Коммуна, или Студенческий роман Соломатина Татьяна

Не получилось!

Всё закончилось тем, что Примус и Полина, разогнав соседей-приятелей, просто-напросто шлёпнулись на раскрытый, но не застеленный диван, не раздеваясь, накрылись старым тёткиным верблюжьим пледом и уснули, как дети. Полина, что правда, успела поворчать минуты две перед тем, как отрубиться, на таких вот слишком мешающих личной жизни друзей. Примус повернул её на бок, носом к стенке, обнял сзади в охапку, что-то нежное, никак не связанное с её злостью на окружающих, пошептал и тоже провалился. Так что никаких там «отдаться» и прочего «только одного». А только и только крепкий молодой сон.

Проснувшаяся утром Полина попыталась было наверстать упущенное, но Примус отстранился и наигранно-строго произнёс:

– Не балуйте, деточка! Если вы просто наткнулись на то, на что вы наткнулись, это ещё не значит, что это надо срочно употребить. Мы друг другу не какие-то там случайные нормальные физиологии, а фактически жених и невеста, и не на общажной койке, а на собственном диване, так что… всё должно быть медленно, правильно, вкусно и с аппетитом. А не второпях, как у озабоченных малолеток! Я сейчас сделаю нам кофе, мы быстро умываемся, собираемся – и в школу!

– Ага! Дети в школу собирались – мылись, брились, похмелялись! Ты чего?! Не хочешь?!!

– Надеюсь, вопрос риторический. Но я же не поссать, извините, хочу, а любить обожаемую мной женщину. И я вполне способен управлять своими желаниями! К тому же сейчас ты не хочешь. А отдаваться в благодарность или, там, из чувства долга – это, знаешь ли, моветон. Если не сказать грубее. Оставайтесь собой, леди! Remember yourself! Такой вы мне больше по душе, чем когда пытаетесь из себя изобразить заботливую понимающую жёнушку, покорно подставляющуюся под утреннюю эрекцию… – он стал серьёзен. – Не хочу впопыхах, Поля. Я так долго этого ждал, что подожду ещё немного. Мне нужен торжественный званый ужин, а не перекус на скорую руку. Ну, не дуй губки. Разумеется, это не потому, что я тебя не хочу, – что за глупость! Я сгораю от желания… А-а! Я понял! Это ваши мужчины успели вас приучить к мысли, что если мужик, у которого встало, немедленно не суёт своё вознёсшееся достоинство прямо в вас, так он уже и не мужик!

– Дурак! – Полина встала, уселась на подоконник и закурила.

– Прости, прости! Прости, пожалуйста! – Примус подошёл к ней и поцеловал её в лоб. – Я действительно дурак. Я не должен был говорить тебе такое. И не потому, что не имею на это права, а потому, что только дурак будет пользоваться всеми без разбору правами. Прости, я, как и прежде, буду тактичен и сдержан. И вообще, для нормального мужчины – обязанности превыше всего, а не права… Жаль, что многие женщины в состоянии оценить это в мужчинах только посмертно! – Он хихикнул.

– Всё равно я на тебя обиделась.

Она действительно обиделась. Хотя очень сильно старалась не обижаться. Но если кто-то любит и ждёт… И – что ещё важнее – дожидается, то стоит ли начинать вот с этого – с напоминаний. Мы все свои грехи и так наизусть знаем. Любишь – принимай. Принимаешь – не терзайся. Начинаешь – всегда с нуля. Разве не так? А может быть, Примус ничего и не начинал, а просто-напросто продолжал? Для него Полина – всё та же любимая Полина. Это же именно для неё он из верного Примуса вдруг стал… Точнее – не стал, а переведён в другое качество. Резко и немного, сказать по правде, искусственно. Был то Примус, то Лёшка, то Евграфов, и вдруг – на тебе! – жених. Смешное слово – «жених». Жених и невеста. Тили-тили тесто! Ну уж нет! Никаких записей актов гражданского состояния. Просто будут жить вместе. А там – как пойдёт. Если он собирается страдать по якобы упущенному, а не любить настоящее или ещё что, то – вот бог, а вот порог. Она, конечно, несправедлива к нему, потому что он просто болтал, как обычно, и вообще шутил. Красноречие – это своего рода дурная привычка, так что он не виноват… Но всё равно очень обидно. Но Полина его любит. Да. Любовь – это всё для человека. И это всё, что человек о ней знает. Она любит его? А как узнать, любишь ли ты какого-то конкретного мужчину? А он тебя? И кто? Кто?! Кто среди многообразия мужчин на этой планете – конкретно твой человек?

Полина пила кофе, сидя на широком подоконнике, смотрела в окно на соседний двор и курила. Тигр запрыгнул и тёрся об её колено.

«И как же его раздобыть, своего человека?» – думала Полина, машинально поглаживая своего кота.

«Это, Полина, цепь случайностей, именуемая иногда неисповедимыми путями! Никто не гарантирует тебе твоего любимого человека… Но никто не может отрицать твоего права стать владельцем своего любимого человека…» – мурчал в ответ Тигр. Но Полина была слишком погружена в человеческие мысли, чтобы почувствовать животное.

«А как понять – твой человек или не твой?» – продолжала размышлять она, вдыхая горький дым.

«Ну, с этим всё просто! Есть тайна, известная животным, но не знакомая людям», – Тигр перестал ластиться, уселся напротив своей хозяйки и в упор посмотрел на неё.

«Тайна?»

«Ты и знаешь и не знаешь одновременно. В этом и смысл».

«Да какой же тут смысл – знать и не знать одновременно? Чушь какая-то!»

«Не скажи. Смысл в том, что через это твоё знание-незнание и можно определить своего любимого человека».

«Ты хочешь сказать, что мой любимый человек просто знает?..»

«В том-то и секрет! Твой человек не знает… Он угадывает…»

«И как же я узнаю, что он угадал?»

«Ведь это будет твоё. Как ты сможешь не знать, глупая!»

«Ничего не понимаю… «Знаешь – не знаешь», «угадал – не угадал»… Ты меня запутал!»

«Ты не узнаешь, пока не встретишь…»

Полине обожгло губы. Она встряхнулась и выкинула дотлевшую до фильтра сигарету в пепельницу.

Тигр перестал сверлить её немигающим взглядом и принялся вылизывать своё хозяйство.

– Знаешь, что в известной среде это считается медитативной техникой? И было бы крайним проявлением неприличия беспокоить кота в этот тонкий момент, так что вставай с подоконника и топай умываться на кухню.

– Что?!

– Ты бы ещё крикнула: «Кто здесь?!» Это я, Алексей Евграфов. Также отлично известный тебе как Примус. Сегодня мы спали с тобой на нашем новом диване. Просто спали… А сейчас я, не дыша, наблюдал за тобой. За тобой и Тигром. Не будь я психически здоров и будь я склонен ко всякой мистике, я бы мог поклясться, что вы разговаривали.

– Кто, Лёш?

– Ты и кот. Вы разговаривали.

– Диваны обмывать надо умереннее!

– Полина, я свою норму знаю, и толерантность к спиртному у меня повышенная, тебе отлично знакомо сие обстоятельство… Вы говорили о чём-то важном.

– Примус! Я курила, задумалась и обожгла губу. Тигр просто сидел рядом со мной. Он всего лишь кот!

– Нет, вы говорили!

– И о чём же мы говорили, упрямый осёл Евграфов?

– Вы говорили о любви. Жаль, что я мог только подсматривать и был лишён возможности подслушивать. – Он вздохнул.

– Лёш, ты серьёзно всё это несёшь?

– Более чем. Вы говорили о любви. О твоей любви. И меня в этом разговоре не было. Это я смог рассмотреть, не слыша. Всё. Маленьким девочкам пора чистить зубы после кофе и курева, опрокинутых на голодный желудок. Дядюшка Примус уже сварил яйца всмятку и намазал пару кусков свежего хлеба сливочным маслом – для людей. И налил полную миску молока для кота. И больше никаких слов этим утром, прошу вас! К тебе тоже относится! – он погрозил Тигру пальцем.

– Лёшка, сегодня же пятница! – дурашливо воскликнула Полина, чтобы как-то разрядить внезапно сильно потяжелевшую атмосферу.

– Да, солнышко, – Примус благодарно откликнулся на её деланую лёгкость деланой же лёгкостью, как будто стряхивая с себя густую паутину. – И мы с тобой сегодня не работаем. И завтра не работаем. Поэтому мы сейчас быстренько поучимся и – обратно – на диван!

Весь день они, как боящиеся потеряться дети, держались за руки. Вечером, прикупивши пару бутылок шампанского и раздобыв кусок сыра, вернулись – и пили, и болтали, пока не стемнело… Лёшка повесил на двери вырванный из тетради листок, на котором чёрным фломастером написал: «DON'T DISTURB!!!» – и ниже пририсовал «злую собаку». И над этим они тоже посмеялись. Когда за окном стало совсем черно, захмелевшая Полина уселась Примусу на колени и… И ничего не почувствовала. Ровным счётом ничего. Ничего такого, что она чувствовала утром. Она решила быть нежной и тактичной. Она молча целовала и обнимала его. Он охотно откликался на её поцелуи, но… Но ничего не происходило. Пока Примус отлучился в туалет, Полина постелила свежее постельное бельё, разделась и нырнула под одеяло. Он пришёл, разделся до трусов и футболки, налил ещё по бокалу, достал из тётки-Валькиных запасов посуды массивную хрустальную «парадную» пепельницу, и ещё с полчаса они пили в постели, курили в постели, и болтали в постели, и размышляли… видимо, о постели! Наконец Полина не выдержала.

– Лёш, что происходит? Я понимаю – долго и медленно, но, может быть, уже начнём? Не то прелюдия к прелюдии затянулась, и я начинаю чувствовать себя уже немножечко идиоткой.

– Прости, детка. Прости. Мне просто хотелось ещё немного оттянуть…

– Оттянуть что? – В ней волнами начало подниматься раздражение. Да она же женщина, чёрт возьми! Молодая красивая женщина! И её невозможно не хотеть! Невозможно не хотеть быть с ней!

Ах, как они непоследовательны, эти женщины. Особенно молодые и красивые. Став старыми и некрасивыми, они, впрочем, тоже не слишком научаются последовательности. Последовательность – функция аналитическая, а женский ум, даже если он отлично справляется с калькуляцией иных параметров бытия, – вовсе не аналитического склада штуковина. То наша Полина хотела любви, то возмущается, что её не хотят. И раздражает своим, видите ли, раздражением уже не только читателей, но даже автора! Да как она смеет?! Да она Примусу должна ноги мыть и воду пить. Вот как всё дальше повернуть? Пусть Примус выскочит из постели и, встав в позу и зловеще расхохотавшись, произнесёт монолог в пятистопном ильфо-петровском ямбе, мол, подите прочь, Полина, вас я презираю! Такая месть была вам от меня! Меня вы, Поля, столько лет кидали, что отчего бы мне вам не ответить броском надменным прям через бедро! За Глеба замуж вы ходили за «Тойоту», волчица глупая и алчная притом! За алую спортивную «Тойоту», и за колготки с печенью трески! Предаться похоти хотите на диване? Так фигу вам, и с маслицем притом!.. Простите. Понимаю. Острота момента, лирика, все дела, а тут… Ладно. Можно немедленно сделать Полину умной женщиной, и пусть будет ласковой и терпеливой и не задаётся вопросами, отчего это Примус вдруг лежит, пьёт, курит и не жужжит. Ну не может же быть, чтобы он весь в гудок ушёл! Какие его годы! То, видимо, от слишком долгого ожидания, слишком долгого желания, слишком трепетной любви… Когда мужчина слишком любит женщину – всего бывает слишком…

Лёшка нежно обнял Полину, начал медленно целовать её в лицо – в глаза, в губы, в подбородок… Ниже, в шею, в надключичные ямки… Поздно – поезд с её желанием уже унёсся за сопки и там, по-видимому, сошёл с рельсов. Она уже не была раздражена, но просто молча, безучастно позволяла ему делать всё, что ему угодно. Нет, только секс – не любовь. Но и любовь без соития – не любовь, а… Господи, что же такое любовь без соития? Дружба? Возможна ли дружба между мужчиной и женщиной? Да. Если мужчина – импотент, а женщина – старая, страшная и толстая. Примус что? Импотент?! Нет, ни в коем разе. Напротив… Полина – молодая, красивая и стройная. Они лежат на одном диване. Под одним одеялом. Голые. Ну – она голая, а он – в футболке и трусах. И в этих самых трусах у него, в отличие от утра, этой их первой плотской ночью – тишь да гладь. Да у Кроткого после его измены и их скандала всю ночь стоял, как пограничный столб! Вообще не падал. Кончал – и не падал. Ещё кончал – и ещё не падал. А тут!.. У Примуса!! Вообще не встаёт!!! Да пошёл он на все четыре стороны!.. Полина была готова расплакаться. Или поскандалить. Хоть что-нибудь сделать, только бы не лежать тут, вот так, с мужчиной, который её любит, обнимает её, целует её, и у него – на неё! – не встаёт. Какое унижение!

В дверь кто-то поскрёбся.

– Ребята, вы дома?!

– Вот блядь! – шёпотом произнёс Примус, продолжая ласкать Полину. – Никакие записки им не указ. Не будем открывать.

– Мы дома! – крикнула Полина. – Сейчас открою!

Тонька – хороший повод. Когда причина не ясна.

Полина встала, надела Лёшкину рубашку – он как был, так и остался франтом и даже сейчас где-то раздобывал красивые удобные рубашки. Вот конкретно эта – льняная, цвета кофе с молоком – очень нравилась Полине. Отчего бы и не надеть?

– Тебе идёт! – раздалось с дивана. По голосу невозможно было определить, в каком он настроении-состоянии. Кажется, что обычный ироничный Примус. Несколько, быть может, равнодушный.

– Лёшка, ты мудак! – зло бросила Полина.

– Детка, не капризничай! – ровно… слишком ровно ответил он.

– Вы открываете или как?! – Тонька из-за двери.

Полина щёлкнула собачкой.

– Я не помешала?

– О, Несравненная, ты ведёшь себя в лучших традициях простого русского человека: сперва ломишься в дверь, на которой написано: «Не беспокоить!» – а после того, как дверь снесена под твоим неукротимым напором, ты елейно вопрошаешь: «Не помешала?!» Ну что ты! Be my guest! – насмешливо произнёс Примус, приподнявшись на локте и призывно откинувши одеяло.

– Всё твои шуточки! Вы что, ещё не закончили?

– Мы ещё и не начинали! – рявкнула Полина.

– Вот за что люблю тебя, Тонька, так это за врождённый такт на фоне полного отсутствия кривляний и излишних размышлений, присущих многим прекрасным юным девам. Такт у которых как раз отсутствует.

– Я не знаю, о чём ты говоришь, Лёш, но пятница же! Толик на вахте. Мне скучно! – проныла Тонька. – Я же знаю, что вы дома. Ну, я и…

– Ну, тогда тащи гитару. – Примус поднялся с дивана и надел джинсы.

– Я мигом! У меня есть бутылка отличного портвейна!

– Да-да! Шампанское с портвейном – что может быть лучше вечером пятницы для скучающих дев в компании верного пажа?! Накачу стакан портвейна и, наконец, спою вам песню не чью-нибудь, а свою. Написанную мною ещё на первом курсе под глубоким впечатлением от произошедшего со мной инцидента…

– Что-то не так, Лёш? – снова резко изменившись в настроении, тихо спросила Поля, когда Тонька вышла.

– Это я и пытаюсь понять, солнышко.

– Ты меня не хочешь?!

– Полина, ну не будь ты глупее деревянных счётов.

– Ты… импотент?

– О господи, нет, конечно! Я слишком молод и здоров для этого благородного недуга. Я просто чрезмерно хотел тебя… От этого, случается, не получается. Я всего лишь мужчина. Теперь я начинаю понимать моего незамысловатого друга Кроткого, который не мог наброситься и, так сказать, овладеть, пока не… И, знаешь, хоть я не истерик, не психопат, что не единожды тебе доказал, но подобного рода беседы вовсе не способствуют… Ах, с кем я разговариваю?! С неразумным зверёнышем… Говори что хочешь, дорогая моя. Я и только я во всём и всегда виноват.

В дверь – уже без стука – внеслась Тонька. За ней влетела Татуня, шумно шлёпнулась на пол и принялась громко барабанить хвостом по полу, оглядываясь в поисках Тигра. Подруга-соседка уселась на стул и водрузила на стол выдержанный портвейн, разлитый в весьма презентабельную ёмкость варианта «на экспорт».

– Что кислые такие? Первые трудности совместного существования? О-о-о! Как я со всеми своими мужиками скандалила поначалу, вы себе даже представить не можете! Вы не тушуйтесь – охота орать – орите! Охота драться – деритесь! Тут главное – не сдерживать себя.

– Тонька, ну ты прям преподаватель этики и психологии семейной жизни, – съехидничала Полина.

– А что?! Очень даже могу!

Бывают же такие! Им что в лоб, что по лбу. Ничем не проймёшь!

– Дамы! Пришло время для тягостного портвейна под гениальнейшую песню дядюшки Примуса. – Он вытащил пробку и разлил по стаканам бордовую жидкость, пригубил, прокомментировав: – Высший класс бормотуха, не какие-нибудь три семёрки![45] Где взяла?

– Так свекровь принесла. Капитан какого-то «пассажира» ей подогнал крымского. Одиннадцатилетней выдержки, между прочим. А ты – бормотуха… Обижаешь!

– Мне простительно. Я сегодня подавленно-саркастичен, как Гамлет, и уныло-тосклив, как Блок. Пейте, курите, внимайте и запоминайте. Когда ещё доведётся попасть в нужную компанию в нужном настроении?

Произнося это, он смотрел в окно и подстраивал гитару. Затем обернулся, сделал ещё глоток, закурил, объявил:

– «Голова»!

И запел…

Пел он отменно. «Если у вас на гитаре стёрто три лада – значит, вы душа компании!» – его присказка. Бардовско-высоцкий репертуар, популярные песенки – на любой вкус и заказ. Да хоть ламбаду! Но вот о том, что он сам сочиняет, даже Полина не знала. Нет, ну он, конечно же, болтал… Но ни разу не читал, не пел «из себя»… А чего не пощупано – того и нет. Чаще ведь наоборот – нет и того, что пощупано. Или есть, но совсем не то, что ожидалось… Одно слово – сумбур. Оно и понятно – портвейн после шампанского! В общем, спеть на страницах не удастся, как бы автор этого ни хотел. Изображать здесь аккорды? Ну так в песне Примуса их было далеко не три, композиция была весьма джазовая, и неискушённого в чтении аккордов читателя они будут только раздражать, как раздражает всех неискушённых то, в чём они таки не искушены. Читать правильно: не «не искусаны», а «не искусны»… Чёртов Port Wine!

Так что просто текст и ничего более.

– Обалдеть! – только и сказала Тонька, когда он закончил. – Ничего не поняла, но так красиво, что просто обалдеть!

– Для глухих для глухих, два раза два раза, не повторяем не повторяем! – Примус отложил гитару. – Но тебе, Антонина, я расскажу, «что хотел сказать автор» этой песни. Он, собственно говоря, ничего такого необыкновенного не хотел сказать. Это всего лишь песня про откоцанную голову.

– А кто этот «кто-то в чёрном»? И почему «безмятежность дремлет»? И что значит – «снова я, я просто снова…»?

– Ага! Ты ещё спроси меня, кто такие эти семеро и почему они ждут дождя, чем занимаются эти трое и зачем они спешат уснуть. А потом пойди на пляж и спроси у камней, какого хрена это они лежат на камнях!

– Примус, ты что, правда видишь свою смерть? – прошептала Полина.

– Тьфу ты! Ещё одна отравленная портвейном! Полюшка, ну ты-то уж!.. Разумеется, я не вижу свою смерть. Я просто смотрел на череп. И потом написал эту песню. И вообще, любое искусство существует лишь на уровне впечатления – искусство ли оно стихосложения, песнопения или, например, любви. Будешь добиваться понимания – ещё поймёшь, не дай бог!

– Оставим впечатления. Расскажи мне, мой мудрый друг, что же можно понять в искусстве любви? – зашипела Полина на Примуса.

– О! Мне понятна ваша ирония, юная леди. Но боюсь, что если я вам отвечу – мой ответ придётся вам не по вкусу.

– Ребята, я что-то пропустила?

– Тоня, разве ты можешь хоть что-нибудь пропустить в этой квартире?!

– Лёшка, ты не придуривайся! Ты по-человечески скажи. Вчера был совет да любовь. А сегодня одна шипит, другой в неё заумные многозначительные мячики кидает…

– Да-да, Лёш, скажи по-человечески! – язвительно поддакнула Полина. – Я, глядишь, мячик на твою сторону и сумею отбить. А то я вся уже в синяках и гематомах в этом сете.

– Ах, как вы стали неповоротливы! Но в изворотливости вам не откажешь. А вот в скорости реакций… Я, дамы, вас сегодня покину. Я немного не в себе, что бывает крайне редко. И я не хочу, чтобы хоть одна из вас видела меня в таком состоянии. Особенно не хочу, чтобы меня таким видела моё сокровище…

– Лёшка, ты что?! – испугалась Тонька. – Куда ты?! Чего вдруг?!

– Рубашку отдать? – Полина не желала расставаться с язвительным тоном.

– Нет, детка, – Примус, напротив, был непробиваемо, безупречно ласков и нежен. – Тебе она очень к лицу. Я хочу, чтобы, когда я вернусь, ты была в моей рубашке. Мне же вполне достанет футболки под курткой. – Он поцеловал её в губы. Шутовски чмокнул Тоньку в щёчку. Сказал: «Дамы, приятного вечера!» – и вышел за дверь.

– Догони!

– Вот ещё!

– Догони, тебе говорю!

– Нет.

– И всё?

– Мне достаточно.

– Да он же молится на тебя, дура!

– Мне не нужны молитвы.

– Трижды дура!

– Уж какая есть.

– Ну хоть заплачь, что ли…

– Я уже плакала, когда ты Кроткого трахнула.

– Думаешь, мне и Примуса надо трахнуть, чтобы ты немножко… разморозилась и стала похожа на живого человека, а не на злобную ледяную куклу?

– Тонь… Давай просто пить, курить и сплетничать, ладно?

– Ладно…

И они пили, курили и сплетничали.

А Примус снял девицу… Не будем врать – он снял двух девиц, купил пару бутылок водки. Напился вместе с девицами и всю ночь трахал их на общажной койке. Вежливо, как никогда, попросив Кроткого катиться ко всем чертям до завтрашнего дня. И всё, что должно стоять, – стояло дальше, дольше и выше некуда.

Первое, что он увидел утром, – это фотографию Полины на столе. Она стояла вполоборота и смеялась.

– Если ваше высочество хочет пажа – паж не смеет вам отказать. Но паж не знает, как можно оскорбить ваше высочество, даже если вы сами жаждете быть оскорблённой! Вам, ваше высочество, нужен кто-нибудь рангом никак не меньше вашего. Я же, как и прежде, буду вполне довольствоваться служением. В какой угодно роли. Угодно шута? Получите шута. Нужен грузчик? Извольте. Электрик? С нашим удовольствием. Нянька для ребёнка вашего высочества? За счастье! Я навсегда останусь вашим пажом, госпожа Романова… Полюшка. Паж может дрочить на фотографию, но паж не может любить ваше высочество, как мужчина должен любить женщину. Это сильнее меня. Этот барьер непреодолим. И я не знаю, что мне делать… – Он замолчал. Оглядел комнату, вернулся взглядом к столу с фотографией, мотнул головой, стряхивая что-то неопределённое или, лучше сказать, неопределяемое, и подмигнул Полине. – Но делать-то что-то с этим надо? Для начала выгоню-ка я этих баб, невольных жертв моей нерадивости! Потом помоюсь, оденусь, куплю тебе цветы, опохмелюсь, поем – и всё наладится. И не будет никаких пажей и никаких ваших высочеств. Всё наладится, и мы сразу поженимся. Тебе смешно или ты рада? … Мне решать? За мной не заржавеет, ты же знаешь! … Что говоришь? … Ладно, не язви. Я всё равно тебя люблю.

«А помнишь?..»

«Лето было чудесное. Прекрасное лето. Чем-то сродни каникулам после девятого класса. Последняя вольница. После десятого – поступление, и значит, всё лето занято: готовиться, подавать документы, сдавать вступительные экзамены, стоять под списками и, нервно разыскивая собственные ФИО, гадать – счастливчик ты или неудачник! Студент или – добро пожаловать в пролетарии! – как минимум на год, а как максимум – у кого какая карта выпадет, и во что он этой своей картой играть будет? Таки в преферанс, где надо соображать, или в очко, где удача – редкий случай, успешный блеф – ещё не по возрасту, а шулерство рано или поздно, но – безысходно наказуемо.

Казалось, что после школы начинается взрослая жизнь.

Взрослая-то она взрослая, да вот… Что тогда делать с ощущением бесконечного лета накануне шестого курса? Ещё одна последняя вольница. Потом – отправляться по распределению, и значит, всё следующее лето занято: устройство, медосмотры, главные врачи и начмеды, заведующие отделениями и старшие медсёстры, коллективы со своим уставом… А кто здесь ты? Субординатор? Интерн? Врач? И это уже на всю жизнь?

Страшно… Страшно, когда что-то или кто-то на всю жизнь. Очень тягостное это ощущение: «на всю жизнь». Как если надел тесные туфли – и это уже на всю жизнь. Всю жизнь – и зимой и летом, и по Красной площади и по пляжу после дождя, и в театр и на дискотеку, и на Привоз и в картинную галерею ходить в одних и тех же тесных туфлях. Всю жизнь. А что там той жизни, если разобраться? Да лучше сразу умереть!

Но, с другой стороны, если бы её кот прожил с нею всю жизнь – она бы вовсе не возражала. Но, увы и ах, даже самое гипотетически возможное кошачье долгожительство всё равно короче человеческого. Это если и не страшно, то весьма печально. Вот и получается – что «на всю жизнь», что «не на всю жизнь» – всё одно: чувствуешь себя обворованным. И в то же время это забавно. А что остаётся-то?..»

Так, или примерно так, размышляла Полина Романова, одна из главных героинь нашего студенческо-коммунального сумбура. Такого, знаете ли, где главные герои молоды, где кто-то проживает постоянно, а кто-то на время поселился. К кому-то гости зашли и мимо постоянных жильцов пробежали к временным (выпив по дороге со случайными) – и растворились навсегда. Сумбура, выписанного не по правилам, в полном несоответствии с графиком дежурств по коммунальной писательской кухне. Такого, в котором иные сюжетные линии вылизаны и блестят, как плита идеальной хозяйки, а прочие чем-то похожи на захламлённый балкон несчастной одинокой старухи. Сумбура, напоминающего жизнь. Но жизнь – не план-график, а божественный промысел, и никому, кроме Ответственного Квартиросъёмщика, не дано знать, почему и зачем, чёрт возьми, в коридоре на стене висит этот пыльный медный таз! Возможно, для того, чтобы кто-то когда-то сварил в нём, наконец-то, айвовое или вишнёвое варенье. Или для того, чтобы этот таз упал на голову злоумышленнику. А может, просто висит себе и висит – элементом «винтажного» декора, и думать о нём все забыли, но пыльный медный таз не перестал от этого быть тем, чем он был, есть и будет, – медным тазом.

Нашей главной героине едва минуло двадцать два года, но временами она казалась себе очень взрослой. Даже чаще всего. Интересно, есть хоть кто-то, не казавшийся себе в этом возрасте очень взрослым и очень умным? Кто же теперь правду скажет!

Конец августа. Ранний вечер. Пляж. Полина нежится на песке.

Солнце, покорившись неизбежному наступлению бархатного сезона, уже не палит. Вода тёплая, народу на пляже немного, потому что девушка не поленилась и поехала далеко-далеко – немного за Шестнадцатую станцию, где провела большую часть этого бездумного, беззаботного лета в шумных весёлых компаниях. Но сегодня она одна.

Даже молодым девушкам надо изредка оставаться в одиночестве, чтобы перебрать бусинки мыслей, стразы чувств, блёстки ощущений… Перебрать, пересыпать с ладошки в ладошку да и выкинуть к чёртовой матери, потому как ни одного самого мало-мальски приличного бриллианта у молодых девушек в запасе, как правило, нет. А если он туда нечаянно попал, то вслед за стразиками отправится на помойку. Молодые девушки редко когда могут отличить фальшивое от настоящего, похожее от истинного. Но даже женская медитативная техника – есть медитативная техника. И было бы крайним проявлением неприличия беспокоить молодую девушку в столь тонкий момент. Можно только подглядывать и подслушивать, не обнаруживая себя. Если побеспокоить медитирующего кота или мужика – они только презрительно фыркнут и сделают вид, что яйца лизали. Или чесали. А что сделает женщина – прогнозу не поддаётся. Женщина и сама не знает, что она сотворит, ровно до тех пор, пока не сотворит, честное авторское слово! Сама не раз на саму себя нарывалась. А уж те, кто вмешивались!.. До сих пор кишки на соснах!.. Шучу-шучу. Про сосны… Так что если жизнь, психическое здоровье и относительно терпимый уровень энтропии вам дороги – не трогайте женщин, когда они перебирают бусинки и пересыпают стразики. Тихонько развернитесь и бесшумно топайте куда подальше и бродите там подольше. Если у вас достанет терпения – вы вернётесь в необычайно чистый дом к идеально надраенному очагу. В файлах черепной коробки вашей женщины будет порядок. И шкатулка её души будет девственно чиста. Снова… Постарайтесь не сыпать туда всякий мусор. Подарите ей, наконец, бриллиант. Всё. Абзац для мальчиков-юношей-мужчин закончен. Вернёмся к подслушиванию-подглядыванию.

Сдавать летнюю сессию пятого курса было проще простого – клинические дисциплины не так уж и сложны, если мозг натренирован. Потому что мозг, он хоть и лишён мышечных волокон, но принцип тот же: к чему приучишь, то и будет потребно. И мышцы и мозг, будучи разными по анатомическому строению и функциям, требуют одного и того же – нагрузок. И к нагрузкам привыкая, требуют увеличения оных. Так что тело и сумма знаний – дело наживное, только не ленись… Знать бы ещё анатомию и физиологию души, чувств и всякого такого… «Что в чёрном ящике?!» Матюги пилотов в основном. И хорошо, если не последние…

Да. Сдавать летнюю сессию было легко – куда легче сессий первых курсов. Полина Романова не обладала таким острым и подвижным интеллектом, как Алексей Евграфов, но упорства в учёбе ей было не занимать – так что усидчивость, усидчивость и ещё раз усидчивость. А уж если сочетать теорию с практикой – ну, то есть зубрёжку с физкультурой, а всё разом – ещё и с работой, то… времени на особое погружение в анатомию и физиологию души и чувств уже не остаётся. Ни времени, ни желания. Да и учебников с руководствами нет. Толковых. А говённые пособия на дерьмовой бумаге типа: «Как начать жить» пусть изучают эмбрионы. Да вот беда, эмбрионы читать не умеют. Тем же, кто умеет читать, такое и ни к чему – жить-то уже давно начали! Осталось-то всего ничего. Вот, например, двадцать два… Два раза по двадцать два – уже сорок четыре. Пожилая женщина. А три? Шестьдесят шесть! Древняя старуха… А на четыре? Восемьдесят восемь! Живая мумия! Если ещё живая, разумеется. Так что треть жизни уже прошла, какой там начинать жить! Третья часть жизни вообще и половина жизни, приятной тем, что ты молод. Вот ещё пару лет обучения после обучения – и можно на пенсию выходить. И спрашивается, зачем всё это было?

Сессии вообще легко сдавать, если на первых курсах подсуетиться. Даже если ни черта не знаешь – а такое невозможно, если на первых курсах таки подсуетился и язык хорошо подвешен, – то, раскрыв зачётку и пролистав странички, ни один отморозок не решится… Отморозок – не решится. Только отмороженная. Чуть не впиндюрила Полине эта долбанутая Лизавета трояк. И по какому такому супер-пупер-предмету, спрашивается?! По социальной гигиене. Кому она нужна, эта социальная гигиена? Да и Лизавета тоже… Ну да два мудака за пять лет – химик и социальная гигиеничка – это не так много. Терпимо. Тем более что четвёрку ей Лизавета всё-таки поставила. Причём чисто из вредности – назло другим экзаменующимся в тот день. Потому что за Полину никто не звонил, мол, просим-просим, девочка – племянница-дочь-жена… Полина сама по себе девочка. Не племянница, не дочь и не жена. Некому за неё звонить – и слава богу! Звонили-хлопотали – точно бы ей Лизавета «удовлетворительно» влепила. А то и неуд. А так просто повезло – шла бы со своей группой в полном её составе на экзамен – железобетонно та бы в зачётку нагадила. Потому что в Полиной группе блатных – раз-два и всё. Вася и… Раз. Но недавно самозапись ввели, и Полина попала пальцем в небо – в какой-то такой удачный день, что один «блатняк» пёр. И Лизавета щедро всем «позвоночным» раздавала неуды и уды. За что Полине «хор» и обломился. Ох, этой дряни ещё и гос на шестом сдавать. Маразм! Ну, терапия – святое. Хирургия? Куда без неё. Акушерство и гинекология – понятно. Базис. Соцгигиену какого рожна в программу государственных экзаменов включили? Ещё бы физкультуру или, там, основы этики и деонтологии – и то важнее предметы. На хер нужна эта социальная гигиена? Полина в администраторы от здравоохранения не собирается. А если волею судеб закинет – то должное количество койко-мест уж как-то рассчитает. По должным для тех времён нормам. Они же всё время пересматриваются, все эти административно-пользовательские и органолептические параметры. Вот на фига эту никчёмную чушь заучивать? Балласт. Равно как и должное количество витамина D для учеников школы города Медвежьегорск Петрозаводской области, площадь класса – двадцать квадратных метров, стёкла на окнах не увиолевые. Где те ученики Медвежьегорска, а где та Одесса? Страны – и те уже разные, а дебильные задачи по никчёмной дисциплине – всё те же. И колоссальное пульсирующее чувство ущемлённости собственной значимости у профессорши никому не нужных трижды скисших щей, несчастливой и одинокой бабы.

«Вот и ты такая же будешь!» – хихикнуло альтер-эго.

«Хрен тебе в нос – такой прогноз!» – Полина вытянула красивую длинную ногу и немного полюбовалась ею.

«Почём ты знаешь, может, и Лизавета первой красавицей была, да примусами, керогазами и прочей утварью раскидывалась. А потом – раз! – и сорок четыре. Или шестьдесят шесть. Пустая кухня, спитой чай и на усохшей ноге – варикоз!»

«Вот же ж ехидна… Заткнись!»

Поля села на подстилке и долго-долго смотрела на море.

Моря этим летом было много. Очень много. Как ни в одно из институтских лет.

Во-первых, практику ей разрешили не проходить, засчитав автоматом – потому что Полина работала, и на работе ей вписали в трудовую благодарность. За доблестный труд и всё такое…

Во-вторых, Примус, тоже отмазавшись от смешной практики – только время терять, – взял отпуск за свой счёт на судебке, где уже давно числился не санитаром, а старшим лаборантом и его с распростёртыми объятиями ждали в аспирантуру после интернатуры, и устроился на всё лето проводником на железную дорогу. И, как это ни странно, зарабатывал отличные деньги.

– Ты что, на чае обсчитываешь?! – каждый раз ехидно интересовалась Полина, когда вернувшийся Примус тащил её в комиссионку за босоножками, купальниками и помадами.

– Нет, моя дорогая. Там купил – тут продал, и наоборот. Передал пакет, завёз ящик, обеспечил посетителями вагон-ресторан. Умный и шустрый индивидуум всегда имеет в жизни свой интерес.

– И какой же интерес в твоей жизни?

– Как и прежде – ты. И всё, что с тобой связано. Например, твои желания… Я же знаю, что ты хочешь новый купальник. Кстати, терпеть не могу, когда ты в закрытом купальнике. Ты должна загорать только и только topless!

– Это вредно.

– Это не вредно, если на краю своего собственного бассейна августовским вечером. Ультрафиолет, как и всё остальное, губителен только в чрезмерных количествах.

– Ага. Только собственного бассейна нет.

– Ну, это пока… Это пока, детка. Всё будет.

– Патологоанатомы так круто зарабатывают?

– Ну, во-первых, я собираюсь быть не совсем уж патологоанатомом, а судебным медиком – это немножко другой коленкор… А во-вторых, нормальный мужчина не ждёт милостей, а ищет способы. И при наличии достойной цели – находит.

– Вообще-то фу! Патологоанатом! Одни трупы кругом!

– I’m hate alive, baby! – Примус сделал страшные глаза.

– Мёртвых, что ли, любишь?

– Тоже нет. Но с ними безопаснее и спокойнее, чем с живыми. К тому же судебная медицина – это, увы, не только трупы. Далеко не только трупы. Люблю же я только тебя.

– Лёшка, спасибо. Я свинья.

– Самобичевание и всякие прочие муки этой… как её там… совести и прочей жертвенности тебе не к лицу. Лучше ехидничай, как раньше.

– Ладно… Была женой моряка, стала – сожительницей проводника. Как тебе?

– Отлично!

– Ты мазохист!

– Отнюдь нет. Напоминаю, я просто люблю тебя. Тебя! Понимаешь? Тебя, а не то, что ты можешь из себя изобразить, и не навязанные тебе воспитанием, моралью-нравственностью, мамой-папой-школой, книгами и подругами представления. И возникающие из всего этого ментальные образы. Помнишь, у Брэдбери в «Марсианских хрониках» был рассказ о марсианском дурдоме? Там рядом с каждым ненормальным парила проекция его ментальных образов. Вот я, моя девочка, что бы ты из себя ни изображала и какого бы туману ни напускала, всегда вижу ясно и отчётливо – кто ты есть. Оставь игры для своих… Для своих пажей, – он рассмеялся.

– Что смешного?

– Это я над собой.

– Лёш, ну хочешь – поженимся?