Коммуна, или Студенческий роман Соломатина Татьяна
– Если «ну» – не хочу.
– Давай поженимся без ну.
– Ты же не хочешь.
– Вот распределят тебя в какие-нибудь ебеня – и что потом?
– Во-первых, когда ещё те ебеня. Интернатуру я прохожу в Одессе. А это, мать-мать-мать, три года, будь здорово министерство просвещения вкупе с министерством здравоохранения, которым заняться нечем, кроме реформ. Потом я найду способ открепиться от ебеней. Если к тому времени институт распределения как таковой не ухнет в Лету. Во-вторых, то, что я буду женат на одесситке, от формального распределения в эти самые ебеня на бумаге прямо сейчас меня не спасёт. Тогда надо срочно делать ребёнка, а ребёнка ты тоже не хочешь.
– А ты?
– Если ты не хочешь, то и я не хочу…
– Есть что-то, чего хочешь именно ты? – уже почти была готова взорваться Полина.
– Есть. И это – именно ты.
– Я же тебе изменяю!
– Ты мне не изменяешь. Таково было изначальное положение вещей, и я как-то привык. Дочечка не изменяет папочке, играясь с мальчиками в песочнице. И вообще главное – не изменять себе, а не мне, им или сферическому коню в вакууме.
– Примус, я даже не знаю – ты такой уникальный или ты больной?!
– Я, если ты забыла, не потому Примус, что игла в жопе, а потому что первый.
– И в чём же ты в данном случае первый?
– В понимании и приятии твоей природы. Я её знаю лучше тебя самой. Просто моё поведение, базирующееся на понимании и приятии, не вписывается в то, чему тебя учили, к чему ты привыкла, и к прочему лицемерию.
– То есть у нас эти… Прости господи, «свободные отношения»?
– Нет. Свободна только ты. Просто – свободна.
– А ты, по-прежнему, ни с кем больше?
– Нет. Я по-прежнему только с твоей фотографией.
– Да-да-да. Что-то мне это напоминает! – Полина улыбнулась и продекламировала:
– А где ты был сегодня вечером? Тебя ведь не было с трёх часов.
Я с любопытством ждал ответа. Лязгов, когда мы были вдвоём в кабинете, откровенно рассказывал мне, что этот день он провёл довольно беспутно: из Одессы к нему приехала знакомая француженка, кафешантанная певица, с которой он обедал у Контана, в кабинете; после обеда катались на автомобиле, потом он у неё в «Гранд-Отеле», а вечером завёз её в «Буфф», где и оставил.
– Где ты был сегодня?
Лязгов обернулся к жене и, подумав несколько секунд, ответил:
– Я был у Контана. Обедали. Один клиент из Одессы с женой-француженкой и я. Потом заехал за моей доверительной по Усачёвскому делу, и мы разъезжали в её автомобиле – она очень богатая – по делу об освобождении имения от описи. Затем я был в «Гранд-Отеле» у одного помещика, а вечером заехал на минутку в «Буфф» повидаться со знакомым. Вот и всё.
Я улыбнулся про себя и подумал:
«Да. Вот это ложь!»[46]
– Вот-вот! И за это я только с тобой. Потому что ну где я ещё разыщу такую девочку, что шпарит наизусть абзацы из Тэффи, из Аверченко, из всего того, что знаю я, что мне понятно? Кому я ещё смогу сказать: «Трудно понять китайцев и женщин. … Женская ложь часто напоминает мне китайский корабль величиной с орех – масса терпения, хитрости – и всё это совершенно бесцельно, безрезультатно, всё гибнет от простого прикосновения…»[47] – и меня поймут?
– В общем, как обычно ушёл от ответа.
– Напротив – этим я лишь подчеркнул, что мне ты нравишься честной. Такой, какая есть. Кстати, твоя реакция – лишь наглядный пример того, что знать и понимать – две большие разницы, как говорят в этом городе. Ты наизусть помнишь произнесённые мною чужие слова, но ты не поняла, почему я привёл именно их.
– Вот самый умный, да?!
– Да! – Примус схватил Полину в охапку. – Но и ты очень способная и быстро учишься!.. – И тут же отстранившись, делано-равнодушно: – Ты сегодня дома ночуешь, детка?
– А ты?
– Конечно.
– Значит, и я конечно.
– Я счастлив!
– Не паясничай!
– Я не паясничаю. Я действительно буду счастлив, если ты сегодня ночуешь дома.
Да-да! Тогда, после эпизода тупого доказательства извечной тупой же мужской теоремы, он отмылся и пришёл к Полине с цветами. И ей ничего не оставалось, как принять и цветы, и его, отмытого. И секс у них, разумеется, состоялся. Разве может рано или поздно не состояться секс у молодых людей, неравнодушных друг к другу. Другое дело, какой это был секс… Вот тут, пожалуй, очень сложно. Потому что Примус очень чутко реагировал на часто меняющиеся состояния-настроения Полины. Он так и не смог стать с ней до конца самцом, что неплохо само по себе, если вам нужен папа, брат или друг. Но вовсе не способствует гармонии отдельно взятой опции совместной жизни мужчины и женщины. Полина, в свою очередь, не чувствовала к нему ни особенного влечения, ни, тем более, страсти, и даже тупого животного желания так ни разу и не возникло, как он ни старался довести её до такового. Потому что если бы она просто хотела – вот просто, обезличенно хотела, – то и ему было бы проще. И вот скажите пожалуйста, а?! Примус был очень хорош собой. И фигура, и лицо. И умел всё, что по рангу «взрослого мужчины» полагается уметь, и сверх того. Но…
Прелесть какие трепетные молодые идиоты.
Кажется, после – им было интереснее, чем во время. Он захлёбывался нежностью, а она могла часами сидеть у него на коленях, обнажённая, обняв его одной рукой за шею, размахивая зажатой в другой сигаретой, и болтать, болтать, болтать… «А помнишь?..»
– А помнишь, как я припёрлась к Ольге Селиверстовой, когда к ней должен был прийти «знакомиться» какой-то мальчик?
– Помню. Ты – гадкая девчонка. Зачем тебе это было надо?
– Да если б я знала! Какой-то бес прям в спину тыкал. И потому что все они – вредины. И меня не любят! Они меня прямо ненавидят!
– Бесёнок! Никто тебя не ненавидит. А что они тебя не любят, ну так ты и не лесбиянка… Я надеюсь! – Лёшка целовал Полину в плечо.
– Фу!.. Ну, не не любят и не ненавидят, но всё равно… Всегда между собой шушукались, а как я подходила просто вежливо поздороваться, так такие морды делали!
– И тут я мог их понять. Солнышко, я же уже говорил тебе когда-то, что женской дружбы и женского участия в твоей жизни тебе не обломится.
– А Тонька?!
– Тонька тоже блядь. Не такая, как ты, попроще. Но тоже блядь. Вы с Тонькой как бы два боевых товарища – один постарше, другой помоложе. Подругами вас назвать сложно. Да и зачем тебе подруги, детка? – И Примус целовал Полину в ушко.
– Отстань! – отмахивалась она. – Так вот, ты знаешь, что меня поразило больше всего? То, что наша Вторая Ольга, оказывается, играет на скрипочке! – хихикала Полина. – Ты знал?
– Да, детка. Я знал. Что она училась в музыкальной школе по классу скрипки.
– Ну кто бы мог подумать?! А откуда ты знал?
– Оттуда же, откуда и все люди узнают что-то друг о друге, – из разговоров.
– Нет, ну как вспомню – так вздрогну… Вхожу я вся такая в шортах выше некуда, а там…
Да, Вторая Ольга – та самая, из комнаты в колхозе, та самая, что изображала из себя разбитную девицу, потерявшую девственность ещё в школе и мечтающая поскорее отхватить мужа в институте, – первые годы даже не встречалась ни с кем. Надо же! Сперва она жила в общежитии, а потом сняла угол. Да-да, угол, а не комнату и не квартиру. Угол комнаты в коммунальной квартире, зато – напротив института. Квартира хоть и коммунальная, но была с ванной комнатой, а не только с туалетом. А старуха, угол сдавшая, была хоть и сильно храпящая – но интеллигентная. Опять же – на пенсии, а поболтать не с кем. А тут студентка разговорчивая. И сорок рублей на улице не валяются. Это ж только Полина Примусу за пятнадцать рэ сдавала на свой недолгий замужний год свои пенаты. Да и то потому, что он насмерть стоял, чтобы не даром. Как будто он мало на неё потратил… Так, стоп! Нельзя считать, кто сколько на тебя потратил. Примус говорит, что с этого начинается психология шлюх. А психология альфонсов начинается с бесплатного пользования дружбой и любовью женщины… В общем, и компания бабуле, и прибавка к пенсии. Пенсионерка была вовсе не бесхозная – было кому о ней позаботиться. Но как-то так вышло, что вся близкая родня – дочка, зять, внук – все в Питере живут. И внучок любимый ненаглядный к бабушке только летом приезжает. Раньше, пока маленький был, а она помоложе – так и на осенние-зимние-весенние каникулы и на всё лето отправляли. Потому что зять у неё военврач, раньше вообще в Североморске служил, а дочка – в Питере ждала. Вот на каникулы малого – в Одессу, а сама – в Североморск. Не брать же ребёнка туда? Ему тут солнце, витамины, а дочке там – любовь и всё такое. А сейчас внук вырос и учится в Военно-морской медицинской академии. Так что бывает только летом и то так… на неделю. Жениться бы ему надо, да когда тех девушек искать. И девушки сейчас, Оленька, знаете какие?! Нет-нет, вы не такая! Но я же вижу, какие они в основном. Тут же ваш главный корпус прямо напротив – только из окошка смотри. Юбки – одна другой короче! Матерятся, с парнями тискаются! А вы, Оленька, всё сама да сама, и юбки у вас правильной длины. Вот приедет Олежек…
Юбки у Оленьки были правильной длины, потому что ума хватало хорошо выглядеть, не выставляя напоказ немного кеглеобразные ноги. Поскольку во всём остальном она была чудо как хороша – мордочка симпатичная, глаза живые, смех заливистый, – то ноги особо демонстрировать нечего, а по ночам все кошки серы.
Наслушавшись об Олежеке, Ольга воодушевилась и пошла дальше в своём желании понравиться его бабке. Ах, милые-милые Оленьки! Иные, бывает, всю жизнь проживут, да так и не поймут, что нравиться надо не бабкам и не мамкам. А как минимум – самим Олежекам. Потому что ни один более-менее разумный Олежек не будет выбирать себе спутницу жизни, следуя указаниям родственников. Да им сам чёрт не указ, мужикам-то! Понимать надо. Но Вторая Ольга была ещё молода и решила для начала понравиться бабке. Вдруг у старухи контрольный пакет акций на принятие решения за Олежека? Такие Олежеки тоже случаются, храни господь всех женщин от перезрелых инфантов!
Вторая Ольга стала носить кружевные воротнички, собственноручно связанные крючком. Принялась настирывать и крахмалить бабкины старорежимные скатерти, покупать пирожные к чаю, благо в кондитерской за углом они были свежие и в изобилии. Бабка пирожным радовалась, как малое дитя. Но, съев штучку-другую, успокаивалась. А вот Вторую Ольгу, и без пирожных склонную к полноте, а к физическим упражнениям – напротив – вовсе не склонную, из-за этих сдобных чаепитий через пару месяцев раздуло там, где следовало бы слегка усохнуть, – в «кеглях».
И вот, наконец, благословенный внучок приехал! Да не в конце августа, как планировалось, а на майские праздники! Интеллигентная старуха свою жиличку заранее оповестила да с подружкой сговорилась, что приедет к ней поболтать – давно не виделись – и вообще с ночёвкой, чего ей без ночёвки в такую даль переться, аж на Таирова?!
У бабки в этой комбинации был свой бубновый интерес. Потому что, по её убеждению, внучок женщин боялся, сторонился и, похоже, ещё девственник. Бабка в таких делах толк знала, потому что в молодости она была – о-го-го! Ах!.. Нет-нет, не такой, конечно же, как эти, в коротких юбках, обжимающиеся… Но, помнится, как-то у неё было одномоментно пять ухажёров. С двумя она уже… Ну да не важно. С третьим по театрам ходила. Четвёртый плавал. А за пятого она замуж вышла. Ненадолго, правда. Ну да уже тоже не важно, потому что всё уже давно быльём заросло. То есть – тьфу ты! – поросло, конечно же! А вот откуда у неё внучок такой целомудренный вышел – совсем непонятно! А ещё говорят – через поколение передаётся. Верь им!
Оленька бабке на самом деле нравилась. Умница девочка. Домашняя, хозяйственная. Что до сих пор не при кавалерах – так и хорошо. Будет Олежека ценить за оказанное внимание. А что и она неопытная, хотя, видать, не девка, – не страшно. Вода, как говорится, всегда дырку найдёт. То есть не дырку, а эту… Чёрт!.. Дорогу! Что-то на старости лет мысли с воспоминаниями путаются. Где же лучше пересесть на двадцать девятый? На вокзале? Там до остановки дольше тащиться. На Водопроводной? Там уже не сядешь. В общем, совет да любовь! Хорошо получится – поженятся. Не получится хорошо – пусть уже хоть что-то для начала получится.
Вторая Ольга платье шерстяное с кружевным воротничком нагладила, скатерть расстелила, за пирожными сгоняла, в духовке кусок мяса запекла и стала внучка с вокзала ожидать. Мол, ах, какая приятная неожиданность! Бабуля телеграмму получила, разумеется! Но у неё уже встреча с подругой заранее была договорена. Они там на кладбище сходят, на море. А завтра к обеду ваша бабушка вернётся, располагайтесь, Олег, пожалуйста! Сейчас поужинаем и спать ляжем. Я вас не потревожу, я там – за шкафом сплю, не волнуйтесь. Ой, что это у вас? Бутылка вина? Ах… Ну разве что по чуть-чуть…
Ну и так далее.
В общем, уже и чайник пятнадцать раз закипел, уже и варенье, в розетках хрустальных заранее разложенное, слегка подветрилось, и платье надето, а Ивана-царевича всё нет. В любом искусстве – даже в искусстве производить впечатление – главное не переборщить. Это понимать надо. Да-да, как раз тот случай, когда надо понимать. Потому что «искусство производить впечатление» – это только фигура речи. Производить впечатление – это ремесло. А в ремесле надо разбираться.
Вторая Ольга думала-думала, как бы так, чтобы… Вот он зайдёт, а она… А она что? Сидит как дура за столом, как будто тут его уже пару часов дожидается. Не-е-ет! Он такой заходит, а она… А она… А она на скрипке играет, вот! Ха-ха! Делать как будто больше нечего, только незнакомого какого-то мужика ждать. Она просто каждый вечер играет на скрипке, и только это позволяет ей смиряться с… с… с чем же, ёлки-палки?.. со скверной бытия.
Селиверстова полезла под кровать, где у неё пылилась скрипка, зачем-то приехавшая с ней из Кривого Рога в Одессу. Зачем? Ах да! Затем, что мама говорила, что надо играть на скрипке. И что это же твоя скрипка… Вот и пригодилась. В общем, будет она вся такая в кружевах – и на скрипке. Чай-вино-варенье… Без пяти минут морской офицер, военврач. И она – врач. Он с сыном в шахматы играет. А она – на скрипке. Не жизнь у них будет, а сплошная культура быта, в смысле – в старых добрых традициях.
Протёрла скрипочку и запиликала.
Вскоре и внучок подоспел. Ещё бы задержался – с отвычки бы все пальцы постесала бы под корень.
Бутылку вина из сумки достал.
Хороший парень. Ну, ростом не вышел – ещё не показатель. А что тощий – раскормим! Вон как пирожные молотит.
И тут звонок в дверь! Романова! Ни дать ни взять – чёрт принёс!..
– Лёш, я не понимаю, почему она меня пустила?! – Поля тянулась с Примусовых колен за бокалом шампанского, не отпуская его шею. Это ей нравилось. Шея у него была мощная, надёжная, не тонкая.
– Она не могла тебя не пустить. Из-за того, деточка, чего у тебя, слава богу, нет.
– Из-за чего это?! – Полина пыталась выпускать дым кольцами. – Тьфу ты! Не получается. Никогда не научусь…
– Из-за совести, моё сокровище. Из-за совести. Она была причастна к тому, что Вольша когда-то не пустила тебя на порог. И поскольку Селиверстова девочка куда более совестливая и добрая и испытывающая раскаяние, нежели очень разумная, ментальная и волевая Вольша, то она не могла не впустить тебя и не пригласить за стол.
– Он меня как увидел, этот пестик, так рот и открыл. А меня понесло, ё-моё! Стыдно вспоминать! Раскокетничалась, как малолетка на утреннике. Но только та в платье, со скрипочкой, а я – в шортах и маечке, с сигаретой, ну ты понимаешь?
– Это хорошо, что тебе стыдно…
– И ничего мне не стыдно!
– … хотя бы вспоминать.
– Вспоминать – стыдно! А так – ничего не стыдно. Нечего быть такой дурой со скрипочкой. Тоже мне, было бы кого обольщать. А и было бы – так не так это делается.
– О, и как же это делается? Мнение специалиста, пожалуйста.
– Да никак это не делается на самом деле. Мужчины сами обольщаются.
– Ну да, в особенности такие девственные мотыльки, как тот несчастный Олежек, от вздохов и коровьих взглядов которого ты тогда с неделю бегала.
– О-о-о! Кошмар! Он прямо вот так вот за мной и пошёл, оставив бедную Селиверстову со скрипочкой! – Полина зашлась в хохоте.
– Фу, какая злая девочка. – Примус поцеловал её в откинутую шею.
– Я же ему ещё номер телефона оставила. На хрена, спроси?! И уж не знаю, каким таким чутьём Вечный Жид вычисляет, чьи звонки мне неприятны, но когда этот Олежек звонит – она меня зовёт, старая сука.
– Вот этим самым чутьём и вычисляет – сучьим. Как сделать другой суке неприятно. И что же тебе по телефону рассказывает наш Олежек?
– Как я буду «лохмато» жить, если выйду за него замуж. Типа военным врачам в России дают квартиру, а стиральная машина и холодильник уже у него есть – стоят запечатанные. Вот какими меня сокровищами соблазняют! – Полина аж повизгивала, так ей стало смешно.
– Маленькая гадина!
– Я тебе ноги ещё не отсидела?
– Нет, моя радость.
– Как ты всё это терпишь?
– Я не знаю, что именно ты имеешь в виду – твои рассказы, твои похождения или отсиженные ноги, но ответ на всё тот же – я люблю тебя.
– А откуда ты знаешь, что это именно любовь?
– Просто знаю.
– А как это можно просто знать?
– Скажем так, моё впечатление равно пониманию. Суммируясь, они дают знание. Но суммировать впечатление и понимание можно, только когда они равны. Такая вот алгебра любви.
– Опять напустил туману…
– Ничуть. Сиди ты сейчас на коленках у какого-нибудь студента политеха, а он – рассказывай тебе нечто таинственное о сопромате, – туман был бы ещё гуще, но ты бы верила в Великий и Могущественный Сопромат студента политеха. А в мою алгебру любви почему-то не веришь. Ну, не хмурься, не хмурься… Я не имею в данном конкретном случае в виду никаких конкретных студентов политеха. Я давно смирился с твоими пляжными похождениями этого лета. Последний год высшей школы. Некоторые из этой твоей компании мне даже нравятся. Славные хлопцы. Умные, не жадные. Большая редкость в наше смутное время. Где ты их, кстати, подцепила, всё никак не удосуживался спросить?
– Серёжа-сумочный на дачу в Алтестово возил. Его компания.
– Кстати, что-то давно его не видел, твоего Серёжу-сумочного. Он тоже славный. Что не так?
– Они все ёбнулись! Сумочный тоже вдруг замуж предложил! – она обняла Примуса, грустно вздохнула и затихла ненадолго.
– Бедное моё маленькое чудовище, – Примус погладил её по спине. – Оно внезапно объелось, и у него, моего маленького чудовища, несварение. Злые дяди стали пачками выписывать генеральные доверенности на руки и сердца. Глупые, глупые дяди! Не понимают, что жениться надо на хороших девочках в кружевах, со скрипочками и вареньем, а не на гнусных маленьких исчадийках адика. Ещё шампанского?
– Давай!
Примус вставал и разминал слегка-таки затёкшие ноги.
– Ой, а помнишь, как к нам заявились Вольша со своим Змеевиком? Ну то есть уже не Вольша, а тоже Змеевик… Капец! Звучит, как самогонный аппарат!
– О, это я помню. Я сам прихерел тогда… – Лёшка открывал очередную бутылку шампанского. – И это я! Великий психолог, так сказать! Не ожидал, честно говоря, от умницы Вольши такого… Нет, я не ханжа… Уж кого-кого, но назвать меня ханжой язык не повернётся ни у одного из твоих ухажёров! Я и сам не против экспериментов, но эксперименты – это эксперименты. Мотивы же этого крайне неожиданного предложения групповухи на четверых так очевидны для самой Ольги, что… Что, наверное, я что-то не понимаю в женщинах, хотя имея столько лет дело с тобой, моя дорогая… Да, видимо, именно поэтому я ничего не понимаю в женщинах. Всё моё понимание ушло в тебя. М-да… Весь пар ушёл в гудок. Паровоз дальше не пойдёт…
– Ну хватит! И какие же были мотивы?
– Ты что, не поняла?.. Этот Кирилл с удовольствием бы трахнул тебя безо всякого Примуса и тем более – без своей жёнушки. Но поскольку путь к твоему телу для него возможен только с информированного согласия его законной супруги, то он наплёл ей всякого об освежении отношений – типа уже два года женаты и ребёнку год, долой рутину! И так далее… Но Ольга достаточно умна, чтобы понять, каковы на самом деле его желания. Для групповухи, если уж в ней есть необходимость, надо выбирать людей не из круга общения, а из параллельных непересекающихся множеств. А может, на женщин роды так действуют? Оглупляют. Или любовь? Вот и хорошо, что ты никого не любишь. Не отупеешь.
– Я тебя люблю.
– Да. Своего плюшевого медведя ты тоже любишь. По этой шкале – я сразу после…
– Неправда!
– Неужели до? Ах, как я счастлив! Иди ко мне, моя мармеладочка! Я посажу тебя обратно на ручки!
– Слушай, а ты бы мог заняться сексом с Первой Ольгой, если что?
– Мне очень сложно это представить. Это всё равно что заниматься этим с боевым товарищем. Наверное, если бы речь шла о спасении жизни – её, или моей, или обеих сразу – смог бы. Но потом нам с ней было бы стыдно смотреть в глаза друг другу.
– А мне с Кириллом не было бы стыдно смотреть в глаза друг другу, случись такое?
– Вам? Нет. Потому что он – обыкновенный жлоб. А в тебе, моё неземное создание, просто нет такого места, откуда у нормальных людей проистекает стыд.
– Я, между прочим, очень хорошо воспитана, была очень застенчивой девочкой, и нечего меня тут… вот это вот… кошмарить!
– Детка, я просто отвечаю на твои дурацкие вопросы о том, чего не было и быть не могло. Кстати, я оценил, как ты выступила в этот их незамысловатый визит. И это уже под бутылкой водки! Так что эта индульгенция своё отработала. Когда тебе чего-то не хочется – ты отлично соображаешь в любом состоянии сознания. Я прям удовольствие получал из партера. «Оля? Что ты делаешь? Зачем ты лизнула меня в ухо? Примус! Она лизнула меня в ухо! Что бы это могло значить? Кирилл не лизал тебя в ухо? Я пойду, отмою ухо!» А с кухни вернулась уже с Козецким. И вы на пару всех действительно затрахали. Декламацией. Моя ж ты умница!
– Слушай, ну а как Нилка могла выйти замуж за этого непроходимого тупицу Захаренко?
– Это он только с виду непроходимый тупица. На самом деле Нила просто нашла своё счастье. Уедет с ним в какую-то заштатную ЦРБ и будет копать свой садик-огородик, да в больничке – уважаемой докторшей будет. Она вообще под городскую жизнь не заточена. Хорошая крепкая барышня-крестьянка. Ты же помнишь, что жизнь – это не чей-то посторонний взгляд со стороны. Так что это для тебя они – «городская умница Нилка» и «деревенский тупица Захаренко с хохляцким акцентом». А они сами просто счастливы друг с другом.
– Как ты это всё замечаешь?
– Когда ты переживёшь свой подростковый возраст и снова станешь хорошей девочкой – и ты будешь это замечать. Снова. Я тебе уже говорил.
– Лёш, давай всё-таки поженимся.
– Хорошо, солнышко, после шестого курса.
Лета и моря было Полине вдоволь. Кем бы ни был Примус на чей-то посторонний взгляд – он был мудрым и добрым. Он прекрасно понимал, что Полине это просто надо – мужчины вокруг. Ну вот просто пока надо. И не «только того самого одного». Этого, как раз, меньше всего. А чтобы было, куда испускать ту самую «волну определённой длины».
Да. Весь шестой курс они прожили вместе. Так было удобнее. И к тому же Алексей за Полину боялся. Ему было спокойнее, когда она под контролем. Потому что всё-таки шестой курс. Институт надо окончить. А Полина, кажется, ещё никогда так не хотела не быть врачом, как сейчас. Даже на первом курсе не быть врачом она хотела меньше.
– Знаешь, у меня всё-таки стойкое чувство, что я заканчиваю не институт, а школу, – сказала она ему после зимней сессии. – И дальше – весь мир на ладони, выбирай на вкус.
– Так оно и есть.
– Нет, Лёш. Всё не так! Придётся идти в интерны по месту распределения, придётся получать сертификат после диплома. А после сертификата – категории… И всё расписано до конца жизни.
– Для тебя – нет. Можешь заниматься чем угодно.
– А могу я сейчас бросить институт?
– Можешь. Но это глупо. А ты – умная девочка, Полина.
– Прости меня, Лёш, прости, – Полина обняла его. – Как у тебя хватает терпения?
– Ответ тот же, что и прежде.
Странная это была совместная жизнь. Никаких скандалов. Но и никакой страсти. Причём – с обеих сторон. Так и прошёл шестой курс – в учёбе, в работе, в бесконечных разговорах друг с другом. В любовании, в миловании, в нежности и привязанности, но… Было бы гораздо легче, если бы бог, паруя, сразу бы делился своим пресловутым знанием по этому поводу. Но люди бы тогда не соглашались с чертежами проложенных им путей и пытались бы порвать проект пространственно-временного континуума в тряпки. Так что неисповедимость – это всего лишь предохранитель, вставленный творцом во вселенную своих планов.
Чепуха!
Люди просто встречаются и просто живут вместе. Честное слово. Автор наблюдал столько совершенно случайно спарившихся людей, что просто диву давался, как они чай-то вместе пьют? Да и вокруг вас таких навалом, не правда ли? Даже в случках собак и котов больше смысла, чем в иных человеческих парах. Те хотя бы следуют циклически возникающему желанию, проистекающему из инстинкта размножения. А эти – венец творения, ха-ха! – просто потому, что «и скучно, и грустно, и некому руку подать». А бога вообще нет. Это так, чтоб вы знали.
Алексей Евграфов ни разу более – после тех двух случайных девиц – Полине Романовой не изменил. И Полина Романова Алексею Евграфову за весь шестой курс – ни разу. И вообще, она как-то притихла, осунулась и поблекла. Тонька всё уточняла, не беременна ли подруга, и предлагала сшить ей свадебное платье.
– Для беременных? Тоня! Во-первых, если ты мне будешь шить свадебное платье, то дождусь я его годам к семидесяти. А во-вторых, больше никаких свадебных платьев! Плохая примета…
Как-то майским вечером, когда они сидели за круглым столом тётки-Валькиной комнаты друг напротив друга и готовились к мудреному зачёту по кардиологии, Полина внезапно спросила:
– Лёш, а помнишь, как мы с тобой познакомились?
– Покадрово и дословно. В первый день первого курса тебя привёл в «Меридиан» увалень Стасик и сказал: «Это та самая Романова». И я сразу полюбил тебя. Не патетика. Не романтика. Просто увидел и знал, что полюбил. Когда ты видишь кота – ты знаешь, что это кот. Я увидел тебя – и знал, что ты – моя любовь. И я испугался этого знания. И начал на кого-то орать и вообще выделываться. Когда до меня дошла очередь представляться, я сказал: «Примус! Не потому что вечная игла в жопе, а потому что всегда первый!»
– А я тебе ответила: «Анна Ярославна!» – и изобразила книксен.
– Потом мы оба гнали чушь, а провожать тебя попёрся этот Стасик. Затем ты влюбилась в Кроткого, потому что он – отличная модель мужчины для первой влюблённости. Суровый, немногословный, всегда придёт на помощь, романтическое – со стороны – прошлое. Ещё ты вышла замуж и… Ну, в общем, ты знаешь. И я прошу у тебя прощения.
– За что?!
– За то, что не я тогда пошёл тебя провожать, и не на меня выскочила орать твоя безумная мамаша, и за то, что не я… Просто – за то, что не я.
– Лёш, ты самый лучший.
– Деточка, не думай о всякой ерунде, скоро…
ГОСы
Куда лучше писать диплом, чем сдавать государственные экзамены. Просто себе толстый реферат. Даже не зачаток научной работы. В лучшем случае – демонстрация знания методик и мало-мальского мышления. И умения работать с литературой. Но в медицинских вузах не пишут дипломов, а сдают государственные экзамены. Это шок, это стресс и всё такое прочее.
Образцово-показательному студенту Евграфову бояться было нечего. Его отлично с отличием не посмел бы оспаривать ни один самый въедливый председатель государственной экзаменационной комиссии. Полине Романовой тоже особо опасаться было нечего. Ну разве что трояка по социальной гигиене, да и то вряд ли. На консультации ходить, хотя они никуда не упали, глазки долу, подобострастный взгляд и вопрос какой-нибудь потупее. «Улыбайтесь! Шеф любит идиотов!» Но то, что произошло на последней консультации перед государственным экзаменом по социальной гигиене, заставило не только Полину раскрыть рот на ширину плеч.
Соцгигиеничка Лизавета давно была известна своей лютой неприязнью к беременным студенткам. На дух их не переваривала. Если у неё в группе появлялась беременная или того пострашнее исчадие – кормящая мать! – Лизавету начинало ломать и крючить. Если беременная сидела тихо, занятия не пропускала и никоим образом себя не манифестировала – то ещё ничего. А вот если она ахала, охала и пропускала занятия, ссылаясь на недомогание, – всё. Зачёт по социальной гигиене она могла сдать раза эдак с седьмого. Да и то после того, как деканат слёзно умолял Лизавету не портить им показатели, девушке жизнь, а себе – карму. Последнее, что правда, вслух не говорилось. Если кормящая мамаша приносила разрешение того же деканата на свободный график отработок пропущенных занятий, то Лизавета скептически кривилась, саркастически усмехалась и предлагала кормящей мамаше приходить в любое удобное ей, мамаше, время. Но только к Лизавете. Лично! Да-да, не на отработки после занятий к обычным ассистентам, а только к ней в кабинет. Запросто. Но только когда она, Лизавета, свободна… Кормление грудью считалось полусвихнувшейся социальной гигиеничкой куда большим грехом, нежели беременность, так что даже если прежде круглее некуда отличница-студентка рожала и кормила, позволяя себе пропуски и свободные графики отработок, то ничего больше трояка ей не светило. «Хотели красный диплом, милочка? Не надо было рожать!» Знания «милочки» во внимания не принимались. Да и изучи любая несчастная хоть все на свете учебники и руководства по социальной гигиене, выучи все нормативные законные и подзаконные акты, включая приказы по каждой отдельно взятой больнице в стране, – профессор всегда лучше студента знает предмет. Такова жизнь. На кафедре был ещё один профессор и целый штат доцентов, не говоря уже об ассистентах. Но беременных и кормящих Лизавета брала под личный контроль. Никто не мог понять эту криптогенную ненависть. И вот на той самой консультации природа таковой немного прояснилась…
На консультацию пришла тишайшая девушка. Умница, идущая на красный диплом. Классический с виду синий чулок, из тех, что был бы учебник рядом… Она сдала дифзачёт по пресловутой социальной гигиене годом ранее той же Лизавете на «отлично». Чем повергла всех в шок. В особенности – деканат. Но девушка вышла замуж после пятого курса. Видимо, справедливо рассудив, что учебник – это хорошо, но и милый рядом – не помеха. Судя по небольшому, но уже заметно округлившемуся животику, после зимней сессии шестого курса девушка забеременела. Правильно! Она – одесситка. Муж её, аспирант кафедры педиатрии, – не очень. Аспирантура заканчивается – и тю-тю! Не те времена, когда всех аспирантов автоматически ассистентами делают. Особенно тех, кто во время аспирантуры так и не успел несчастную кандидатскую защитить. А тишайшая девушка в собственной отдельной трёхкомнатной квартире живёт, водоплавающий папа подсуетился. Пусть на Поскоте, но дом приличный, не хрущоба, а более поздней постройки – шестнадцатиэтажка. На три комнаты три лоджии. Та, что в большой, – сама размером с приличную комнату. В общем, понравилась жениху квартира, и он женился на её девушке, в смысле, хозяйке, чего уж там. И вообще, с пятого курса на шестой случился свадебный бум ничуть не меньших размеров, чем «томатный» после колхоза. Замуж срочно озаботились и тихие домашние одесские девушки. И девушки не слишком тихие и уж вовсе не домашние. Примус, глядя на происходящее, цитировал старое доброе народное творчество:
Первокурсница: «никому-никому!»
Второкурсница: «никому-никому, только ему!»
Третьекурсница: «только ему, и ещё одному…»
Четвертый курс: «всем-всем-всем!!!»
Пятый курс: «кому-кому-кому?!!»
Парни-то – те всегда в дефиците. Так что старшекурсницы расхватывали, не глядя. Видимо, тоже боялись, что потом уже всё – одинокая старость. За кого на работе замуж выходить, когда там все женаты? Так называемые мужчины, воодушевлённые таким ренессансом женского внимания, вели себя частенько, как капризные шлюшки, требуя у своих невест ещё до свадьбы новые джинсы, новые ботинки и распределение в больницу водников. Невесты, разумеется, топали требовать этого всего у своих родителей.
Ну да ладно. Некоторые по любви женились. Наверное… Ну не могут же особи достаточно ограниченного ареала все друг на друге пережениться исключительно из-за боязни одиночества, ради квартир, джинсов и возможности получить местечко потеплее? Существует ещё, правда, миф о том, что студенты медицинских вузов частенько брачуются между собой, потому как у них, видите ли, нет времени на поиск подходящих кандидатур «со стороны» – так учёбой заняты, бедняжки. Чушь! Просто в медицинских институтах соотношение девушки/юноши примерно один к одному. Потому и женятся друг на друге по бурной молодости. Это педин политех приглашать на дискотеки ходит, потому как в первом самок больше, а во втором – самцы ленивее. Жизнь сама всё расставляет по своим местам. Потом. Или всё остаётся стоять, где поставили. Тоже бывает.
В общем, вышедшая замуж девушка – обладательница пятёрки по дифзачёту по страшной-страшной социальной гигиене – вышла замуж и забеременела. И вместе со своим круглым животом пришла на консультацию перед государственным экзаменом. И уселась на первую парту.
Лизавета зашла, что-то побурчала, по доске мелом поскребла да и говорит, де, что я тут распинаюсь просто так, задавайте конкретные вопросы! Эта беременная руку первой и подняла. Лизавета кивнула, мол, валяй… Та встала и…
– Что это?! – с ужасом спросила она, упёршись остекленевшим взглядом в милое пузико девушки.
– Я хотела спросить…
– Нет! – взвизгнула Лизавета, как будто увидав крысу. – Это я вас хотела спросить, что это у вас?! – и резко выкинутый перст профессорши указал на всем понятную округлость.
– Это… Это… – заблеяла та. – Это я беременная…
– Ах, вы беременная?!! – изрыгнула Лизавета и…
И начала рассказывать, что когда она была студенткой, то нечаянно вышла замуж. И нечаянно забеременела. И для того, чтобы продолжать полноценно учиться, пошла и сделала аборт!
– Понимаете?! – плевалась она в так и стоящую столбом за первой партой беременную. – Для того, чтобы продолжать! полноценно!! учиться!!! я! пошла!! и сделала!!! аборт!!! Я убила своего ребёнка! Я убила своего ребёнка, чтобы… Чтобы… Я убила своего ребёнка… Чтобы…
Минут через пять кто-то догнал, что у профессорши натуральная истерика. Вероятно, климакс. И, по всей видимости, патологический. Быстро вытолкали беременную из классной комнаты, а то Лизавета уже к ней с кулаками тянулась. Быстро вызвали лаборантку да и ушли с такой консультации от греха подальше.
Беременной профессорша всё равно трояк влепила. Хотя все подумали, что она, может, наконец оттаяла. Так же иногда бывает после публичных истерик с извержением в толпу давно наболевшего и невысказанного. Но Лизавету психодрама не проняла.
Все беременные в том году получили по трояку.
Несколько парней получили по пятёрке. Один только Евграфов получил «отлично с отличием». И никаких таких симпатий и тому подобного. Он просто действительно знал эту долбаную социальную гигиену, включая умение решать никому не нужные задачи и нормы рыбьего жира, потребные нашим чукчам. И даже насколько наши нормы нормальнее норм их североамериканских братьев.
– Знаете старый армейский анекдот? – Они сидели на веранде ресторана, недавно открытого в парке Шевченко. Безумно дорогого, но такой стресс, как выпускной государственный экзамен по социальной гигиене, раз в жизни случается, так что гори оно всё огнём! – Так вот… Разговаривают два генерала, американский и русский. Русский говорит: «Рацион нашего солдата составляет пять тысяч калорий в день!» Американец: «А наш солдат потребляет десять тысяч калорий в день!» Наш на него посмотрел как на больного и парирует: «Это враньё, никто не может съесть два мешка картошки в день!» Вот вам и вся их социальная гигиена. Ну то есть наша.
– А зачем же ты тогда всё это учил и меня ещё по ночам задачами мучил?
– Затем, что врага надо знать куда лучше, чем друга.
– Сдали и ладно. Хорошо, что экзамен был в главном корпусе и в комиссии были нормальные, с общей гигиены. На Слободке, в Лизаветиной вотчине, и свихнуться было бы недолго.
– Ты просто любишь главный корпус. У меня к нему тоже большие и светлые чувства, так что я тебя понимаю.
Следующим экзаменом была хирургия. В областной больнице. Там Полине было нечего бояться. Примусу – тем более. Зашли, сели, отстрелялись, дождались зачёток – ушли. А вот с одним неказистым, но гонористым пареньком двойка приключилась.
Полина помнила этого плюгавенького еврейчика вовсе не по лекциям, которые он, похоже, никогда не посещал. Он как-то ходил в тот же самый круиз, что и они с Глебом. И пока благостные «руссо-туристо» предавались созерцанию красот Турций-Греций и приобретению дешёвых кожаных курток и доступных норковых шуб, мальчик менял русскую водку на слабопоношенную зимнюю резину и тюками закупал те самые турецкие юбки и блузки, в коих красовались потом в колхозе всякие «Ирки-давалки». Ежевечерне Полина лицезрела его отплясывающим в музыкальном салоне, но так ни разу и не поздоровалась. Вот ещё! Она – невеста одного из тутошнего комсостава, что со всякими якшаться! Нет, ну был бы он красивее обезьяны и чуть приятнее сопливого носового платка – непременно бы подошла. Тем более что он тогда её явно узнал. Ещё бы не узнать, когда она тут без пяти минут жена первого помощника! Но слишком уж этот юноша был похож на стареющего танцора-неудачника – руководителя театральной студии, куда она ходила в школе. Такой же вечно мокрый носогубный треугольник, такие же засаленные пейсы, такие же потуги на дешёвое снобство… Бррр!!! И вот этот самый парень на госе по хирургии схлопотал «банан». Хотя экзаменационная комиссия тут была – лояльнее и желать невозможно. Но после того как выпускник ничего не ответил по билету – совсем ничего!!! – экзаменатор буквально кинул ему спасательный круг: попросил определить группу крови на тарелке. Нарисовал комбинацию карандашиком на листочке – и сказал без пяти минут врачу:
– Скажите, какая это группа крови, и я поставлю вам «удовлетворительно».
А в ответ тишина.
Не в силах придумать ничего элементарнее, экзаменатор почесал карандашом за ухом и произнёс:
– А какие вы вообще знаете группы крови? – и следом тут же добавил-подсказал: – По системе а-бэ-ноль.[48]
– Это… Нулевая, первая, вторая, третья, четвёртая…
– То есть всего пять? – не выдержал экзаменатор и заржал. Хотя, честно говоря, стоило бы заплакать от таких потрясающих глубиной познаний. Всё это изучалось и на теоретических кафедрах, и на пропедевтике, и в клинике. Группы крови, их определение – это для врача – как для физика законы Ньютона и ускорение свободного падения. Как для новорождённого молоко, как для спички – сера. Пусть и не совсем достаточное, но необходимое для всего последующего условие.
На ржание экзаменатора оглянулся председатель, и через две минуты комиссия, состоящая из достаточно ещё крепких, поголовно оперирующих хирургов, заходилась в истерическом хохоте.
– Как-как ты ему сказал, Саныч? «Скажите, какая это группа крови, и я поставлю вам «удовлетворительно»«? – тыкал председатель в бумажку, где была нарисована тарелка с двумя рядами кружочков вовсе без признаков агглютинации, и заслуженного деятеля сгибало пополам.
– Мухахахаха!!! – подвывали хором мужики все сплошь в белых халатах.
– Вы точно в медине учитесь, батенька?! – утирал слёзы председатель. – Вы, часом, местом, временем, дисциплиной экзамена и вузом не ошиблись?!
В общем, багровый паренёк ещё разобиделся и ушёл, хлопнув дверью.
Через два часа ректору Одесского медицинского института позвонил ректор Одесской духовной семинарии и попросил разрешить пересдать своему нерадивому внучку государственный выпускной экзамен по хирургии. Заверив, что по специальности его потомок работать не собирается. Ректор, в свою очередь, взял со старого знакомого слово, что его внучок, падла, выучит хотя бы слово «агглютинация» и как выглядит на тарелке хотя бы первая группа крови. Тот, несмотря на своё духовное звание и соответствующие знания первоисточников, поклялся честью, что «падла» всё выучит.
Так что получил паренёк через пару дней свой трояк. А ещё через пару – диплом об окончании медицинского вуза. В интернатуру и правда не пошёл. Зачем? У него уже была парочка контейнеров на седьмом километре Овидиопольского шоссе. Вот и слава богу, что не пошёл. Пациентам остаётся только перекреститься вслед за его дедушкой-ректором духовной семинарии. Тоже, кстати, врачом – в миру. Когда-то был, говорят, отменным стоматологом.
А вот одной «просто девушке» без таких бронетанковых дедушек на госе по акушерству и гинекологии влепили-таки неуд, без права пересдачи в текущем году. За куда меньший грех, чем незнание элементарных основ, ну да всё равно поделом.
Просто девушка вытащила билет, где посреди прочих вопросов был туберкулёз женских половых органов. И надо же такому приключиться, что председателем экзаменационной комиссии по акушерству и гинекологии была как раз чуть не единственная специалист по этому самому туберкулёзу этих самых половых органов! В учебнике этим нозологиям за всё про всё был посвящён абзац текста. И Вика – Виктория Фёдоровна – прекрасный хирург, в возрасте, но стройная и красивая дама – по туберкулёзу целый цикл лекций читала. Да только просто девушка на них не ходила. И, видимо, не только на них. Потому что Вика и много других лекций читала. И на четвёртом, и на пятом, и на шестом курсах. Это надо очень сильно постараться, чтобы за три года на одного из самых грамотных и интересных профессоров не попасть! И надо же – просто девушка садится отвечать не к кому-нибудь, а к Вике! Та немного послушала, как просто девушка сильно плавает в первых вопросах билета, да и говорит ей:
– Ладно. Кое-что вы знаете. Чуть меньше санитарки нашего отделения, но чуть больше учащегося младших классов вспомогательной школы. На слабенькую троечку. Расскажите мне ещё о туберкулёзе яичника – и поставлю я вам ваше «удовлетворительно».
– Ну-у-у-у…. – начала свой ответ просто девушка. Затем ещё немного помычала и на этом о туберкулёзе яичника отвечать закончила.
– Вы ходили на лекции по туберкулёзу половых органов? – Вика напряглась, потому что никак не могла вспомнить лицо этой девицы, а зрительная память у профессиональных лекторов – о-го-го какая развивается.
– Ну да! – несколько даже дерзко ответила просто девушка.
Читать бесплатно другие книги:
