ее и понимала. И графиня Мадлен, я думаю, тоже».

– Спасибо, месье Доминик, – поблагодарила она.

Мария села у очага. От близости огня щеки у нее сразу запылали.

Папаша принес и поставил перед нею на стол рюмку кальвадоса. Стол был тяжелый, темный, с выщербленной столешницей. Яблочная водка сверкала на его поверхности, как бриллиант.

– Это от меня, – сказал папаша. – Согрейся хорошенько. Твой отец часто заходил ко мне вечерком, пропускал рюмочку. Он был достойный человек. Только зря ты думаешь, что он был счастлив. Когда человек счастлив, это сразу видно.

Мария хотела было сказать, что такого про своего отца и не думает, но вместо этого спросила:

– А я счастлива, месье Доминик, как вам кажется?

Она спросила это неожиданно для себя самой. Папаша Доминик бросил на нее недовольный взгляд из-под густых седых бровей и сказал:

– Конечно.

«Все-таки это только клише, будто старые люди мудры, – подумала Мария. – На самом деле проницательность с годами уходит».

Она выпила кальвадос. Как жаль, что от него не становится легче на сердце. Она уже попробовала этот способ дома, а потому знала, что он не помогает.

Мария была единственной посетительницей кафе. Папаша Доминик перетирал за стойкой стаканы и ворчал, что Париж лишает людей наблюдательности, от чего они перестают понимать и самих себя.

Мария рассеянно смотрела на огонь очага. Она не была счастлива.

Домой она добралась только благодаря тому, что ее дом стоял на одной длинной лестнице с кафе папаши Доминика и можно было держаться за перила этой лестницы.

Кругом было темно, уличные фонари не горели. Ветер, усилившийся к вечеру, сбивал с ног. Мария никак не могла попасть к себе во двор: ветер прижимал калитку к забору, вжимал Марию в калитку, и все ее попытки вырваться из захвата этого ветра оказывались бесполезны.

Мария бросила на землю мешок с дровами и, вцепившись в кольцо калитки обеими руками, потянула его на себя.

– Можно, я вам все же помогу? – вдруг услышала она.

Ей показалось, что это был голос ветра. Но не ветер, конечно, взял ее за плечи, приподнял и переставил на шаг в сторону. Для такого шквального ветра это было сделано слишком бережно.

И для любого ветра это было слишком бережно.

И для любого человека.

Она вскрикнула.

– Не бойтесь, Мария, – сказал Феликс. – Вы меня не узнали?

Она хотела сказать, что просто не ожидала его увидеть. Но прежде чем успела это сказать, она поняла, что это неправда.

Конечно, она ожидала его. Увидеть, услышать, почувствовать, как его руки касаются ее плеч.

– Я… не думала, что вы приедете… сюда… – глупейшим образом пролепетала она.

Феликс открыл калитку.

– Что это у вас? – Он указал на ее мешок.

– Дрова.

Ее снова качнуло ветром. Феликс поднял с земли мешок, вскинул его на плечо. Взял Марию под руку и повел домой.

Глава 5

В доме стояла кромешная тьма.

– Сейчас я зажгу свечи, – сказала Мария в эту тьму.

Феликс был совсем рядом – она чувствовала тепло его рук.

– Мария, простите меня, если можете.

Она промолчала. Она не знала, что ответить. То, что он ушел, не простившись с нею, что не позвонил ей ни назавтра после той ночи, ни потом, не столько обидело ее, сколько оглушило. Как удар рукояткой граблей по лбу.

Или это правильно – не звонить женщине, с которой всего-навсего провел ночь? Француз позвонил бы обязательно. Но у русских мужчин все по-другому. Отстраненная вежливость им совсем не свойственна. Не захотел, чтобы секс повторился еще раз, вот и не стал звонить.

Она ведь уже убедилась, что такая мелочь, как чувства, не значит для них ничего.

Все время после той ночи, весь этот месяц, проведенный в одиночестве, она думала именно так. Но сейчас, когда Феликс стоял в полушаге от нее и она слышала его руки, Мария не знала, что ей думать.

Не дождавшись от нее ответа, он шагнул в сторону. Она поняла, что он сейчас уйдет, и похолодела, хотя невозможно было похолодеть в насквозь холодном доме.

Она стояла и молча ждала, когда хлопнет входная дверь. Но в доме было тихо. Что делает Феликс, Мария не понимала: он двигался совершенно бесшумно.

Наконец она расслышала шорох у камина, потом стук дров, падающих на пол из мешка. Через минуту дрова вспыхнули. Комната осветилась отблесками каминного пламени.

Феликс сидел на корточках перед камином и поправлял дрова, сложенные домиком.

– Это все, чем вы согреваетесь? – спросил он. – Здесь же холод собачий.

– Было тепло. – Мария завороженно смотрела, как играют отблески на его огромных руках. – Но вчера вечером сломался генератор. А здесь электрическое отопление. Его обычно хватает, ведь зимы на юге не очень холодные. Да обычно я и не приезжаю сюда зимой. Эта зима необычна.

– И что вы собирались делать?

– Я растопила камин, но дров хватило только на ночь. Вот, папаша Доминик дал мне еще. До завтрашнего утра.

Это был не слишком толковый ответ.

– В старых домах должны быть печи, – сказал Феликс.

– Они есть, но я не думаю, что их когда-нибудь топили.

– Когда-нибудь их топили точно.

– Я этого не помню.

– Пойдемте посмотрим. Вы говорили, есть свечи?

– Да. Вот они.

Мария поднесла медный шандал к огню, зажгла все три свечи. Это были последние свечи, которые нашлись в доме. Пополнить их запас оказалось невозможно по той же причине, по которой нельзя было купить новый генератор: все предметы, необходимые для освещения и обогрева, в Кань-сюр-Мер были раскуплены.

Феликс снял куртку, оставшись в черном плотном свитере, взял шандал и вышел из комнаты. Мария пошла за ним.

– Закройте дверь плотнее, – сказал он, когда они оказались в коридоре. – Весь дом этими дровами не обогреть.

Феликс пошел по коридору, заглянул в кухню. Шандал со свечами он держал высоко над головой, осматривая стены. Отсветы плясали по средневековым деревянным балкам на потолке.

– Конечно, здесь есть печное отопление, – сказал он наконец. – И пользовались им не так уж давно. В войну, может быть.

– Откуда вы знаете? – спросила Мария.

– Видите отверстия? – Он снова поднял шандал. – Это душники. Через них горячий воздух подавался в комнаты. По-моему, это что-то вроде амосовских печей.

– Амосовских? – удивленно переспросила она. – Мне кажется знакомым это название. Я могла его слышать?

– Читать вы его могли, – сказал он. – У Чехова в «Доме с мезонином» художник всю ночь слушал, как гудят старые амосовские печи.

– Вы перечитывали этот рассказ?

– Нет. – Ей показалось, что в его голосе тоже прозвучало удивление. – Почему вы решили, что перечитывал?

Страницы: «« ... 1112131415161718 »»

Читать бесплатно другие книги:

На раскопках древней крепости в Израиле найдена рукопись I века н.э. Мирная научная экспедиция, обн...
В этой книге читатель найдет юмористические стихотворные тексты для эсэмэсок, которые можно и нужно ...
В этой книге авторы свели воедино все современные данные о сексуальности как в рамках научных дисцип...
Сбылась мечта мастера исторического фехтования и большого любителя всего средневекового Николая Пере...
Главный герой «Валькирий» следует за мечтой, надеясь изменить свою жизнь. Он отправляется в пустыню ...
В ваших руках – практическое руководство по исполнению желаний. Преимущественно женских. Книга навер...