Французская жена Берсенева Анна
– Но вы сразу его вспомнили.
– Это с детства. В семь лет его прочитал, а я тогда любопытный был, сразу полез в Брокгауза и выяснил, что за печи такие. Там даже чертеж был – с топкой, с дымоходами, с калориферами.
– Но я точно никогда не видела в доме топку, – сказала Мария.
– Она наверняка в подвале. Вход покажете?
– Да, конечно. Но я спущусь туда с вами, – поспешно сказала Мария.
– Не обязательно. Я не боюсь привидений.
Ей показалось, что Феликс улыбнулся. Но она не видела его лица – улыбка мелькнула только в голосе и то сразу же исчезла.
Когда они спускались по лестнице, пролетел мгновенный, как вздох, ветер, и свечи в шандале разом погасли.
Если в доме стояла кромешная темнота, то в подвале было то, что называется «глаз выколи». Никогда в жизни Мария не оказывалась в таком беспросветном пространстве! Просто смертная тьма.
– Феликс… – позвала она дрогнувшим голосом. – Вы здесь?
– Конечно, – сказал он из противоположного угла. – Не бойтесь. Сейчас.
Он чиркнул спичкой и зажег свечи. Мария вздохнула с облегчением. Не то чтобы она боялась привидений… Но вдруг здесь какой-нибудь колодец? Ведь это средневековый дом! Вдруг Феликс провалится в какую-нибудь ужасную яму? Шандал со свечами в его руке выглядел все же как-то успокаивающе.
– А вот и топка, – сказал он. – Будем надеяться, система не засорилась.
– А чем это топится? – спросила Мария, глядя, как Феликс открывает круглую чугунную дверцу.
– Дровами.
– Вы думаете, чтобы обогреть весь дом, хватит тех дров, которые у нас есть?
– Конечно, не хватит. Но мы еще найдем. Лишь бы работало.
Из-за свечных отблесков казалось, что его лицо меняется каждую секунду. Марии совсем не хотелось идти за дровами. Глупый страх перед подвальной тьмой совершенно прошел. Она с удовольствием осталась бы здесь – наблюдать живые перемены его лица.
«Ряд волшебных изменений милого лица…» – тут же вспомнилось ей.
Вряд ли его лицо можно было назвать милым. Непонятно было даже, красив ли он. Черты словно вылеплены, и не застыл еще необыкновенный материал, из которого сделана эта лепка.
«Меня всегда настораживали чрезмерно красивые слова. И я успела убедиться, что правильно настораживали», – попыталась одернуть себя Мария.
Но одернуть себя ей не удалось. Никакие слова не настораживали ее сейчас. Любые слова просто не имели значения.
Они вместе сходили наверх за остатком дров, вернулись обратно в подвал. Феликс все время держал Марию за руку, и она чувствовала, что его охватил азарт. Ему хотелось растопить эти старые печи, он был увлечен этим весь, до кончиков жестких пальцев! Удивительное все же существо – талантливый мужчина…
И когда дрова вспыхнули в топке, когда стало подниматься вверх гуденье разгорающегося пламени, он обрадовался так, что Мария не смогла сдержать улыбку.
– Горит! – Глаза его восхищенно сверкали. – Горит, и дым ровно идет – все работает!
– Может быть, сейчас начнется пожар? – спросила Мария; впрочем, без страха.
– Да вы что! Это самая безопасная модель. Она даже в Зимнем дворце была смонтирована, именно как самая безопасная. А здесь, я думаю, эти печи все-таки не четыреста лет стоят.
– А сколько?
– Лет сто пятьдесят, не больше.
«Откуда он знает, что дому четыреста лет? – подумала Мария. – И что печам сто пятьдесят? Впрочем, я могла бы уже привыкнуть, что он знает все. Во всяком случае, про то, к чему прикасается руками».
Стоило ей так подумать, и тут же она вспомнила, как Феликс прикасался руками к ее плечам – там, в парижской квартире. И к груди, и к шее, и к бедрам – ко всему ее телу… Руками, губами…
Мария помотала головой. Он проницателен – не хватало еще, чтобы догадался, о чем она подумала. В конце концов, он действительно ее обидел.
– Пойдемте, – нетерпеливо сказал Феликс. – Посмотрим, греются калориферы или нет. Это правда совершенная система, – объяснял он, пока они выбирались из подвала. – Во всех стенах проложены специальные каналы, через которые идет прогретый воздух. А перед этим он забирается с улицы в специальные камеры, в которых и нагревается. Таким образом получается и вентиляция, и прогрев. Все это сделано гениально просто. Я не думал, что когда-нибудь это увижу!
В его голосе звучал мальчишеский восторг.
«А я не думала, что когда-нибудь услышу восторг в твоем голосе, – подумала Мария. – Мне казалось, ты очень несчастлив».
Дрова в камине почти догорели.
– Вы побудете немного одна? – спросил Феликс. – Я схожу за дровами.
– Ну конечно, – улыбнулась Мария. – Я прекрасно справлялась с этим домом, пока все не стало совсем уж экстремально. Догадаться про амосовские печи я, конечно, не могла.
– Завтра я починю генератор, – сказал Феликс. – Сейчас у меня вряд ли получится: слишком темно, – добавил он, помолчав.
Мария поняла, отчего было это молчание. Он не знал, может ли остаться здесь до завтра.
– Но где вы собираетесь найти дрова? – спросила она. – На холмах, конечно, есть лес, но туда сейчас вряд ли можно добраться. Там все обледенело, и ветер.
– Я вернусь через полчаса, – сказал он, надевая куртку.
Когда за ним закрылась дверь, Мария поняла, что жить без него она не может. Не потому, что не умеет сама растапливать амосовские печи, – по другой причине.
Она потерла виски краями ладоней.
«Это бред какой-то. Это уже даже не грабли, а просто бред. Я не знаю о нем ничего. Ничего! Я видела его три раза в жизни. Нет, четыре. На четвертый раз я переспала с ним на столе в гостиной. Теперь, увидев его пятый раз в жизни, я боюсь умереть, если он не вернется через полчаса. Что это, если не бред?»
Феликс вернулся через пятнадцать минут. Вид у него был веселый.
– У вас за домом свалило здоровенное дерево, – сообщил он. – Ветром сломало как щепку – старое было. Я напилил веток, но надо вернуться, распилить ствол. Пилу я у вас в кладовке взял, ничего? Дрова, конечно, сырые, но отличные.
– Но, наверное, нельзя просто так забрать себе это дерево? – смутилась она.
– Мария, – сказал он, – сделать это вам сам Бог велел.
Она не удержалась и рассмеялась. Невозможно было удержаться, услышав такую сентенцию!
– Не знаю, что Бог велел мне, – сказала Мария. – Но моя бабка, графиня Мадлен де Ламар, сделала бы это без малейших сомнений и собственными руками, я уверена.
– Это граб, – сказал Феликс. – Если б он не мокрый был, то его вообще не распилить бы. Когда сухой, он твердый, как железо. Так что собственными руками у вас вряд ли получится.
– Да, графиня крепче, чем я, держала жизнь в руках, – снова засмеялась Мария.
Глава 6
– Но как же вы сюда добрались?
– До Ниццы уже ходит поезд.
– Но от Ниццы к нам не ходит сейчас ничего.
– От Ниццы к вам и пешком недалеко.
– Так вы шли пешком?! Боже мой, Феликс, я думала, вас кто-то подвез! Нет, летом это приятная прогулка, конечно. Но сейчас… Дорога, я думаю, превратилась в сплошной лед. И ветер с моря. Ведь это шквальный ветер!
– Мария, вы так ужасаетесь, что я начинаю чувствовать себя Робертом Скоттом. Это не соответствует действительности. Французская Ривьера даже и зимой не похожа на Северный полюс. Я в самом деле приятно прогулялся. Фляжку коньяка по дороге выпил.
– От вас не пахнет коньяком.
– Я закусил мускатным орехом.
Они замолчали. Мария хотела спросить, зачем он шел сюда пешком. Но глупо было спрашивать его об этом.
«Простите меня», – было первое, что он сказал, когда ее увидел.
– Вода, наверное, уже согрелась, – сказала Мария, поднимаясь с маленькой скамеечки, на которой сидела перед камином.
Вода в двух ведрах, которые Феликс отыскал в сарае, грелась на огне. Ведра стояли в камине на подставках, которые он согнул из толстой проволоки.
Мария и не подозревала, сколько полезных вещей хранится в ее доме. Все они ожили в его руках.
– Я проверю топку, – сказал Феликс, вставая со второй такой же скамейки. – А вы пока ванну примите. Не ванну, вернее, а ведро.
Ведра с горячей водой он отнес в ванную, а сам пошел в подвал. Мария стояла у двери ванной и слушала его шаги. Ей казалось, что их можно слушать бесконечно.
Но все же надо было раздеться, поскорее вымыться и освободить ванную для Феликса. Что бы он ни говорил о неутомительной пешей прогулке, но понятно же, что все тело гудит у него сейчас от усталости.
Она развела горячую воду холодной и встала в ванну. Все-таки дом не прогрелся полностью: то ли гениальная отопительная система была слишком старой, то ли ее было недостаточно. Мария ежилась, поливая себя водой. Но все равно вымыться почти по-человечески после суточного перерыва было приятно.
Она вытерлась, нырнула в махровый халат.
Феликс стоял под дверью ванной. Открыв дверь, Мария чуть не ткнулась лбом в его грудь. Она остановилась. Полушага не было между ними.
– Извините, я заставила вас ждать, пока выйду, – проговорила Мария.
– Я не ждал, пока вы выйдете. Я хотел зайти туда к вам. Я страшно вас хочу, Мария. Я вас обидел, я понимаю, и не надо бы мне сейчас так говорить. Но я… не знаю, как по-другому это назвать.
В его голосе прозвучала растерянность. Мария никогда не слышала, чтобы его голос звучал так. Да, наверное, это растерянность.
Свечи уже почти догорели, и он стоял перед нею, держа в руке лишь один короткий полуогарок. Перемены в его лице происходили так стремительно, что казались мучительными. Но, возможно, все это только свечные отблески, их игра.
– Что ж, вы правы, сейчас не время для кокетства, – сказала Мария. – Хотя вас, возможно, в прошлый раз разочаровало именно его отсутствие.
Она положила руки Феликсу на плечи и поцеловала его. Все-таки от него пахло коньяком, но только вот так, целуясь, можно было почувствовать этот запах.
Голова у нее закружилась так, как будто бы она сама пила сейчас этот коньяк.
– Меня… не разочаровало… – Он задыхался, губы у него дрожали. – Я совсем не потому… Простите меня, ну пожалуйста!
Он произнес это с таким отчаянием и сжал ее в объятьях так крепко, что Мария вскрикнула. Феликс отпрянул от нее.
– Я чувствую, что нельзя тебе со мной, собой всем это чувствую, физически, и умом знаю, а не могу, Мария, не могу… Всего меня к тебе тянет, клонит!.. – выдохнул он.
Мария прижалась щекой к его груди. Сердце его билось так гулко, так стремительно и прерывисто, что она испугалась.
– Пойдем, – сказала она. – Я помогу тебе помыться.
Кажется, это отчаяние, причину которого она так и не поняла, вымотало его. Он позволял делать с собою все с беспомощностью ребенка.
Мария почувствовала, что, когда он снимает с себя одежду, его плечи дрожат, как будто его охватывает какая-то необъяснимая слабость.
Она помогла ему снять свитер: руки у него бессильно падали.
– Феликс… Тебе плохо? – спросила она почти испуганно.
– Нет, – шепнул он. – Нет-нет.
Мария сняла халат, встала рядом с Феликсом в ванну. Она и раньше видела, что он высокий, но теперь, когда они стояли голые, прижавшись друг к другу, ей показалось, что он просто огромный.
Она стала поливать его водой из ковшика. Это был очень старый фаянсовый ковшик, из него поливали водой еще ее маму Моник, а может, даже и бабушку Мадлен.
Мария взяла руку Феликса, приподняла, налила гель ему на ладонь, принялась растирать его пальцы.
– Не отмоются, – сказал он. – Не отмоются руки. Я же перчатки не надеваю, когда работаю. Мне всегда как-то жалко было перчатки надевать.
– Почему? – спросила она.
Она обрадовалась, что он говорит ясно, что исчезла эта его странная слабость. А то ей казалось уже, что он упадет сейчас навзничь.
– Это глупо, может. Но я люблю руками чувствовать. Мне это нравится страшно. Поверхности, соединения всякие. Металл, дерево – все равно. Но руки как рашпиль стали. А тебе больно из-за этого было. Но я же не знал, что с тобой буду…
Он объяснял все это, как ребенок. Мария улыбнулась. Хорошо, что свеча совсем догорела и он не может видеть ее улыбку.
– Как мало воды, – сказала она. – Надо было оставить для тебя побольше. Мне и полведра хватило бы.
– Ты лавандой пахнешь.
– Но это просто шампунь. Ведь мы много такого придумали, – снова, теперь уже не скрываясь от него, улыбнулась Мария. – Король-солнце боялся воды, и для него придумали много всего, что ее заменяет.
– Тебя никто не заменит.
Он говорил вне логики и смысла. Нет, смысл был в каждом его слове, но это был не логический, а совсем другой смысл, и она чувствовала, что этот смысл для него сейчас – единственно важный.
И для нее этот единственный смысл был важен тоже.
Мария вылила ему на плечи остатки воды.
– Я не знаю, что тебе дать, чтобы ты оделся, – сказала она. – У меня совсем нет мужских вещей. Может быть, ты наденешь вот этот другой мой халат? А потом завернешься в плед, и тебе не будет холодно.
– Мне не будет холодно, – сказал Феликс.
Он вынул Марию из ванны, подержав немного на руках, поставил на коврик. Она почувствовала, как жалко ему спускать ее с рук.
Она стояла на коврике, а Феликс вытирал ее точными движениями, как будто мог видеть в темноте. Потом взял с полки над ванной сухое полотенце и закрутил у нее на мокрой голове, как тюрбан.
– Разве ты меня видишь? – спросила она.
– Да. Странным способом.
Каким именно способом, он не объяснил. Но она уже поняла это и так: он все равно что видел ее, когда к ней прикасались его руки.
Оттуда же, с полки, он взял халат для себя. Рукава едва достали ему до локтей.
– Давай пойдем сразу в спальню, – сказала Мария. – В большом зале все-таки холодно. И от новых дров получился дым, ведь они были сырые.
– Я тебя провожу.
«Почему – провожу?»
Мария снова почувствовала себя уязвленной. Она предлагает ему лечь вместе, а он отказывается с неприятной уклончивостью. Разве она предложила это как-нибудь неясно?
До спальни на втором этаже они дошли молча.
Гудели амосовские печи. Было почти тепло. Мария села на кровать. Феликс стоял в дверях.
– Ты ведешь себя, как будто тебе со мной тягостно, – сказала она. – Но все же я вижу, что это не так. Почему такое происходит с тобой?
– Я не могу тебе этого объяснить. Не могу!
– Но мне это обидно и оскорбительно. Очень, Феликс. Я не понимаю, что это значит. Ты не хочешь быть со мной? Но тогда почему ты приехал?
Феликс быстро шагнул к Марии, присел на корточки у ее колен.
– Я бы умер, если б не приехал. – Он положил голову ей на колени. – Но если скажешь, я уйду.
– Я говорю тебе: не уйти, но совсем наоборот, а ты… Я ничего не понимаю!
Мария расслышала в своем голосе слезы. Растерянность и отчаяние – только это она чувствовала сейчас. Он просто издевается над ней!
Но отчаяние, которое прозвучало в его голосе, испугало ее своей силой гораздо больше, чем собственное.
– Прости меня! – сказал Феликс. И повторил: – Прости…
Последнее это слово он проговорил чуть слышно. Мария вздрогнула: ей показалось, что он в самом деле может умереть сейчас.
– Феликс, успокойся, прошу тебя, – сказала она, стараясь, чтобы ее голос не дрожал. – Нам обоим надо успокоиться. Мы ничего не понимаем, что происходит, и…
– Я понимаю, что происходит, – перебил он.
Теперь его голос звучал глухо, убито.
– Тогда я прошу тебя: ложись в кровать и постарайся уснуть. Может быть, сейчас наши нервы просто встревожены этим мраком и холодом, и нам надо просто дождаться утра. Завтрашний день сам о себе подумает, – добавила она.
Неизвестно, успокоили ли эти слова Феликса, но ей от них стало спокойнее.
– Голос твой… – В его голосе отчетливо прозвучала нежность. Это было пронзительно. У Марии перехватило горло. – Когда ты вот так говоришь – ясно, чисто, – мне кажется, что можно жить.
– Это не кажется тебе. Это правда можно – жить.
– Но нельзя на тебя это взваливать. Даже прикасаться тебе к этому нельзя.
Она снова ничего не поняла из его слов.
– Ложись, пожалуйста, – повторила Мария.
Феликс лег и замер под одеялом. Он сделал это с той же послушностью ребенка, которая так поразила Марию в нем полчаса назад. Видно было: он не знает, что ему делать, и готов на все, что она скажет.
«Завтра это пройдет, – подумала Мария. – Возможно, это от усталости. Все-таки он шел долго пешком, и этот ветер… Да, он просто устал, быть может».
Но тревога не успокаивалась в ней, и здравые слова не помогали.
Она думала, что Феликс не сможет уснуть. Но он уснул, кажется, в ту самую минуту, когда его голова коснулась подушки. Мария лежала рядом, пытаясь разглядеть его лицо во мраке.
И вдруг она заметила, что мрак развеивается. Медленно, волшебно светлел воздух в комнате, проступали очертания предметов, голова Феликса на подушке, черты его лица…
Луна выходила из-за туч с торжественностью хозяйки.
Мария встала, подошла к окну. Все было залито холодным, но долгожданным светом. Ветер стих – облака стояли в небе неподвижно. Лунное сиянье освещало город и море, как пейзаж после битвы. С кем была эта битва, Мария не знала, но ей показалось, что она уже выиграна.
Она смотрела, как победный свет заливает черепичные крыши, каменные лестницы, редкие деревья.
От крика, который раздался у Марии за спиной, содрогнулись средневековые стены.
Она обернулась так, что больно стало подошвам босых ног: во время ее стремительного поворота они обожглись о ковер.
Феликс сидел на кровати, опустив ноги на пол. Он раскачивался, обхватив себя руками за плечи, и зубы у него стучали так, что слышно было в другом конце комнаты.
– Феликс! – Мария бросилась к нему, присела, схватила его за руки. – Что с тобой?!
«Может, он увидел страшный сон?» – мелькнуло у нее в голове.
Но она не могла себе представить, чтобы взрослый человек, уже проснувшись, так жутко трясся из-за сонного виденья, даже очень страшного.
Феликс не то что трясся – он дрожал и бился, словно в конвульсиях.
– Что с тобой? – растерянно повторила Мария.
Он скрипнул зубами. Дрожь стала утихать. Тише становилась она, тише – исчезла совсем.
– Все, – сказал Феликс почти спокойно. – Извини.
Лицо у него было бледное – Мария видела, что не только от лунного света. По лбу катились крупные капли пота. Она встала, прикоснулась к его лбу губами. Лоб был холодный как лед.
– Если ты сейчас же не скажешь мне, что с тобой, я уйду! – отшатнувшись от кровати, на которой он сидел, с отчаянием воскликнула она. – Я не верю, что ты так ненавидишь меня, чтобы… чтобы… так со мной!..
– Я тебя ненавижу?! – Феликс поднялся, шагнул к ней. Его руки легли Марии на плечи. – Я тебя люблю больше жизни, Маша! – Он замер. Он молчал очень долго и выговорил наконец: – Единственная моя, родная…
Какой-то страшной тяжестью дались ему эти слова. Но они были – правда. Мария чувствовала это так же, как чувствовала его руки у себя на плечах – шершавые, любовные прикосновения его ладоней, пальцев.
Они стояли обнявшись, сплошь залитые лунным светом.
Потом Феликс убрал руки с ее плеч, отстранился от нее.
– Я скажу, конечно, скажу, – сказал он. – Надо было сразу, чтобы ты вообще к этому мраку не прикасалась. Нельзя женщине к… этому прикасаться.
– К чему – нельзя? Я ничего не понимаю!
– Мария, я не могу быть с тобой, потому что я убил человека.
Его голос звучал с суровой и страшной тоской.
– Но… как? – задохнувшись, выговорила Мария.
Она ожидала чего угодно, только не этого. Феликс – убил человека?! Вот этими руками?..
Она посмотрела на его огромные руки и содрогнулась. Он заметил это.
– Вот видишь, – невесело усмехнулся он. – Я и сам знал, что женщину от этого должно… От убийцы она должна отшатнуться и с ужасом бежать. Не должно это быть по-другому.
– А ты?
Мария не понимала, что означает ее вопрос.
Но Феликс почему-то понял.
– А мне бежать некуда, – сказал он. – То есть я сбежал, конечно, в Париж, попробовал сбежать. Но от себя не убежишь, такая вот банальность. И жить после того, как убил, тоже нельзя.
Тяжесть его слов повисла между ними, как свинцовый шар.
– Феликс, теперь я прошу тебя: сядь вот здесь и расскажи мне об этом. Как это произошло, и почему это произошло. Расскажи то, что ты можешь мне рассказать.
– Да все я могу тебе рассказать, – сказал он устало. И добавил с горечью: – Чего уж теперь?
Глава 7
– Но почему же ты туда пошел, но зачем?! Это рок какой-то!
Феликс сидел на краю кровати, там, куда ему велела сесть Мария, а она ходила по комнате, то и дело натыкаясь на стулья, на углы кровати, хотя луна сияла по-прежнему и все предметы видны были отчетливо.
– Может быть, и рок, – кивнул Феликс. – Теперь это уже неважно вообще-то.
– Тебе не надо было приезжать в Москву, не надо было совсем!
– Маша, ну всё, всё. Не плачь, прошу тебя. – Феликс взял Марию за руку, притянул ее к себе на колени. – Посиди со мной немножко. Если можешь. – Она села, прижалась к нему. Теперь ее била дрожь, а Феликс был спокоен. Или казался спокойным? – А в Москву я не мог не приехать, – сказал он. – Знаешь, как меня туда тянуло? Там же дом мой был, единственный дом, который у меня вообще был, и забыть я этого не мог. Да и не хотел забывать. Конечно, Леша Вдовиченков к себе меня пустил, в свой дом, я ему за это на всю жизнь благодарен, да что там благодарен – сдох бы я в тринадцать лет при тех своих обстоятельствах, если б не он. Но дом, где ты в детстве счастлив был, это совсем другое, ты же понимаешь.
– Понимаю, – всхлипнула Мария.
– Я дни считал, когда в Москву вернусь. Сначала думал: школу закончу и в университет поступлю – дедушка когда-то говорил, мне на мехмат надо, – или в Бауманку. Но на жизнь я смотрел трезво, соответственно, понимал: какой там университет! Ну, положим, голова у меня неплохо работает, но знаний-то никаких. Школа у нас была там, в Унгуре, – унеси ты мое горе на гороховое поле, так это называется. Математику военрук преподавал, физики вообще не было. Только по литературе и по-французскому учительница хорошая была, из семьи репрессированных. Там таких много, на Урале, – внуки врагов народа, раскулаченных. Попробуй им про советскую власть сказать – жили, мол, при ней спокойно, – так пошлют, что мало не покажется. Ну, это неважно. В общем, кое-чего я сам от природного любопытства нахватался, но в университет с этим не поступишь. Леша сказал: через училище шансов больше, я и поехал в Пермь после девятого класса. Учили там, кстати, очень толково, жалеть не о чем. Окончил – в армию забрали. Все, как у всех, ничего особенного.
– Очень много особенного! – Мария вздохнула. – Страшно особенного.
– Да не было же со мной ничего страшного, Маша, честное слово, не было! – Феликс погладил ее по голове, успокаивая. – Жестко было, неласково, это правда, но я привык. Жизнь ко мне жестко – и я к ней так же. Люди есть хорошие, есть плохие, но всем им я чужой, да и они мне чужие. Но вот когда я на площадь трех вокзалов с перрона вышел… Это трудно словами назвать.
– Но зачем же ты пошел в тот дом, зачем? – повторила Мария.
– Я десять лет в Москве уже жил к тому времени, а туда ни разу не ходил. Не знал, как во двор свой войду, – сказал Феликс, помолчав. – Стороной обходил Патриаршие, хотя дом дедушкин, пятый по Трехпрудному, ночами мне снился. Но не ходил. Чувствовал что-то, может.
– Но все-таки пошел.
– Это случайно вышло, Маша. Заказ получился в соседнем доме, и как-то мне вдруг подумалось: ну чего я боюсь? Мне же тридцать три года, не мальчик же я уже домашний, чистый и нежный, которого из всего родного вырвали и в грязь швырнули, не спросив. Постою под окнами, деда с бабушкой вспомню. Спрошу – вдруг книги сохранились, продадут мне их, может. А когда я в дверь позвонил и тот мне открыл… – Феликс скрипнул зубами. Мария вздрогнула. Он сразу опомнился. – Извини.
– Но как могло получиться, что муж твоей мамы купил именно эту квартиру? – вздохнула Мария.
– Не знаю. – Глаза Феликса блеснули темно и жестко. – Не могу я знать, что у таких, как он, в душе творится. В смысле, в голове – души там никакой нет. Может, с детства мечтал, чтобы это его квартира была. Он же с матерью в одном классе учился, у них с пятнадцати лет была безумная любовь. Он, помню, в Унгуре, когда напивался, то к нам с Лешей под окна приходил и орал, что будто бы из-за нее на убийство и пошел. Деньги ему вроде бы нужны были, чтоб ее, великую актрису, поразить и завоевать. Врал, конечно. В карты, скорее всего, проигрался, он же блатной был.
– Феликс, твоей вины нет в его смерти, – тихо, жалобно проговорила Мария.
– Да? – усмехнулся он. – А чья же, интересно, вина, когда я вот этими руками с балкона его столкнул? Маша, Маша! – Он спрятал лицо у нее в волосах, проговорил глухо: – Думаешь, я сам себе все эти слова не сказал? Что такую мразь об асфальт – все равно что соплю, что если б не я его, то он бы меня с того балкона сбросил, мы же, когда из комнаты туда в драке вылетели, ничего уже не соображали… Неважно все это, – подняв голову, твердо сказал он. – Дело не в нем – хороший он, плохой… Не в нем! Кровь во мне переменилась после того, как я его убил, в этом все дело. Навсегда переменилась, обратно не вернешь. Она меня изнутри разъедает, как будто у меня вместо крови теперь серная кислота течет. Артерии разъедает, вены, сердце – физически я это чувствую. И девать мне вот это, что теперь у меня внутри, – некуда. Некуда! До смерти буду помнить, как через перила его перевалил. И как к двери балконной прижался, чтобы груду кровавую на земле не увидеть, – тоже до смерти. И тебя в этот ад за собой тащить? Нет, Маша, этого я не сделаю. Для женщины с убийцей жить – хуже смерти, я в этом лично убедился. Так что давай спать. – Он быстро поцеловал Марию и почти оттолкнул ее от себя. – Я тебе только хотел сказать, что люблю тебя и что лучше той ночи ничего в моей жизни не было. Завтра починю генератор и уеду. Ложись, Маша, единственная моя.
Он вдруг засмеялся. Странно, неожиданно прозвучал его короткий смех.
– Что ты? – спросила Мария.
– Так. Я, знаешь, думал, никогда в жизни этих слов не произнесу. Они у меня с такой ложью связались, с такой… А тебе вот говорю, и только больше говорить хочется. Ложись, ложись.
Он уложил Марию в кровать, накрыл ее одеялом. Подошел к окну, задернул шторы. Комната снова погрузилась во тьму.
