Французская жена Берсенева Анна
– А ты? – спросила Мария.
– Я дрова в топку подброшу и во дворе посижу. Спи.
Закрылась дверь спальни. Стихли его шаги в коридоре.
Все, что он сказал, было правдой. Он был прав в том, что понял о жизни и смерти.
Мария уткнулась лицом в подушку и заплакала – горько, отчаянно, безнадежно.
Глава 8
Москва стояла во льду.
Льдом были покрыты улицы, крыши домов, провода, столбы и машины. И каждая ветка каждого дерева была покрыта сплошной ледяной оболочкой.
Ледяные ветки качались, холодно шелестели, с хрустом ломались… Уже зажглись бесчисленные фонари, и весь этот древесный лед блестел, переливался полуприродным светом.
Таким зачарованным царством Москва не выглядела никогда. Во всяком случае, Мария никогда не видела ее такою.
Наверное, это ощущение странности города происходило у нее не только из-за ледяного плена, в который он был погружен, но и из-за быстроты собственного перемещения в пространстве.
Утром она бежала по улочкам Кань-сюр-Мер, которые уже освещены были ярким южным солнцем, а теперь ледяной убор Москвы явился перед нею, Марии казалось, мгновенно.
Еще утром она не знала, что окажется здесь. Даже предположить она этого не могла.
Мария не помнила, во сне она провела остаток ночи или в странном забытьи. Скорее в забытьи, конечно.
Всю ночь ей казалось, что это ее жизнь приняла необратимые смертные очертания, что это у нее в венах течет разъедающий яд и вылить его оттуда можно только вместе с жизнью.
Всю ночь она то и дело вскакивала, отирала холодный пот со лба, но не просыпалась окончательно и в этом своем неокончательном сне думала, что вот это, вот такое будет с ней теперь всегда, всегда…
«Это называется «паническая атака», – подумала она уже утром, наконец выйдя из своего мучительного полусна. – Это имеет медицинское название. Но какая разница, что за название? С этим невозможно жить, а он живет, и его жизнь ад, и я не могу жить, зная, что его жизнь – ад».
Она чуть-чуть отодвинула занавеску. Окно ее спальни выходило в мощеный двор-патио. Посередине двора была расстелена какая-то большая ткань – откуда она взялась? – на ткани лежали детали разобранного генератора. Феликс сидел на корточках перед одной из этих деталей и что-то выкручивал из нее отверткой. Он выкрутил это «что-то», назначение которого было Марии непонятно, стал делать с деталью что-то еще, тоже ей непонятное… На то, как он все это делает, в самом деле можно было смотреть, как на огонь и воду.
«Он не должен быть несчастлив! – подумала Мария. – Так не должно быть, он не должен мучиться! Но что же можно сделать? Ничего. Мой папа был несчастлив, я видела это всю свою жизнь и ничего не могла сделать».
Что-то странное почудилось ей вдруг в собственной мысли об отце, какая-то тревожная неточность.
«Папа не мог быть счастливым. – Мария изо всех сил пыталась ухватить эту свою убегающую мысль, уловить ее в ясные сети. – Это не зависело от него, быть ли ему счастливым. Потому что перед ним была граница, и она была непреодолима. Но…»
Сердце у нее забилось в быстром волнении. Феликс поднял голову. Мария отпрянула от окна.
Она быстро оделась, проверила, на месте ли документы. Вторая, дальняя калитка ее двора выходила не на лестницу, а на другую улицу, которая вела прямо к автобусному вокзалу. Через нее Мария и вышла.
«Кто-нибудь обязательно выехал уже в Ниццу, раз кончился ураган, – думала она на бегу. – Или даже ходит уже автобус. Когда откроют аэропорт? Может быть, уже открыт, ведь шторм прекратился. – Она бросила быстрый взгляд на гладкое, как стекло, море. – Из Ниццы невозможно было вылететь целую неделю, и, наверное, теперь постарались открыть поскорее».
Мысль, пришедшая ей в голову, когда она смотрела в окно на Феликса, казалась ей такой простой, ясной, такой само собою разумеющейся, что она не понимала уже, почему эта мысль не пришла ей в голову сразу, как только она услышала его рассказ.
И когда она брала билеты – к счастью, они были; немного оказалось желающих вылететь из наконец открывшейся Ниццы в Москву в этот мертвый сезон, – и когда самолет, набирая скорость, бежал по взлетной полосе прямо в море, то, что она должна была сделать, представлялось Марии все более очевидным.
И как можно было сразу этого не понять?
– Девушка, ты чего тут высматриваешь?
Мария отвела взгляд от вереницы балконов на восьмом этаже и посмотрела на грузную седую тетку. Та подошла неслышно – Мария вздрогнула, услышав ее голос.
– Ох, извините, – сказала тетка, когда Мария обернулась. – Показалось, шпана какая. Больно фигурка у вас молодая, – льстивым тоном объяснила она. – А молодежь сейчас сами знаете какая: только и гляди, чтоб в форточку не влезли. У Никитиных-то на прошлой неделе как квартиру обнесли, а? И, главное, на сигнализации ведь была! Ну так я всегда говорила: захочут обнести – обнесут. Чего им та сигнализация? В милиции сами хуже бандитов.
Ее мысль шла прихотливым путем, одна фраза неотчетливо вытекала из другой. Впрочем, Марии было сейчас не до того, чтобы разбираться в чужой логике.
– Скажите, – спросила она, – ведь вы, наверное, живете в этом дворе?
– А вы иностранка, что ли? – сразу насторожилась тетка.
– Да, да! Но я не шпионка, не думайте, пожалуйста. Просто я приехала к моему знакомому и вдруг вижу, что его нет дома. Никто не отвечает мне по телефону. И вот я смотрю на его окна и не знаю, что с ним. Я слышала, что у него произошло несчастье, но, возможно, это просто слухи.
Мария изо всех сил старалась, чтобы ее объяснения звучали с непринужденным правдоподобием.
Ей хотелось спросить только одно: правда ли, что с балкона этого дома упал человек и разбился насмерть? Но спрашивать об этом вот так, прямо, было нельзя, это она понимала.
– Это в какой же квартире он живет? – все так же настороженно спросила тетка. – Я вроде всех знаю, слава богу, смолоду тут. Который ваш знакомый?
Ответить на этот вопрос было невозможно. Мария не знала, как фамилия Феликсова отчима.
– Мне сказали, что он упал с балкона, – сказала она.
– Колька-уголовник, что ли? – Тетка всплеснула руками. – Ну и знакомые у вас, скажу я вам!
– Но почему же уголовник? – Мария изобразила удивление. – Он занимается бизнесом, и успешно, он купил квартиру в этом доме.
– Ой, это вы там у себя за границей в таких делах не разбираетесь, а нам ихний бизнес известен, – махнула рукой тетка. – Я тут смолоду дворничала, Кольку как облупленного знаю. Как был шпана, так и остался. Вдобавок душегуб, на зоне оттрубил за убийство. Супругов убил, коллекционеров, и парнишку двадцатилетнего, свидетеля. Вот вам и бизнес. А что отсидел свое, так убийца, он убийца и есть. Так что вы с ним поосторожнее, дама. На отдыхе он сейчас, в санатории. Ногу лечит, не полностью сгибается у него. Грязи принимает в Карловых Варах.
– Так он… жив?..
Мария почувствовала, что сейчас потеряет сознание. Она не теряла сознание ни разу в жизни, но сейчас у нее закружилась голова и перед глазами поплыли блестящие пятна. Она сцепила руки, чтобы они не выдали ее дрожью.
– Живой, что ему сделается. Было дело, свалился он с балкона, да. С полгода уже как, если не больше. Так ведь это хороших людей Бог к себе прибирает, а такие-то – как заговоренные. На дерево упал, и хоть бы что. Морду расцарапал и ногу сломал. Вот же зараза какая! Только балкон у него на другую сторону, не во двор. Это подъезды у нас во двор выходят и четные квартиры. А нечетные все на улицу балконами.
– Но кто его свалил с балкона? – теперь у Марии дрожали не только руки, но и губы, она едва выговаривала слова.
– А бес их разберет. Свои, наверно, бандиты. А может, сам по пьяни свалился. Главное, хоть бы что ему! Видно, на Страшном суде его кара, а на земле правды нету, – вздохнула тетка.
– Да, – сказала Мария. – Да-да. Благодарю вас! – воскликнула она.
Слезы брызнули у нее из глаз.
– Да что это с вами? – ахнула тетка. – Не жалейте вы его, дама! Не по ком убиваться, честное слово!
– Я… не о нем. Не о нем!
Выбегая из двора, Мария запуталась в ветках ивы, которая росла у края дома. Длинные ледяные пряди окружили ее, холодно коснулись лица. Она раздвинула эти призрачные ветки, вырвалась из прозрачного их плена.
Никто не мог ее задержать. Никто и ничто.
Глава 9
В Париже не было ни тяжелого южного шторма, ни московского призрачного льда. Аэропорт Шарль де Голль жил своей отдельной гигантской жизнью.
Мария вышла на перрон экспресса, идущего из аэропорта в город, и позвонила Феликсу. Она не стала бы ему звонить, но не знала, где его можно найти – где он работает, где живет. Ничего она о нем не знала такого, что положено знать даже о простом знакомом, не говоря уж о человеке, с которым делишь кровать. Но это не пугало ее.
То, что она знала о нем, было больше и важнее житейских подробностей.
– Да, Мария. – Его голос звучал в трубке спокойно, ровно. – Я слушаю вас.
– Ты в Париже? – спросила она.
– Да. Я зашел к вашей соседке, и она заперла дом.
– Но как ты узнал, что у нее есть запасные ключи?
– Догадался. Свет дали, все в порядке. Генератор тоже работает.
– Феликс, мне надо срочно тебя видеть.
– Вы уверены, что надо? – спросил он, помолчав.
– Да.
– Я на работе.
Это она поняла и сама: в трубке слышен был гул, звяканье металла, визг какого-то агрегата.
– Как только ты закончишь. Где твоя работа, куда мне приехать?
– Встретимся, где вам удобно.
– У меня дома.
– Нет.
– Тогда у Сены, там, помнишь, где мы шли. В том кафе, где пили «маленькое вино».
Ей показалось, что он поморщился. Она видела его яснее, чем глазами. Конечно, он поморщился от ее пошлой сентиментальности. Ну и пусть! Мария улыбнулась. Она ждала бы его под дверью мастерской, чтобы не потерять ни минуты, так важно было то, что она должна была ему сказать. Но этого он не позволит, конечно. Ах, все равно, только бы ей увидеть его поскорее!
– Я могу быть там в семь, – сказал Феликс.
– Приходи.
Мария пришла в кафе к шести. До этого она успела заехать из аэропорта домой, принять душ и переодеться. Она вспомнила, как выходили из кафе, опьянев от «маленького вина», и Феликс сказал, что ей идет серебристый шарф, что она в нем как в облаке. Она стала искать этот шарф, но не нашла и надела пальто такого же цвета. Может быть, это пальто ему понравится тоже.
Она не чувствовала усталости, хотя не спала две ночи подряд. Сердце ее билось, отсчитывая минуты.
Была среда, и в кафе было мало посетителей, а в дальнем зале, куда она прошла, и совсем никого не было.
«Маленькое вино» Мария заказывать не стала. Ей нисколько не хотелось сентиментальных повторов. Она просто назвала Феликсу для встречи первое же место, которое пришло ей в голову.
Мария пила кофе и смотрела в широкое окно, как покачиваются лодки на воде Сены.
Машина остановилась у самого окна. Когда Феликс вышел из нее, их взгляды сразу же встретились. Он стоял на тротуаре и не двигаясь смотрел сквозь стекло на Марию. Волосы у него были мокрые: наверное, он только что закончил работу, принял душ в мастерской и сразу приехал сюда.
«Не уходи», – подумала Мария.
Он вошел в кафе.
– Что-нибудь случилось? – спросил Феликс, садясь к ней за столик.
– Да.
– Вам нужна моя помощь?
– Нет. – Она улыбнулась. – Ведь в Париже работает электричество.
– Тогда что, Мария?
Феликс поморщился.
– Ты сердит? – спросила она.
Конечно, сердит. Вон как желваки ходят под скулами. Сердит, как подросток. Так ему и надо!
Ей было смешно и радостно.
– В общем нет. – Феликс пожал плечами. Как старательно он изображает равнодушие к ней! – Было бы глупо сказать вам все, что я сказал, и ожидать, что вам это будет безразлично. Вы правильно сделали, что уехали не прощаясь.
– А ты тоже, между прочим, ушел не прощаясь после того, как переспал со мной, – напомнила Мария. – Можешь считать, что мы квиты – так по-русски правильно сказать?
– Так.
Он не выдержал и улыбнулся. Лицо сразу осветилось. Он радовался тому, что видит ее. Ему трудно было это скрыть. Мария засмеялась.
– Я так соскучилась по тебе, – сказала она. – Феликс, он жив. Ты понимаешь? Он жив и даже здоров. Тебе не надо больше думать о нем.
– Ты… что говоришь?..
Он переменился в лице. Губы побелели. Мария испугалась. А вдруг у него больное сердце? Ведь она не знает.
Она позвала гарсона, попросила принести коньяк. Когда она снова посмотрела на Феликса, он сидел молча. Его руки, сцепленные в замок, лежали на столе неподвижно. На указательном пальце темнело пятнышко от какого-то химического ожога.
«Пусть не надевает перчатки, если ему нравится, – подумала Мария. – Это очень красиво. Даже непонятно, почему».
Гарсон поставил перед ним коньяк – он не заметил.
– Феликс, я была в Москве, – сказала Мария. – Я пошла в твой двор и спросила, что с этим человеком. Он жив. Он упал на дерево и сломал ногу. И только. Выпей и успокойся, пожалуйста. Ты скоро привыкнешь, что этого больше нет. Будешь жить и счастлив.
Она немножко путалась в русских словах, потому что волнение ее было очень сильным.
Феликс расцепил руки, медленно повернул их перед собою – вправо, влево. Он смотрел на них с недоумением. Мария чувствовала, что происходит с ним сейчас. Он пытался привыкнуть к себе заново – к тому, что не должен больше ненавидеть себя, свои руки, кровь, сердце.
– Я люблю тебя, – сказала она.
– Ты…
Вдруг голова его склонилась, упала на стол. Он прижался лбом к своим ладоням. Плечи его вздрагивали, он сдерживал глухие всхлипы, но они рвались и рвались у него из груди, сотрясали его.
Мария быстро пересела на стул рядом с ним, прижалась щекой к его вздрагивающему плечу.
Так они сидели молча.
Феликс замер. Вздрогнул последний раз. Поднял голову.
– Извини, – сказал он.
– Ничего. Так и надо. Пойдем?
– Да.
Глава 10
– Как же ты догадалась…
– Как же ты не догадался? Ведь ты не видел, как он лежал на земле. Конечно, восьмой этаж… Но все же была вероятность, что он не погиб. Ты должен был о ней догадаться.
– Не тот разум. – Феликс прижал голову Марии к своему плечу. – Это твой нужен был разум, чтобы понять, что надо сделать. Твой. Ясный.
– Французский? – улыбнулась она.
– Твой.
– Мама говорила, что у меня разумное сердце, – вспомнила Мария. – Но я была маленькая тогда и не понимала, что это значит.
– Это много значит.
– Феликс… – Мария села на постели, заглянула ему в лицо. – Но я попрошу тебя, чтобы ты мне объяснил, можно?
– Можно. Что, Маша?
– Разумное сердце – это, конечно, звучит красиво. Но, вероятно, это скучно в женщине, да? Когда она живет так… Слишком размеренно, слишком разумно. Ты понимаешь, что я имею в виду? Я не очень правильно это называю по-русски, наверное.
– Я понимаю, понимаю. – Он сел, оперся спиной о подушку, чтобы видеть ее лицо перед собою. – Это не скучно, Маша, зря ты думаешь. Как это всем, я не знаю, но мне… Мне ведь как раз то, что у меня это отняли, всю жизнь и перекорежило. Вот это, о чем ты говоришь, – чувства простые, разумные, ясные. Я только сейчас это понял, когда ты сказала. То есть я и раньше чувствовал, что это значит, но слов не мог подобрать. Так что все ты правильно назвала.
Он положил ее руку к себе на ладонь, накрыл другой рукой, стал осторожно гладить.
– Ты думаешь, все несчастье твоей мамы произошло от того, что она была неразумна? – спросила Мария.
– Я о ее несчастье не думаю. – Он произнес это жестко, резко. Но, быстро взглянув на Марию, добавил уже другим тоном: – Тебе неприятно, что я так о ней говорю. Но не было у нее никакого несчастья, Маша, понимаешь? Нравилось ей все это. Мазохизм это был, может, – не знаю. Скучно ей было просто так жить. Все человеческое ей было скучно. Она актрисой, я думаю, только для того и стала, чтобы скуку свою избыть. И не ошиблась: театр долго ее развлекал. Тем более слава же у нее была, поклонники, приятный такой ежедневный фейерверк. А когда и это надоело, тогда еще одна игра в запасе – родить. – Феликс замолчал. Мария приложила руку к его щеке. Желвак у него под скулой замер и постепенно исчез. Феликс благодарно потерся щекой о ее ладонь. – От первого попавшегося проходимца родила, от шулера из казино – попробовать, что это такое, – сказал он уже спокойнее. – Получился сынок ничего себе, хлопот не доставляет, на маму восхищенно смотрит. Сынок надоел, нашла очередную забаву – вытащила из юности любовь. Любовь! – Он вздрогнул от отвращения. – Ты б его видела… Как это насекомое можно было любить, не понимаю. А ты говоришь, разум плохо. Если б у нее не то что разум был – хотя бы инстинкт самосохранения! Но и того ведь не было. Неистовость только. Или истовость, это все равно.
– Ты не видел ее после детства? – осторожно спросила Мария.
– Видел, – нехотя ответил Феликс. – Все, что ты сейчас думаешь, я тоже думал, конечно. Что все-таки мать и прочее. Я у нее три года назад был. Она же в монастырь ушла, давно уже, сразу, как тот гад ее бросил. Или она его бросила – черт их разберет. Она и с ним уже эту игру затевала – молилась с утра до ночи, посты какие-то бесконечные, виденья… Я к ней ездил в монастырь. Стефано-Махричский, во Владимирской области.
– И… что?
– Ничего. Вышла женщина в черном. До сих пор красивая. Губы ниточкой. Смотрит, как на чужого. Да я ей и есть чужой. Молись, говорит, Бог тебя простит. Я плюнул и уехал. Это правда, что всего меня жизнь перекорежила, Маша, – помолчав, тихо сказал Феликс. – Хорошего во мне мало, я же понимаю. Леша когда-то боялся, что я неприкаянным вырасту. – Он улыбнулся. Это имя, это воспоминание пробежало по его лицу светлой тенью. – Все твердил: смотри, Феликс, чтоб сердце у тебя не загрубело, это для человека самое опасное – жить станет тошно. Он тонкий был человек, хотя в жизни и простой. Читать любил страстно – мужики у нас пьют, как он читал. Мы с ним в Пермь ездили, в библиотеку, где доктор Живаго Лару встретил. Книги каждую неделю брали новые, потом в театр шли… В театре он ничего не понимал, правда. Но потому меня и водил. Театр, говорил, это такое дело, что с детства надо привыкнуть, иначе потом не полюбишь уже. Я и полюбил благодаря ему. До него-то у меня театр только с матерью связывался… Если что во мне толкового есть – все благодаря дедушке с бабушкой и ему. Основательный он был, Алексей Платонович. – Феликс снова улыбнулся. – Не был, что это я – он и есть. Он на метеостанции сейчас работает, в Антарктиде. Все-таки просила его душа чего-то необыкновенного, хотя меня он постоянно насчет обычных радостей наставлял. Боялся, что я завьюсь по кривой дорожке, вот как! Профессию он знаешь как выбирал? Чтобы для себя была сильная страсть, а для людей видимая польза.
– Ты тоже? – улыбнулась Мария.
– Да, – кивнул Феликс. – Я ему в детстве очень верил. И правильно, как оказалось.
– Твоя страсть видна простыми глазами. – Мария взяла его руку, быстро поднесла ее к губам, поцеловала. – На тебя правда можно смотреть бесконечно, Феликс, когда ты делаешь то, что любишь.
– Тебя я люблю, Маша…
Он обнял ее, стал целовать.
– Но когда ты любишь меня, я не могу уже смотреть на тебя! – засмеялась Мария. – Ты слишком крепко меня к себе прижимаешь.
– Больно тебе делаю? – забеспокоился он.
– Нет-нет. Мне хорошо. Ты прекрасный любовник.
Она вспомнила, как, выйдя из кафе, они целовались в его машине, не видя прохожих, как еле доехали до ее дома на улице Монморанси – если бы она была за рулем, то врезалась бы в первый же столб, но он доехал, – как чуть не сломалась ее кровать, не видавшая таких утех…
– Ты тоже. – Феликс снова обнял ее, шепнул ей в висок: – Ты меня зови хоть иногда, любовница моя любимая. Я к тебе буду приходить.
– Но почему? – Мария отстранилась, встревоженно взглянула ему в лицо. – Почему ты будешь приходить ко мне?
– Люблю тебя потому что.
– Нет, я другое спрашиваю тебя! Почему мы не будем с тобой… совсем? Тебе утомительно, когда ты со мной постоянно, да? – догадалась она.
– Нет. – Он смотрел на нее прямым, ясным взглядом. Темная тревога, которая так мучительно билась в его глазах прежде, теперь исчезла совсем. Но сменилась она не счастьем, а печалью. – Нет, – повторил Феликс. – Мне с тобой хорошо всегда.
– Тогда в чем дело?
– В тебе. Только в тебе. Ты с моей души страшную тяжесть сняла, Маша. Я сейчас как воздушный шарик, так мне легко. Но в голове-то у меня не воздух все же. Нас с тобой я вижу трезво. И у тебя… – Он помедлил, но все же сказал: – И у тебя ведь уже есть такой опыт. Ты извини, мне Нинка проболталась про твою русскую любовь.
– И что же ты об этом знаешь? – настороженно спросила Мария.
– Наверное, всё. И о чем ты сейчас думаешь, не можешь не думать, – тоже знаю. Что нельзя наступать на грабли дважды.
– Феликс, с тобой страшно разговаривать!
– Почему?
– Потому что ты слышишь мои мысли. А вдруг я думаю довольно… ну, скажем, развратные вещи, когда смотрю на тебя? Может быть, я стесняюсь того, чтобы ты о них узнал!
– Этого можешь не стесняться. Как только подумаешь развратные вещи, сразу говори мне. Вместе подумаем.
– Но, Феликс…
– Машенька, ну всё, всё. Что тут обсуждать? Ситуация ясная, как стекло. А на грабли и один раз наступать ни к чему.
– Да оставь ты эти грабли!
Феликс засмеялся.
– Да-да, вот именно оставь, как будто они у тебя в руках! – сердито повторила Мария. – Больше не говори про них, это просто пошлость, а не мудрость, как же ты не понимаешь? Сердце – это не грабли. – Мария коротко коснулась своей груди. – Даже если для тебя это не так – ах, Феликс, ведь я все-таки не знаю, что ты думаешь обо всем, что между нами так быстро произошло! – то для меня это так безусловно. Мне не жалко… боже мой, я снова не могу правильно назвать… мне не жалко свое сердце? Да, пусть будет так. Не точно, но, я надеюсь, понятно тебе. Тот мужчина, с которым я была до тебя, там, в Москве, спросил меня, почему я не выходила замуж. Я не могла ему объяснить. Я была в него влюблена, но нас не соединяло то, что позволяет объяснять такие вещи. Но с тобой нас это соединяет, то есть меня это к тебе присоединяет – так можно сказать? – и я могу тебе объяснить, в чем у меня было дело. Мое сердце молчало, и поэтому мой разум говорил мне: ты должна быть одна. И я была одна. А теперь у меня в сердце любовь к тебе, и разум говорит: это значит, что ты должна быть с ним. Это очень просто слышать! Очень ясные голоса.
Мария задохнулась от волнения. Сердце ее не разговаривало с нею сейчас, а билось у самого горла. Феликс смотрел на нее внимательными глазами, слушал и молчал. Он не пытался успокоить ее, не пытался обнять или хотя бы взять за руку. Он смотрел и слушал, и что было при этом у него в голове, Мария не понимала.
А в ее голове металась и еще одна мысль, но она не знала, как высказать ее таким образом, чтобы он не подумал, что это обычное женское кокетство, целью которого является как раз то, чтобы тебе горячо возразили, нежно успокоили…
– Что? – сказал Феликс. – Что еще ты хочешь мне сказать?
«Он правда читает мои мысли, – подумала Мария. – Что ж, я и не собиралась ему лгать».
– Еще я хочу тебе сказать, что я старше тебя на одиннадцать лет. Если бы ты был юный мальчик, то такая разница будоражила бы тебя, льстила бы твоему самолюбию, и женщина могла бы предложить тебе свою любовь без сомнений. Или если бы ты был француз, то я знала бы, что эта разница не имеет для тебя решающего значения.
– Я не юный мальчик и не француз. И что?
– И то, что я сомневаюсь, могу ли предложить тебе свою любовь.
– Не можешь предложить.
Он произнес это холодно, не отводя от ее лица внимательного взгляда. Марии показалось, что ее облили водой.
– Вот видишь, – с трудом проговорила она. – Хорошо, что я тебе об этом сказала.
– Ты сказала глупость. – Его голос звучал жестко, без тени нежности. – Что значит – предложить мне любовь? И что я должен делать – рассмотреть твое предложение? Может, с товарищами посоветоваться? Когда ты такие глупости говоришь, меня зло берет. Мне сразу кажется, что ты меня считаешь идиотом.
– Я не считаю тебя идиотом.
– Спасибо и на том!
– Феликс, мы с тобой еще не живем вместе, а уже ссоримся!
– Да с кем ты собралась жить вместе, ты хоть понимаешь?! – Он вскочил. Глаза его сверкали. – Ты еще мусорщика себе подбери из Зимбабве! А что, ты женщина жалостливая, а их по утрам вон на каждом углу полно, и все проблемные, несчастненькие – любого выбирай! Я что, по-твоему, совсем подонок, стану твоим сердцем играть для собственного блага?
Мария почувствовала, что кровь отливает у нее от лица, и оно становится холодным, неживым. Она подняла руку, коснулась ею своей щеки и не ощутила прикосновения. Но пальцы стали мокрыми – по щеке текли слезы.
– Маша!.. – Феликс бросился к ней. – Как же я… Вот она, неприкаянность мужицкая, боком мне выходит! Не могу по-человечески объяснить. Маша, милая моя… – Он сел на кровать, за руку вытянул Марию из угла, в который она забилась, посадил к себе на колени. – Что ж ты душу мне переворачиваешь? Стыдно же мне перед тобой, понимаешь?
– Почему тебе стыдно?
– Потому что я для тебя не мужчина, а только бремя. Во всяком случае, сейчас. Я думал, учиться пойду, тогда хоть как-то…
– Ты думаешь, я помешаю тебе учиться?
– Думаю, не помешаешь. – Он улыбнулся невеселой улыбкой. – Но существует же какая-то социальная лестница, я же понимаю. А ты тем более понимаешь. И в подвал тебе по этой лестнице со мной спускаться ни к чему.
– Она существует, но выглядит не так, как тебе кажется, – сказала Мария. – Эта лестница состоит не из пустых фантомов, а из очень существенных ценностей. Которыми ты обладаешь.
Феликс был голый, колени у него были теплые. Она сразу же почувствовала себя спокойнее, как только очутилась у него на коленях. Тем более что он прижимал ее к себе очень крепко.
– Но бабушка твоя в обморок упала бы, если б ты ей рассказала, кто я и что.
– Моя бабушка, если ты имеешь в виду графиню де Ламар, была крепкий орешек. Феликс, перестань объяснять мне, в чем состоит аристократизм. Я знаю это лучше, чем ты.
– Ну и в чем же он, твой аристократизм?
– Не мой – любой. Например, в том, чтобы считать талант очень большой ценностью. И любовь – тоже очень большой. А вычислять, какую пользу можно извлечь из любви, это как раз и есть плебейство. Не надо меня в нем подозревать.
– Я не подозреваю, – смущенно сказал Феликс. И добавил с мальчишеской горячностью: – Но и ты тоже!.. «Как мне предложить тебе свою любовь!» – сердито передразнил он. – У меня сердце останавливается, как только о тебе подумаю, а ты годы свои считаешь… Забудь.
Он быстро повернул ее к себе лицом, перекинул ее ногу через свои колени и обнял ее, прижал к себе. Мария подалась к нему, выгнулась у него в руках и сразу почувствовала, как твердеют мускулы у него на животе, на груди, на плечах, как весь он становится твердый, страстный, как желание, разбуженное ею, вот этим ее мгновенным ответным изгибом разбуженное, наполняет его силой.
«Как странно, что он стесняется себя, – пронеслось у нее в голове. – Он не просто прекрасный – он утонченный любовник».
Но это была ее последняя внятная мысль. Хваленая ясность ее ума утонула в горячем тумане, и она лишь вскрикивала, когда Феликс то приподнимал ее над собою, то опускал, и потом, когда их тяга друг к другу, его тяга в нее, в ее тело, их сплетенье и соединенье стали уже полными, безудержными, безоглядными!
Они снова упали на кровать.
– Видимо, мне в самом деле придется забыть мой возраст, – чуть отдышавшись, сказала Мария. – Ты уверил меня в этом очень ловко. Ты почувствовал мои развратные мысли и поэтому захотел меня, да? – с любопытством спросила она.
– Я тебя захотел самостоятельно. Но направление твоих развратных мыслей мне очень нравится. А особенно их разнообразие.
Они расхохотались.
– А где ты намерен учиться? – спросила Мария.
– Пока еще не намерен. Желание только. Когда думать… о том перестал, оно и появилось.
– Мне кажется, ты не слишком откладываешь исполнение своих желаний. Так где?
– В Высшей технической школе. В Москве десять лет в Бауманский собирался, все думал: вот заработаю, квартиру куплю, а уж потом… Больше некуда откладывать – скоро голова состарится. Со мной парень один работает в мастерской, он как раз в Гранд Эколь учится. По тому, что он рассказывает… Мне кажется, попробовать я могу.
– Мне тоже так кажется. Гранд Эколь довольно многообразны – ты сможешь выбрать.
