Коммуна, или Студенческий роман Соломатина Татьяна

Клинические базы

Вернувшись в свою отдельную комнату коммунальной квартиры с паспортом, «украшенным» двумя штампами – о замужестве и о разводе, с Тигром (довольным – дальше некуда), Полина вновь окунулась в бытовые неудобства и безденежье. Как ни странно – она даже была этому рада. За время брака с Глебом она отъелась и весила – страшно представить! – пятьдесят шесть килограммов. Свинья! Очень сложно оставаться стройной, подвижной, всегда немножко на взводе, всегда в непонятной, но осязаемой готовности к чему угодно, когда вот он, холодильник, набитый деликатесами. Когда вот они – уютный диван напротив телевизора, кровать размером с аэродром вкупе с отменной библиотекой. И ванная с бесперебойной горячей водой (почти ни у кого нет – бойлер!) и пеной.

Полина восстановилась в своих санитарских правах в отделении травматологии железнодорожной больницы и уже скоро-скоро снова стала воспринимать возможность принять полноценный душ на работе как дар божий. А овсяную кашу с кефиром из вёдер пищеблока – куда вкуснее печени трески и чёрной икры. Потому что аппетит вернулся, а килограммы – наоборот – ушли. И потому что жизнь снова стала донельзя подвижной. В том числе – и благодаря расписанию занятий.

Первая пара у студентов четвёртого курса могла быть на Слободке, в ГКБ № 11, бывшей областной. Вторая – в лучшем случае тут же, на Слободке, – в больнице психиатрической или детской областной, или, например – в онкологическом диспансере. От одиннадцатой до психиатрической было всего ничего – метров двести. Да и до детской не так уж обременительно – с километр пешком. И до онкодиспансера – всего три. А если мимо «зоновского» отделения психушки и через кладбище – ещё и срезать можно метров пятьсот. Но это в лучшем.

Если у деканата хватало терпения, тщания и ума составлять расписания, учитывая то нехитрое обстоятельство, что студент – тоже человек. А деканату, чаще всего, вышеперечисленного не хватало. Поэтому первая пара могла быть на Слободке, вторая – на посёлке Котовского, а третья – на Тенистой, затерянной в дебрях Большого Фонтана. Или так: первая – на Малиновского, в десятой ГКБ, вторая – на посёлке Котовского, в новой областной больнице, а третья – на Слободке, где вечером так страшно, что надпочечники от адреналина сводит. Если первая пара была на посёлке Котовского – это было ещё за счастье, хоть и очень далеко. Потому что утром с площади Мартыновского сто семьдесят седьмой автобус отправлялся практически пустой. Гораздо хуже, нежели Полине, приходилось тем студентам, что проживали не в центре города, а в спальных районах – на том же посёлке Котовского, более известного как Поскот. На первые курсы они всегда приезжали помятые, потоптанные, вспотевшие, частенько даже – трагедия всех юных дев – в порванных колготках, а то и чего похуже. Счастьем ходить в институт пешком обладали очень немногие. Так что езде «против основного потока» Полина радовалась. А вот если первая пара была на Слободке… Приходилось тащиться на конечную остановку пятнадцатого трамвая и штурмовать его вместе со всей толпой санитарок, медсестёр, врачей и студентов, стремящихся туда же. Кроме пятнадцатого трамвая на Слободку тащился ещё только старенький кряхтящий автобус, но он отходил от улицы Пастера и студентами был наполнен только в том случае, когда на Слободке случалась вторая и третья пары. Да и то – от института предпочитали на Слободку ходить пешком. И тебе прогулка, точнее: кардиотренировка – вверх-вниз, с горки – под горку. И никаких гематом.

Перерывы между парами, разумеется, были большими – никак не менее часа – с учётом времени на добраться. Но добирались далеко не всегда и далеко не все. Кое-кто ленился, иные – по обстоятельствам.

И после этого безумного метания по городу Полине, да и многим другим, надо было ещё и на работу – пару ночей в неделю плюс выходные. Тому же Примусу, например. И Кроткому, который устроился в реанимацию областной больницы – той самой, на Поскоте. А учитывая, что проживал Вадя в общаге на Малиновского…

Позже, к семестру второго полугодия, какой-то умник догадался ввести новую, более лояльную к студентам, систему – первые пары стали делать сдвоенными – например, утром две пары нервных болезней на Свердлова, а третья – лекция в аудитории инфекционной больницы. Чуть позже была введена и «модульная» система обучения, когда целую неделю студенты посещали лишь одну кафедру и лекции, и практические занятия были по одному и тому же предмету в одном и том же месте. Но это потом… Четвёртый же, пятый и шестой курсы студентки Полины Романовой и её соучеников были нескончаемым праздником хаотичных метаний по городу. И частенько после третьей пары, заканчивающейся к пяти вечера, надо было брать ноги в руки и к двадцати ноль-ноль тащиться на ночное дежурство.

Тому, кто знаком с «медицинским антуражем» лишь по выхолощенным отечественным развлекательным сериалам, где интерны бродят по некой вакуумно-сферической больнице из хирургического отделения в родильное через дерматовенерологическое в уличных ботинках, офисных костюмах и галстуках, поверх которых накинут белый халат, – и близко не представить, каково оно там на самом деле. Те, кто предпочитает сериалы заграничные, где очередной клуниобразный красавчик в зелёной пижаме или хаусоподобный харизматик с брезгливым выражением некрасивого лица спасают, остря (или острят, спасая), тоже весьма и весьма далеки от реалий. Как нынешних, так и конца века двадцатого. Хотя, полагаю, для студентов – настоящих, а не телевизионных – мало что изменилось с тех пор.

Ах, какими уютными и комфортабельными показались нынче Полине раздевалки циклов пропедевтики третьего курса на базе второй ГКБ. При терапии – вход с Пастера – была чем-то похожая на театральную раздевалку. И охраняла её вредная, но добрая бабка, сюда же вешавшая верхнюю одежду посетителей. Да, не очень ловко было, прыгая на одной ножке, надевать моющиеся тапки или снимать шерстяной свитер одной-единственной девушке посреди двадцати мужских рыл. Но на пропедевтике внутренних болезней никто не заставлял полностью переодеваться. И хотя и сидели они на занятиях посреди коридора отделения, лишь изредка допускаясь в клизменные или даже в манипуляционные, но всё равно – всё было по-домашнему. Или вот пропедевтика хирургических болезней – вход с академика Павлова со двора, вниз по лесенке и в неприметную облупленную дверь – тесная каморка, где всё навалом на скамьях, но зато запирается на ключ, ключ – у старосты. В отделение всё равно попадаешь редко, всё больше сидишь в учебном классе и конспектируешь, как невменяемый. Что не запишешь на занятиях – позже дома изволь. Ещё один занимался подготовкой писарей – бесцветный доцент Демидов. Никогда не повышал голос. Вообще никогда. Куда-то надолго пропадал – «приду, проверю!» – выдавая ротапринтные копии схем-последовательностей введения растворов при разнообразных шоках. Никогда не проверял. Все почему-то опасались тихого и никогда не проверяющего ничего доцента – и переписывали как миленькие. Очень все эти «ненужные» конспекты пригодились и на четвёртом, и на пятом, и на шестом курсах. А иным – и много позже, уже в самостоятельной работе. Куда он пропадал? В операционную. Почему студентов не брал? Там интернов достаточно. Студенты пусть пишут. Зелёные ещё, несчастный третий курс. Вон, Полина Романова в обморок шлёпнулась, увидав, как неаккуратная неопытная медсестра фасона «руки из жопы под крюки заточены» катетер в вену устанавливала. А говорит, что в травматологии работает. Вполне вероятно, кстати. Переключение режимов или, например, не поела с утра. И – да! – свитер шерстяной не сняла. Нельзя в отделении в шерстяном свитере, девочка. И даже не потому, что инфекция – ты сюда ничего не принесёшь, а вот на свитере своём – очень даже может быть, что-нибудь унесёшь, – а потому что жарко, жарко. Здесь очень жарко! Это же реанимация гнойной хирургии!.. Ах, где бы был ваш «доктор» Хаус, подсаженные на сериалы барышни всех возрастов, если бы вы были знакомы с Александром Демидовым! Жалкое подобие левой руки ваш английский комик по сравнению с бесцветным, никогда не повышающим голос, настоящим доктором Демидовым…

В общем, уютные три года прошли.

На году четвёртом оказалось, что вот тот вот сарай на задворках одиннадцатой ГКБ – кожвендиспансер. И кафедра дерматологии и венерологии при нём. Точнее – на базе. И раздевалка там – мама дорогая! – вон там, за туалетом для амбулаторных больных, без двери, с выбитым стеклом, всеми ветрами продувается. Ждите в конференц-зале («Да в нашей коммуналке кухня больше, чем этот «конференц-зал!»«), да, чтобы все переоделись в пижамы и моющиеся тапки. И дежурного в раздевалке оставьте, не то без сапог домой пойдёте. Буду через полчаса!

Как же, будет он через полчаса. Он тут – «блатной специалист», вы, студенты, ему до сраки кари очи, уж простите. Для почасовки. Вы пока учебники читайте, он придёт часа через два – спросит. Или расскажет что-нибудь. Можете походить туда-сюда по залу, чтобы не окоченеть… На обход? Да чего вы на том обходе забыли! Зачем тогда переодевались? Так вы в клинике, в кли-ни-ке!!!

Пришёл, заговорил. Заслушаешься… Страшное дело – кожвен. И кожные, пожалуй, на вид страшнее, чем венерические. Вот мальчик-подросток, болезнь Дарье в ужасно тяжёлом варианте течения. Редкое наследственное заболевание. Надо же было встретиться двум рецессивным генам, как будто его родители – близкие родственники. Ан нет! Выясняли. Мама – откуда-то из далёких-далёких зауральских просторов, русская. Папа – хохол стопроцентный, гуцул потомственный. А вот поди ж… Долго выяснить не могли – она же с половым созреванием расцветает, эта Дарье. И похлеще псориаза будет. Псориаз при обострении – ну, чешуя и чешуя, ну, пятна. А тут – не чешуя – броня! Хитин. А вымачивать-отмачивать-соскабливать – совершенно беззащитная кожа, лишённая эпидермиса. Как после ожогов. Крайне болезненные ощущения. Как лечится? Да никак не лечится. Вы что, не знаете шутки про кожных врачей? У них самые постоянные пациенты – потому что никогда не вылечатся, но и умрут не скоро. Жаль мальчонку, да. Ну, может, после того, как совсем дозреет по-половому, эта болячка редуцируется – такое бывает, что правда – крайне редко. Реже псориаза, который иногда сам проходит. Ну да болезнь Дарье и сама реже псориаза. Что? В учебнике нет болезни Дарье? Мало ли чего в учебнике нет… Там тайны жизни и смерти тоже нет, а люди всё рождаются и рождаются, всё умирают и умирают!

Венерические заболевания сейчас, ребята, переживают Ренессанс! Когда я учился, такого количества сифилиса не было. Был побеждён, между прочим. А сейчас у нас начало развала передела, эпидемиологические цепочки перестали отслеживать, и вот недавно такой случай… Да, я про спинную сухотку только в тех самых учебниках и руководствах читал. Да ещё она у дедушки Ленина была. Только тсс!!! Хотя, подождите, уже год после ГКЧП! Уже не тсс! То-то, я гляжу, у меня партийные взносы перестали брать и партсобрания куда-то подевались, да. С женой, что ли, раз такое дело, развестись и жениться, наконец, на любовнице?.. Так вот, случай… Приходит ко мне один, из этих, из новых… Весь такой-растакой, на «мерсе», в цепях и в пиджаке. Уже всех врачей прошёл, один старенький умненький терапевт его ко мне направил. Потому что жалоб у мужика как бы и нет вовсе, а ему очень плохо. Одна у него жалоба: «Доктор, у меня нога педаль не чувствует… Ужас!» Это он про «мерс» свой, значит. И давно, спрашиваю, у вас такое началось, дорогой вы мой? Давно, с полгода как не то головокружения, не то потеря ориентации в пространстве – но не совсем, а на уровне парастезий. Околоощущений, да. Ему вегето-сосудистую дистонию поставили. Смешно – у такого быка – и вегето-сосудистая дистония. Мне терапевт умненький-старенький, тот, что направил, предварительно позвонил и сказал: «А сделай-ка ты этому нашему клиенту спинномозговую пункцию и посмотри-посей. Хочу знать, что там увидят-вырастет! Потому как вот эта вот орто-дезориентация очень на патогномоничный симптом третичного сифилиса смахивает!» Ну, раз такое дело, начал я опрос, мол, не замечали ли вы, гражданин-товарищ-барин, у себя каких язв на гениталиях лет с парочку, а то и с десяток назад? Он мне: «Ну, вы спросили! Я с десяток лет назад сидел в колонии номер секретный за кое-что, не важно уже, за что, потому что на свободу с чистой совестью. Там не до отдельно взятых язв было. Но потом всё нормально – жена молодая, здоровая, и ребёнок – тоже всё в шоколаде. Я вообще не понимаю, в чём дело и почему меня к вам, в этот трахательно-дерьмотологический сарай заслали. Но вы, мне сказали, доктор наук, вот и разбирайтесь!» В общем, ни в язвах, ни в сыпи никакой не признался. Реакция Вассермана отрицательная, в крови и выделениях – ничего нет. Доверился чутью старикашки-терапевта – сделал пункцию. А в спинномозговой жидкости спирохеты кишат, что те толстолобики в садках рыбхоза! Вот так вот, ребята, предохраняйтесь. Во время войн, революций и всяких прочих ГКЧП подобного рода болезни всегда возрождаются со страшной силой… Что с тем гражданином? Да ничего уже. Как и дедушке Ленину. Перед третичным сифилисом в варианте «спинной сухотки» бессилен даже Господь Бог! Романова, что носом хлюпаешь?.. Холодно? Замёрзла? Ну, ОРЗ лечится. На следующее занятие мягкий шанкр и лимфогранулематоз… Кстати, самой обыкновенной чесотки сейчас – тьмы! Будьте осторожны, пожимая руки друг другу! Маяковский руки в тазике мыл и рукопожатий сторонился не из-за собственных психических заболеваний, а из-за обострённой эпидобстановки. Революции, понимаешь, мать их за ногу, а окна в конференц-зале заклеить некому. Вот на следующем занятии ваша группа и заклеит. С собой мыло и бумажные ленты! Зато всем поставлю зачёт. Даже вам, Пургин! Пургин, вы чего такой синий? Холодно? Ну, Романова хотя бы девочка. Все равняемся на студента Евграфова – он умный, всегда всё знает и сидит не как дурак – в хирургической пижаме, а в тёплых штанах. Но не уличных – не придерёшься. Молодец, Евграфов! Вы будете иметь в жизни свой интерес. Если, конечно, будете предохраняться!

А раздевалка туберкулёзного диспансера? Что на Слободке (одна подгруппа), что на Белинского (другая подгруппа) – те же самые микобактерии – вид сбоку. Песнь песней. Даже подсобное помещение кожвена покажется дворцом. Что, туберкулёз тоже вырос? Ой, а откуда здесь столько бомжей? На улице вроде нет. Ну так, пара-тройка. Что? Туберкулёз уже не только у бомжей? Он проник и в социально адаптированные слои. Хотя кто сейчас социально адаптирован? Никто ни от чего не застрахован…

Коротков! Зачем вы отправили больного в глубокий нокаут? Ах, вы его перкутировали! Надо же! Только он дистрофик. У него уже кахексия, вы что, не заметили? У него кавернозный в стадии распада, перкутируйте в следующий раз нежнее. Кстати, а где этот ваш рыжий?.. Как его? Вася… Опять дежурит в раздевалке? А почему только он всегда дежурит в раздевалке? Потому что вы не по очереди, а по жребию? Кто первый вытащит короткую спичку? Ага. И Вася, надо полагать, всегда тянет первым и всегда вытягивает короткую. Святая душа. Я вас могу понять, я бы в такой раздевалке тоже дежурить не хотел. Но вы уж в следующий раз не все спички обламывайте, и пусть Вася хоть раз тянет вторым!

На инфекционных болезнях бедолага Примус подхватил ветрянку. Он как-то умудрился не переболеть ею в детстве и сперва загремел в реанимацию с жесточайшей интоксикацией и даже «инфекционно-токсическим шоком под вопросом», а после три недели лежал в боксе, обложенный вдоль и поперёк учебниками, руководствами и конспектами – три недели, не через забор перепрыгнуть. Развалы переделами, а ленинскую стипендию пока платили, и терять её он не собирался до последнего. Некоторые преподаватели навещали Примуса и даже зачёты ему ставили автоматом, хотя он из-за стекла своего бокса порывался отвечать темы. Но с ним предпочитали просто разговаривать и так завалили едой, что он не знал, куда её девать, и щедро делился с санитарками и медсёстрами, со студентами, интернами и даже молодыми докторами. Примуса все очень любили. Чаще прочих у него бывали, разумеется, Полина и Кроткий. К Лёшке в бокс никого не пускали не из-за угрозы заразиться – кажется, он был один такой артефакт, миновавший эту элементарную для ребёнка инфекцию в положенном возрасте, – а из-за угрозы заражения больного Евграфова какой-нибудь чепухой, могущей во время полнейшего коллапса его иммунитета стать для него смертельной. Примус так навсегда и отпечатался в Полиной памяти – в смешной больничной пижаме, страстно размахивающий руками, что-то рассказывающий ей из-за стеклянной перегородки. Он был похож на здоровенного умного пса, внезапно научившегося говорить. Его кудрявые, тёмные, отросшие во время болезни волосы лишь добавляли этому забавному сходству достоверности. Он предложил ей выйти за него замуж. Оттуда, из-за перегородки. Она только рассмеялась.

– Лёшка, я только недавно ходила, и мне там не понравилось.

– Со мной всё будет не так! – горячо шипел Примус, размахивая руками.

– Как я могу выйти за тебя замуж? Ты же болеешь ветрянкой! Лёшка, это детская болезнь. Я не могу выйти замуж за ребёнка.

– Я очень умный, заботливый и нежный! – грустно сказал Примус и сел на кровать. Чтобы через секунду подскочить и начать говорить о чём-то совсем другом.

– А в меня Вася влюбился! – сообщила Примусу Полина.

– Да? – у того загорелись любопытным шутовством глаза. – И что?

– Ходил за мной, краснея ещё больше, чем обычно, и даже зеленея пару дней. Я ему говорю: «Вася, я тебе нравлюсь?» А он мне: «Дддда! Очччень дддавно! Пппполина, вверни мне, пожжжалуйста, степпплер, что я тебе неделю назад ддал!»

– Ахахахаха!!! – залился Примус, потряхивая великолепными кудрями.

– Погоди ржать. Ещё не самое смешное. Отдала я ему тот степлер. Просто забыла, веришь? Реферат скрепила – у Васи на всю группу у одного такая штучка. Я написала, а сшить забыла. И круть эту Васину машинально в сумку кинула, после того как. И тоже забыла. Склероз у меня. Напомнил – вернула. Он ко мне через две минуты снова подходит, уже просто багровый, и говорит: «Пппполина! Тут скккреппки закончились! Ты мне ссскреппки тоже верни, пппожалуйста!»

– Широченнейшая душа Вася! – уже просто валялся на панцирной койке Полин дружок.

– Вот так вот Полина Романова в очередной раз завысила свою самооценку, приняв постороннюю бережливость за увлечение собой! – вздохнув, иронично резюмировала Полина.

На нервных болезнях тем, кому «повезло» попасть в группу к отцу того самого Васи – доценту кафедры неврологии, – немалых усилий стоило не заснуть на занятиях. Даже прозвище у Васиного отца было за себя говорящее – Люминал. При том при всём специалистом он был отменным. Просто в педагоги не вышел.

В клиниках случались всякие преподаватели – хорошие и плохие, специалисты и «теоретики», зануды и талантливые рассказчики. Как всегда, в жизни качественного было куда меньше, чем количественного. На пальцах одной руки пересчитать, кто был и специалистом и педагогом, и хорошим и интересным в одном лице. Чаще всего тот, кто много говорил, мало делал. Тот, кто просиживал со студентами в классной комнате все часы от и до, изнуряя книжной теорией, сам ничего не умел. Тот, кто появлялся время от времени, был слишком занят работой лечебной, чтобы ещё и на учебную силы тратить. Кто-то просто брал студентов с собой – например, профессор на ЛОР-болезнях. Это было невыносимо: профессор специализировался на удалении аденоидов и гланд у детей – сарафанное радио не затыкалось ни на минуту, а деток в Одессе любят иногда до смерти. Если не родители, так бабушки-дедушки позаботятся о том, чтобы детство было полным-полно всяких врачей, – и оториноларингологи далеко не последние в списке остропотребных детишкам лекарей. Полина уже видеть не могла «пыточную» малую операционную, где какого-нибудь визжащего сопливого ребёнка удерживала на руках либо дюжая санитарка, либо не менее дюжая бабушка-мамушка, в то время как добрый доктор металлическим инструментом… О-о-о!!! Куда лучше ампутации под полным и окончательным наркозом во взрослой операционной травматологии. Хотя – парадокс! – смотреть на кафедре травматологии и ортопедии за ходом операции сверху, из-за стеклянных перегородок, было куда отвратительнее и тошнотворнее, чем принимать в подобной операции непосредственное участие в качестве операционной медсестры. Да-да, Полину уже повысили – и она стала медсестрой оперблока. На зарплате это сильно не сказалось, как ни странно. Зарплата младшего и среднего персонала, как выяснилось, не слишком уж разнится. А уж на фоне постоянной гигантской инфляции… Нет-нет да и вспомнишь чудесные времена с Глебом, когда не надо было заботиться о добыче хлеба и колбасы насущных для себя и тюльки в томате и молока для Тигра. А также о колготах, помадах и прочих мелочах, которых временно не стало совсем. Их и раньше было не очень-то, если ты не из семьи моряка, а уж сейчас… Впрочем, Полину это не слишком заботило. Верхняя и джинсовая одежда у неё на ближайшее время была, а там, может, что-то и изменится. Вон, Полин отец в счастливой эйфории, дурачок. Всё радуется независимости Украины. Какой независимости? От чего независимости? Не советская власть Украину и Россию объединила, не её падению их и разделять. Страны СНГ. Что это? А папенька-то сам с Волги. Русский по самое не могу. Скачет козликом. Вот как заставят на старости лет украинскую мову учить в полном объёме, так вздрогнешь. Сам в Москву за колбасой гоняет, и сам же – независимости радуется. Мама быстро стареет и ещё быстрее звереет – лишний раз страшно словами перекинуться. Поля уже и думать забыла про того Глеба, а матушка всё месит и месит, месит и месит. Когда Полина с Глебом жила – он для maman был плохим. Хотя, если разобраться, был очень хорошим: вежливым, корректным и даже сувениры-консервы с каждого рейса когда сам завозил, а когда и с Полиной передавал. Теперь же, когда Полина с ним развелась – не из-за себя и не из-за него, а потому что ну вот таково положение вещей, – Глеб стал резко положительным героем. Не такая уж и старая мама всё время «путалась в показаниях», сплетничая со своими древними подругами: то Полина от Глеба ушла, то Глеб Полину бросил. А Полина с Глебом просто расстались – вот и всё. Пустое…

А колготки Полине Примус привозил. Из того самого Тирасполя, где осенью первого курса Полина приобрела себе голубое стёганое пальто и серые сапоги на каблуках – вот они, ещё живы. Не так уж и много времени прошло, хотя кажется, что лет сто. Государственный строй успел смениться, а голубому пальто – хоть бы хны!.. Примус, Кроткий, Пургин и ещё пара человек «наладили бизнес» – в пятницу вечером отправлялись в Тирасполь за сигаретами и водкой. Почему-то там их было больше и они были дешевле, чем в Одессе. Съездили-прикупили-продали. Вот Примус ещё и колготы где-то там наловчился закупать. Господи, прям как во время войны или сразу после в поделённом на зоны Берлине – за колготы можно всё. Даже отдаться! Кстати, не пора ли отдаться уже Примусу? Он столько всего вынес… Хорошо, что с Глебом развелась. А если бы, не дай бог, дети? А потом – аденоиды…

Детская онкология ещё невыносимее. Несчастные педиатры. Как по доброй воле можно хотеть стать детским врачом? Лучше уж ветеринаром, ей-богу. Несчастные больные дети… Врачи каждый день на работу – как в ад. Как минимум – в чистилище. И зарплата врача наверняка не слишком отличается от зарплат младшего и среднего персонала. Как же они сейчас, когда инфляция?.. Когда у всех инфляция. Дадут – не дадут – то и в стабильные времена дело такое… Как выигрыш на «одноруком бандите», что стоял у Глеба на пароходе, – разок жетонами по щиколотку засыпало, а чаще всего – в выигрыше автомат. То есть – система. Отдельный человек всегда в проигрыше, будь он врач, будь он отец ребёнка с острым лейкозом. Не приведи господи такое ещё раз увидеть. От того что рядом постояла, вены вскрыть хочется. А ему, отцу-то, каково? А врачу? Главное – каково самому несчастному малышу?! Уже осознающему и принимающему свою смерть. Такими у нормальных семилетних детей взгляды не бывают… Брр!!! Долго ли они сами живут, эти детские онкологи?

Ассистент кафедры акушерства и гинекологии, с той базы, что в пятом родильном доме на Черняховского, напросился с Примусом и пацанами за сигаретами. Он сам-то без году неделя ассистент. И судя по тому, что штаны просиживает со студентами по полной, к лечебной работе его не слишком подпускают. А жить-то надо… Бросить, что ли, всё? Уехать в Москву – там колбаса. Пока паспорта всем не поменяли с советских на украинские в добровольно-принудительном порядке.

Вот всё-таки, Примус… Самый лучший, образцово-показательный студент. Самый эрудированный, голова которого полным-полна… Зубная боль Полиной души.

Как-то в один из субботних вечеров, когда парни только-только вернулись из удачного «рейса в Тирасполь» и вызвонили Полину из её коммунальных дебрей – когда Романову звал к телефону «Алексей Евграфов, кадет!», Неля Васильевна отчего-то не брякала гадость и не бросала трубку, а почти вежливо стучала в Полину комнату и почти вменяемо – для неё – скрипуче кричала Поле:

– Алексей Евграфов тебя … – невнятное бурчание, – к телефону. – И шаркала от Полиных дверей к своим, громогласно бурча на ходу: «Такой парень – и такая дрянь! При нём туалет сверкал!»

– Полина! Мы ждём тебя в спорт-баре. Чтоб через полчаса максимум! Можешь поймать фару – я плачу!

Ну уж, фару! Такой роскоши в текущий момент времени Полина Романова себе позволить не могла. Хотя к хорошему быстро привыкаешь, и некоторое время с начала четвёртого курса она потратила на то, чтобы отучиться ездить на такси по делу и без дела. Сколько там до того спорт-бара? Пешком дойти – полчаса. Ну, за минут сорок. Подождут!

Спорт-бар был очень условным спорт-баром. Там не было ни фитнес-коктейлей, ни постного меню. Такого в начале девяностых вообще не было. Спорт-баром он назывался лишь потому, что располагался на территории одного из многочисленных приморских стадионов Французского бульвара. Был уже апрель, и пройтись пешком было только приятно.

Неприятно было увидеть, что в обычно-привычной компании, где парни были константой, а девушки изредка менялись, и только Примус всегда был верным рыцарем Полины – со спутником она или без, значения не имело, – вдруг какая-то девица! И не чья-то конкретная из парней или дежурная из серии «чтоб было», а какая-то пигалица, крепко вцепившаяся в Примуса! Что за жлобские дела?!

Полина постаралась не подать виду и уселась рядом с Вовочкой Бобылём, сыном заведующего кафедрой детских болезней, напрочь профессорским сыно-внуком, абсолютно лишённым каких-либо научно-врачебных устремлений, а целиком и полностью направленным как раз на карьеру бизнесовую и открывшиеся в связи с нынешним положением в стране пусть убогие, но возможности. Он учился курсом старше, а с компанией Полиных одногруппников сдружился на почве поездок в Молдавию и Приднестровье и спланировал и осуществил уже пару рейдов в Румынию и Польшу. По плану следующей у него была Турция. В общем, уселась рядом с главарём своих юных «деловаров». Вовочка явно обрадовался такому раскладу.

– Это Анечка! – представил свою спутницу Примус.

– Очень приятно, Анечка. Я – Полина.

– Я знаю, кто ты!

– Ну, вот и прекрасно, раз знаешь. Выпьем?

– Я не пью водку! – пискнула Анечка.

– А я пью.

– И мы все пьём! – грохнули парни. – Тем более что есть за что! Мы только что ушли от погони! – расхохотался Вовочка. – Примус, расскажи, у тебя лучше получается!

Суть истории заключалась вот в чём: ездили-ездили парни туда-сюда спокойно, возили свои сигареты-водку-колготы, и никто их не трогал. И тут, когда в пятницу ехали туда, – никого. Тишь да гладь, божья благодать, как и всегда было в этой степи. А обратно возвращаются в субботу утром – ба! – пограничный столб с будкой. И два мужика при нём с ружьями сидят. Покуривают, поплёвывают. Подъехали, то да сё, вы чего, откуда и куда? К тётушке в Тирасполь из Одессы приезжали, теперь вот обратно до дому. А ну, открывайте багажник! В багажнике у парней – блоки и ящики. Блоки сигарет и ящики с водкой. Те, мол, конфискуется. Какое такое «конфискуется»? Кем? Молдавской народной республикой или Приднестровской не пойми чьей вольницей? Откуда вы тут за ночь такие красивые выросли?! Из сострадания к братскому обделённому народу и чисто из дружеского расположения можем вам выделить пару пачек сигарет и бутылку водяры – и привет, мы в свою Одессу погнали. Нет, всё хотят. Ну уж дулечки! В общем, слово за слово, этим самым по свежепокрашенному пограничному столбу, послали мы их куда подальше, в пургинский «Запорожец» запрыгнули и понеслись по безграничным полям. Машина-зверь! Куда там иностранным, виденным нами лишь в кино, джипам.

– А если бы они вас застрелили?

– Полина, перестань! Какие стрельбы?! Я тебя умоляю. У них пузо до колена, и ружья из полена лобзиком выточены.

– Всё равно вы идиоты.

– Поля, в этой стране преклонение перед человеком в форме достигло апогея. Особенно у неразумных существ вроде тебя. Мы попросили их предъявить документы. В ответ на их требование предъявить наши документы. Так они нам хрен чего показали. И мы им паспортов в руки не дали, – прокомментировал Вовочка.

– А багажник зачем открывали тогда? – недоумевала Полина.

– Потому что у Пургина там моя бейсбольная бита, вот почему! Мощное оружие и большой дефицит, между прочим! Мне дядька из Америки привёз, из научной командировки. Вот бы наладить поставку или даже выпуск бейсбольных бит! – мечтательно закатил глаза Вовочка, чей папа прочил ему карьеру уролога или хотя бы судового врача. – Самое время для бейсбольных бит!

– В общем, в любом случае, что бы и кто бы это ни были, – за успешный отход полями. И да святится сила движка «Запорожца». Пердел он знатно – как реактивный самолёт, проходящий звуковой барьер! – Парни загоготали.

– Да, всё-таки у вас был стресс. Давайте, наливайте уже.

– Литр водки! – крикнул Вовочка в сторону стойки. – Сначала заказать надо, а потом уже свою! – шепнул он в компанию.

– Я не могу пить водку, не запивая! – пискнула Анечка.

– Есть сок или минералка?! – спросил Примус у подошедшего бармена.

– Лёха, вообще ничего нет. Есть водка и бутерброды с икрой. Больше нет ничего!

– Я не могу не запивая! – манерно протянула Примусова спутница, не выпуская его локтя из своих цепких пальчиков. Полину это страшно раздражало. Он поймал её взгляд. И, кажется, и его стало что-то раздражать. Или кто-то. Полина не могла понять, но того, что произошло, от Примуса никак не ожидала. Ну никак! Только не от него! Неужто ангелы не безупречны?!

– Что это у тебя?! – властно пропела Анечка, засунув руку Примусу во внутренний карман куртки и вынув оттуда бутылку модели лимонада «Буратино», с такой же крышечкой, без опознавательных знаков и наклеек.

– Это у меня минералка! – Примус подмигнул товарищам. И ласково, но настойчиво освободился от вцепившейся в него девичьей руки. – Понимаете, Аня, у меня гастрит с повышенной кислотностью. И мой доктор строго-настрого наказал мне каждый божий час делать глоток минеральной воды. Преимущественно гидрокарбонатно-сульфатной. Чтобы, так сказать, гасить. Гасить гастрит и не допустить его превращения во что-то более серьёзное, например в язву желудка или двенадцатиперстной кишки!

– Правда? – Анечка доверчиво пошлёпала густо унавоженными тушью «Ленинград» ресницами.

«Господи, какая дура! Ну и пусть! Ничего не буду ей говорить. Кто жалеет мышь, которая собралась пожрать на твоём поле!» – зло подумала Полина.

– Анечка, вы на каком курсе? – ядовито-приторно поинтересовалась она.

– На первом! – гордо проблеяла та. – Ну так, Лёша, ты мне нальёшь своей минералки водку запить? – требовательно обратилась она к Примусу.

– Конечно! Любой каприз! Как вовремя у меня случился гастрит – теперь всегда есть с собой напиток не только для грубых мужланов и властительницы оных, Полины Романовой, но и для трепетных дам. Таких, как вы, святая Анна! Вова, разливай!

Вовка щедро разлил по стаканам из принесённой барменом бутылки. Никто не утруждал себя графинами в спорт-баре в то время. Да и из бутылки – обязательно закрытой! – пить было безопаснее, чем из положено-сервировочной тары.

– А это Анечке запить! – сказал Примус, открывая бутылку «минералки». А попросту – той самой молдавско-приднестровской водки, лейблы с которой были сорваны на всякий случай. Но вся компания, исключая Анечку, была в курсе, что за жидкость находится в этой лимонадной ёмкости. – Принеси, пожалуйста, ещё один стакан! – крикнул он бармену.

«Неужели доведёт эту злую шутку до конца? Девка же призналась, что никогда водки не пила…»

Провозгласили тост («За контрабандистов до дна!») и опрокинули гранёные стограммовые стопки. Все. Даже Анечка. Юная глупая первокурсница – тоже явно вчерашняя школьница. Ей очень хотелось быть взрослой в компании взрослых мужчин. Девушка выпила, ахнула и схватилась за стакан с «минералкой»… Ох, не сразу снимается водочное послевкусие. Ох, не сразу приходит понимание, особенно если ты пьёшь водку впервые. Бедная девушка, выпив залпом полстакана, продолжала глотать, понимая, что что-то не то… Что-то не так.

– Ну хватит! Шутка затянулась! – Полина отобрала у неё двухсотграммовую ёмкость. – На, закуси! – протянула она ей что-то со стола – не то печенье, не то какой-то бутерброд. Анечка лишь мотала головой, и из глаз у неё лились слёзы, размазывая тушь по щекам. Наконец она смогла вдохнуть и тут же закашлялась.

– Аня! Пришла в себя?! – Примус был подозрительно спокоен. Даже не вскочил, не охнул. И зло смотрел на Полину. Все остальные рассмеялись.

– Не вижу ничего весёлого! – Полина встала, резко отодвинув стул. – Если и с вами малолетка не в безопасности, то я даже не знаю, с кем вообще можно иметь дело! Я надеюсь, вы проводите эту пигалицу домой, Алексей Евграфов? И не воспользуетесь её состоянием в каких-нибудь не очень приглядных целях?! Впервые была не очень рада вас всех повидать. Всего хорошего! Меня провожать не надо. Я уже достаточно взрослая, чтобы в одиночестве чувствовать себя куда более защищённой, нежели в такой компании. До свидания все! До свидания, Анечка! Вы сейчас очень сильно окосеете, так что если пока помните номер телефона папы-мамы или старшего брата, если он у вас есть, – звоните им! Телефон попросите у бармена.

– Я в общаге живу! – Анечка икнула и захихикала.

– Жаль. Жаль, что вас, совершенно к жизни не подготовленную, отпустили жить в общагу. Если у меня когда-нибудь будет дочь, я научу её пить дома, чтобы никакие полудурки не смогли её вот таким вот самым низким образом разыграть. При моём попустительстве… Ну да вы мне – не дочь! Всех благ.

Полина пошла к выходу. Нагнавшего её было Примуса впервые в жизни послала матом по конкретному адресу без каких-либо бесед и разъяснений. Сама от себя не ожидала… А он так и остался стоять в тёмной аллее с открытым ртом.

Разумеется, забылось-сгладилось. Позже. Чуть позже…

Тогда же Полина шла тёмным Пролетарским-Французским бульваром, глотая злые слёзы. Как?! Как они могли?! Неужто это те самые Кроткий и Примус и все остальные, с которыми никогда и никуда не страшно? Благородный муж всегда благороден, а не только с Полиной Романовой. То есть если завтра Полина Романова станет не мила, то и она может быть просто случайно подвернувшейся под руку пешкой в чужой игре? Да-да-да, с этой глупой Анечкой-первокурсницей ничего не случится. Конечно же, Примус отвезёт её в общагу и уложит в постель. Ага! Хорошо бы ещё – в её, Анечкину, постель. Ну не может же Лёшка так, как все! Не должен! Не должен, мол, Кроткий, погуляй где-то часок, пока я тут Анечку… Фу! Не может!!! Не должен!!! Тогда во что верить?.. В любом случае, с этой дурочкой ничего не случится. Да и она, Полина, хороша! Знала же, что в той бутылке. Ну а нечего лезть на её территорию. Хотя кто ей сказал, что это её территория? Это просто компания великовозрастных балбесов, и они точно такие же, как и все остальные мужчины, опасные звери, общаясь с которыми надо соблюдать технику безопасности! И пунктов в этой инструкции ох как много! Бетономешалки и прецизионные станки, скальпели и микротомы, автомобили и бойлеры куда как безопаснее грязных тупых подонков, коими в той или иной степени являются все мужчины!

Как?! Как мог Примус?!. Тот самый Примус, что так нежен и заботлив с ней, Полиной… Помнится, летом на даче у Вовочки были шашлыки, и Полина, изображая великую хозяюшку-хлопотунью, мыла и резала огурцы-помидоры и в процессе так нарезалась холодным шампанским – жарко же! – что до самих шашлыков уже и не дожила. В какой-то момент посреди светской беседы с Вовкиными бабушкой и дедушкой (доктор филологических наук и председатель одесской коллегии адвокатов!) она почувствовала себя нехорошо и на ватных ногах отправилась на Вовкину половину дачи. Только пришедший Примус чуть не два пальца ей в рот вставлял, и босоножки собственноручно с неё снимал, под холодным душем купал и в кровать укладывал. И чуть не баюкал. Она ему: «Ах, Лёшка, я как будто на карусели кружусь!» Он ей: «Деточка, это «вертолёты»! Что же ты, дитя неразумное, так нахлебалась? Холодное шампанское в полуденный июльский зной – вещь коварная! Ты больше, моя радость, не пей без взрослых дядь бесконтрольно!» А когда она, наконец, уснула, он её за руку держал. И только к вечеру они вдвоём вышли к публике – посвежевшая выспавшаяся Полина лихо отплясывала и с Вовкой, и с Примусом, и даже с дедушкой. Самое забавное, что потом те самые бабушка-дедушка сказали Вовке, что Полинушка – самая замечательная девушка. На стол помогла накрыть и отдыхать пошла. А все остальные напились и матом ругались. Ага! Оживший анекдот: «Какая хорошая девочка! Не пьёт и не курит!..» – «Да. Больше уже не может!»

И это тот самый Примус только что налил этой несчастной девчонке двести граммов водки, чтобы она ими запила первые сто? И всё на неокрепшую невинную душу… Руками благородного Примуса. Может, он хотел таким образом угодить Полине? Тогда, получается, она совсем ничего о нём не знает. Он хотел посмеяться над девчонкой? Тогда Полина Романова знает об Алексее Евграфове меньше, чем ничего.

Значит, это правда, да? То, что говорил Глеб. Что к обозным шлюхам относятся как к обозным шлюхам, а к королевам – как королевам? Знать бы ещё точные критерии отличия первых от вторых. Женщины – не гельминты и точной классификации не подлежат. Мужчина к любой женщине должен относиться как к королеве. Даже если та – самая что ни на есть обозная шлюха…

Очень подвёл Полину Примус. Очень. Ей не было так больно, когда Кроткий переспал с Тонькой, как было больно ей сейчас – когда Примус всего лишь зло пошутил с какой-то девчонкой. Но ведь всего лишь пошутил, да? Но боль была не тупая, ноющая – как когда Вадим и Тонька… Боль была кинжальная. Как будто без наркоза отрезали какой-то фрагмент не то жизни, не то самого тела.

«Я просто ненормальная! Поэтому мне так хорошо, спокойно и уютно в дурдоме!.. Да и хрен с ними! Вот сейчас потрачусь, куплю бутылку водки у таксистов на Средней – и выпью её с Тонькой и Козецким. И пусть все Примусы, Кроткие, Глебы, Серёжи и так далее и тому подобное – отправляются к дьяволу!»

Да, Полина дошла пешком от бульвара до Средней, деловито, как будто не впервой (хотя лично сама – в самый что ни на есть первый раз!), прикупила у таксиста две поллитры и снова пешком дотопала до своей Розы Люксембург угол Свердлова. Да, пеший ход. Пеший ход – самое оно. Где вы видели толстых апостолов? Где вы видели нервных апостолов? Где вы вообще видели апостолов? Вот то-то и оно, что апостолами они становятся уже потом. А пока они не «были», а «есть», никто их не замечает. И никто никому ничего никогда не прощает, не попрощавшись навсегда. Таковы уж особенности долбаной человеческой психики.

Кстати, о психике. Точнее – о психиатрии: Полина снова загремела в СНО. На сей раз она стала старостой кружка на кафедре клинической психиатрии. Было куда интереснее оперативной хирургии с топографической и патологической анатомией. Что уж говорить о биологии с её глистами! Психиатрия открыла перед Полиной целый мир. И мир этот был огромен, страшен и прекрасен одновременно. Сошедшие с ума художники, маниакально-депрессивные писатели, набитые фобиями по самые свои захламлённые чердаки. Гениальные учёные, страдающие параноидальными психозами. Доклады, доклады, доклады! По Ван Гогу, по Гоголю, по Хемингуэю, по Нэшу. Читальный зал библиотеки – впервые за истекшие годы не студенческой медицинской, за анатомическим корпусом, а той, что имени Горького, большой, красивой, фасадом выходящей на Пастера. Психиатрия была более сродни театральной студии, фантасмагорической пьесе, антиутопии, нежели науке. Так казалось Полине. Пока она не увидала парочку отделений – для буйных и гериатрическое. Но и тогда её страсти по психиатрии не остыли. Как знак особого доверия ей, всего лишь студентке, вручили ручку – съёмную ручку, поворачивающую штырёк на двери в любое из отделений «психушки». И даже приглашали перейти работать сюда из своих железнодорожных пенатов. Но нет. Для Полины психиатрия была и надолго осталась искусством, а не ремеслом. Она даже сдружилась со старым седым шизофреником, проведшим тут последние десять лет. Покупала ему чай и сигареты. Он рассказывал ей о загадочной Южной Азии, где провёл несколько лет, и читал свои стихи. Разве может нормальная студентка (или любой нормальный человек) дружить с шизофреником, покушавшимся на жизнь собственного отца?

Или вот та несчастная женщина… Да-да, несчастная, что бы о ней ни думали окружающие! Очень хорошо, что эта женщина сошла с ума. То есть, конечно, не хорошо. Потому что если бы она не сошла с ума, то ничего подобного не произошло бы! Но хорошо, что она так и не вернулась в ум, эта несчастная женщина, задушившая собственную дочь! Нет, не алкоголичка, не наркоманка, не дворничиха-поломойка какая-нибудь! Нет. Жила-была себе очень интеллигентная, образованная женщина, работала учительницей в школе. В хорошей общеобразовательной школе. И была у неё единственная дочь – красавица, комсомолка, спортсменка. Мастер спорта по спортивной гимнастике всего в тринадцать лет! И мать в своей дочери души не чаяла. Потому что больше никого у неё не было – только дочь. Дочери самое лучшее. И тряпки, и еда, какие уж можно достать. Всё для неё, ненаглядной. И дочь матери отвечала взаимностью, между прочим. Росла доброй, заботливой, матери чай заваривала, когда та с работы приходила. И вот однажды мать пришла с работы, подошла сзади к своей единственной ненаглядной кровиночке и… задушила её. Насмерть. Тонкая слабосильная учительница, никогда не занимавшаяся даже физкультурой, сдавила сильную мускулистую шею пятнадцатилетней девушки, мастера спорта и… И на следующий день на работу не пошла. И на следующий после следующего. И к телефону не подходила. На третий день к ней с работы сами пришли, потому что за учительницей за -надцать лет беспорочной службы никаких ни больничных, ни прогулов не было, – не открывает. Звонили, стучали, кричали – не открывает. А шорохи и подвывания из-за двери слышны. Вызвали слесаря из ЖЭКа, милицию – потому что без неё слесарь замок отпирать не соглашался. Вскрыли дверь. А там – женщина в спутанном состоянии сознания. И трупный дух не пойми откуда… Вот же – из свёрнутого ковра! Женщина неконтактна. От ковра оторвать невозможно – воет и рычит. Вызвали психиатрическую подстанцию, седировали, в смирительную рубаху замотали. Из ковра труп молодой девушки – по опознанию коллег – дочери – размотали. На шее – синяки, гематомы, царапины. Причина смерти – удушье… Хорошо, что та несчастная женщина в ум, с него сошедши, не возвращается. Вот как?! Вот почему?!! Профессор долго и нудно, часа три, объяснял возможные причины, механизмы, поломки. Употребляя слова «фрустрация», «подсознание», «замещение», «климактерический психоз»… А санитар из буйного сказал, что очень часто в этой стране бабы того – тю-тю! Особенно если всю жизнь без мужика, а тут дочка-красавица подросла… Так, конечно, редко. То ж интеллигенция. А вот ножом кухонным или, там, топором народ попроще частенько родню косит. Ну да там всё чаще делириум тременс и недоёб, без вот этих вот фрейдистских изысков а-ля профессор.

Но стоит ли подходить к собственным любимым и друзьям с точки зрения не то что психиатрии, а даже и более мирной банальной психологии? Наверное, нет. Потому и не находила Полина Романова объяснения дурацкой злой шутке, сыгранной Алексеем Евграфовым с молоденькой девушкой-первокурсницей. Вот вроде ничего особенного. Но осадочек какой-то остался. Непристойный. Нерастворимый…

Впрочем, вскоре он растворился. Потому что верный Примус всегда рядом и всегда безупречен. Ну, почти… Не хочется ставить глагол «был» рядом с таким наречием, как «безупречен»… В конце концов, Алексей Евграфов всего лишь человек, а не ангел, не демон и не святой. Хуже того – не просто человек, но мужчина. И Полине давно пора бы это понять! Потому и взгляд его тогда был так… нет, не сердит. Надрывен. Так дай ты уже ему то, чего они все хотят! Убудет с тебя, что ли?! Тем более что Примус как раз более прочих заслужил «того самого одного»! Ладно… До лета… Или до осени. Успеется. Никуда он не денется, хоть тучи Анечек у него по оба локотка повиснут. Примус – собственность Полины! Нехорошо так думать о живом человеке, ох нехорошо. Ну так не о человеке же, а хуже – о мужчине. О мужчине – можно… Глупые мысли. Надо бы думать о том, что теория и пропедевтика – во всех их смыслах – уже закончились. Вот они, клинические базы. Вот она – желанная взрослая жизнь! Делай с ней что хочешь. Или можешь. Знать бы ещё точно, чего ты хочешь. Или хотя бы что ты можешь. Уж это-то можно знать о себе наверняка? Ты можешь дать Примусу того самого? Да легко! Вот и… Вот и отложим.

Потому что опять май в морском городе. Занятия терапией в шестой ГКБ, а это как раз в парке Шевченко на улице Тон Дык Тханга. Цветут каштаны, цветут акации, зацветают тополя (как вы там живёте-можете на своей микробиологии, Штефан Эдгар Эдуардович?). Солнце ещё нежаркое, и гулять пляжами и парками просто прекрасно. Пока парни стучат шарами на бильярде – о, благословен будь парк Шевченко, где незадорого и днём можно было приобщиться таинствам зелёного сукна, и это было почти буржуазно! – Полина сидит на парапете, смотрит на море и порт и ни о чём не думает. Ни об экзаменах – не сложно и не страшно. Ни о пятом и шестом курсах – всё тот же бег по кругу. То есть – вдоль. Потому что город Одесса не круглый, как Москва, а вытянут вдоль берега одесского залива. Ни о том, что дворник Владимир опять загадил туалет и свистнул у Полины пачку сигарет. Ни о том, что Тонька опять покоя не даст. Ни о Серёже, который вроде просто друг-приятель, но с элементами постели – как-то так вышло. Ни о ком из его компании – потому что уже давно прогнозируемо, что все мужчины – хотят, а все бабы – терпеть не могут. Ни о том, что хотят – это хорошо, но где же оно, о чём пишут в книгах? Ну, то, которое не «хочу», но «люблю»? Ни о том, что завтра она приглашена на очередную вечеринку и, разумеется, туда пойдёт, потому что она сейчас хороша, как никогда прежде. Ни о Кротком и Примусе, что, играя в бильярд, не забывают на неё поглядывать, потому что вот только что около Полины остановился молодой человек, явно намеревающийся познакомиться, но тут Лёшка подскочил как ошпаренный… Ни о том и ни об этом. Вообще ни о чём.

Полина сидит на парапете, закрыв глаза, подставив лицо майскому солнцу, и просто слушает город…

Майские жуки; шелест распустившихся листьев на ветру; далёкий перестук составов, что идут из порта и в порт; заливистый весёлый лай молодых собак; солидное цоканье престарелых мудрых псов; синкопальные шажки детей; парное шарканье благостных счастливых стариков; чьё-то одинокое, злобное, старческое, не на неё лично, а за всё про всё: «Расселась тут, шалава! Это что, бинт вместо юбки?!»; стремительный каучуковый лёгкий спортивный ход и задорное мальчишеское: «Что, бабуля, завидно? Добрее надо быть!»; барабанная дробь шпилек и рассыпчатый, как пшено, девический смех; и снова шелест… ветер… и никого… никого… Из многоголосья густонаселённого коммунального города погружаешься в отдельную комнату себя самого… Себя самого… Себя самого… И только жужжание, шелест, приятное кошачье мурчание… И – ничего! Ничего. Небытие…

– Полина! Ты что? Уснула, как полковая лошадь?

– Ох, Примус! Как ты меня напугал!.. Действительно, задремала. Полковые лошади, кстати, спят стоя, а не сидя. Да и это – просто распространённое заблуждение. И даже, скорее, фигура речи. Потому что лошади спят лёжа.

– Откуда ты знаешь, ты же лошадей в глаза не видела, разве что на ипподроме.

– Не знаю откуда. Знаю, что знаю!

– Кстати, лошади действительно спят лёжа, поверь деревенскому пареньку. Идём, детка, в кафешку с дядюшкой Примусом – он богат, как Крез, ибо только что вдул своих верных товарищей на десятку баксов в «Московскую пирамиду»[43]! Обсудим лошадей, недосып, экзамены, любовь и прочие…

Дела житейские

Спать на матрасе – ведь это не совсем прилично, да?

А между тем вот уже три года в этой комнате всё тот же самый тётки-Валькин матрас. Ну, может, не три, а два с копейками. Но всё равно – комната-то своя? Своя! Три года как своя, а ты всё как бомж – на матрасе! Спала на матрасе с Примусом. Занималась этим самым с Глебом. И даже с Кротким в тот единственный раз. Примус так и вовсе целый год на нём жил. А уж сколько преферансистских жоп на нём пересидело! Даже Козецкий пару раз с него на луну выл. И Тонькина Сима обсыкалась-обсиралась. И Татуня топталась – слон бенгальский! Всё! Решено! Человечество расстаётся с прошлым, выкидывая старое! А отдельные человеки – выкидывая матрасы! Да на нём, может, ещё Валя Чекалина и Витя Аверченко… Нет-нет, они не могли просто на матрасе. Тем более в тёткином альбоме есть фотография, где она сидит на красивой кровати с решётками в бляшечку и с дурацкой горкой подушек. Наверное, на этой самой кровати они с Витей и… И как же, наверное, это неудобно было! Эти же кровати панцирные, с сеткой. Такими ещё во многих больницах отделения полным-полны! Страсть как неудобно, особенно для травматологии или, там, для послеоперационных больных. А вдвоём на таких койках как разместиться? Это же друг к другу скатываешься. Если ты сверху – так мужчина в пояснице поломается, стараясь оставаться прямым чуть ниже спины – ухнет в «гамак» попа, ухнет и то, что спереди. Если мужчина сверху, то твоя задница до пола провиснет. А на коленки и вовсе не встанешь. На панцирных койках только дурачиться можно – прыгать, как в детском саду во время тихого часа. Да уж. Похоже, пришла пора обзавестись приличным ложем!

– Примус, мне нужна кровать! – как-то прекрасным тёплым октябрьским вечером заявила Полина. Они прогуливались вдоль берега моря. Не по кромке прибоя. И не по песку, а там – выше, где опадала пламенеющая листва. Примус никогда не смеялся над Полиной страстью складывать из сухих листьев небольшие кучки, поджигать и сидеть у недолгого костерка, вдыхая распалённый огнём пряный аромат.

– Деточка, ты решила отдать должное матриархальной традиции на старости лет?!

– Да. Я решила тебе отдаться.

Примус поперхнулся, но не растерялся:

– Осознанная необходимость?

– Что?

– На экзамене по научному коммунизму вкупе с марксистско-ленинской философией ты вроде бы получила «отлично»?

– И что?

– А то, что свобода – это осознанная необходимость. Ты свободна в своём решении?

– Купить кровать?

– Да. Если для тебя первое – необходимое и достаточное условие для второго.

– Ну да. А что такого? О какой несвободе может идти речь, если я сама себе хозяйка?

– Возможно, ты решила отдаться мне в благодарность за то, что я столько лет меняю тебе перегоревшие лампочки? Тогда не стоит, моя дорогая. За это ты уже рассчиталась. Я столько раз купался в завистливых взглядах самцов – люди столько раз зубы за всю жизнь не чистят! Представь: они смотрят, а мы идём. Я и такая потрясающая женщина…

– Прямо-таки потрясающая? – Поля прищурилась.

– Да, моя дорогая. Ты хорошеешь невероятными темпами. Возможно, в зеркале этого и не видно, потому что зеркало всегда и только отражает, но ты не просто красива. Красивых женщин пруд пруди. А ты излучаешь свет. Особый тонкий свет…

– Нимб слишком яркий, что ли?

– Тьфу ты, богохульница! – нарочито окая, произнёс Примус и шутовски перекрестился. – Боюсь, деточка, что свет, каковой ты излучаешь, совсем иного рода. Так сказать – другой длины волны. Это такой свет, на который слетаются мотыльки с яйцами…

– Лёшка!

– Что «Лёшка!»? Так оно и есть, я всё-таки мужчина – мне видней.

– Слушай, а все эти годы ты так ни с кем и не…

– Не перебивай старших, девчонка! Я ещё не всю диспозицию озвучил. Та-ак… Значит, мы прогуливаемся, я купаюсь в зависти мотыльков с этими самыми… И плюс я имею весьма неглупую собеседницу, могущую оценить степень моего интеллекта, – находка для ритора и софиста! Ещё у меня всегда есть койко-место на полу в центре города; жизнерадостная Тонька; саркастичный добряк мегадворник; кот; собака и… Короче, это далеко не полный перечень тех благ, кои я получаю, не обременяя тебя своей любовью.

– В общем, ушёл от ответа.

– От какого, детка? – Примус удивлённо вскинул бровь, подкинул в тлеющий костерок листьев и поворошил их прутиком.

– Не прикидывайся дурачком. У тебя это не очень хорошо получается, в отличие от Кроткого.

– Кроткому не надо прикидываться. Мой чудесный друг даже в глупости остаётся честным. И когда он туповат, но решителен – он просто туповат. Но решителен!

– Евграфов!

– Ах так! Значит, всё серьёзно? Или ты просто щупаешь на вкус мою фамилию, примеряя, подойдёт ли она тебе и нашим будущим детям?

– Я тебя сейчас убью!

– Ты не сможешь. Я тебе нужен.

– Лёш, или ты мне сейчас ответишь честно, или я встаю и ухожу. И обижусь!

– Да на какой же вопрос я должен честно ответить, моя прелесть?

– За все эти годы ты так ни с кем и не встречался? Так ни с кем и не переспал? Да не верю я!

Примус достал сигареты, подкурил одну, протянул Полине. Затем сам затянулся следующей и вздохнул:

– На самом деле ни одной женщине не нужны честные ответы. Особенно такой, как ты.

– Это означает «да»? Встречался и спал?

– Всё не так однозначно…

– Что тут может быть неоднозначным?! Встречался – значит встречался. Спал – значит спал! – Поля начинала сердиться.

Будь Примус чуть хуже, чем он был… Будь Примус из тех, кто за «равноправные отношения зрелых партнёров», возможно, он напомнил бы Полине, что она к пятому курсу уже успела побывать замужем, встречаться-спать с парой-тройкой мужчин, и так далее, и тому подобное. Но Примус не был таким отвратительным простейшим, что во множестве окружают любую из современных женщин. Да и к тому же он её любил. Это была такая любовь, что уже было непонятно, где заканчивается влечение мужчины к женщине, а где начинается… Он не знал, что начинается. Ни отцом, ни старшим братом он ей не был – и слава богу. Он даже не знал, почему был так сильно к ней привязан. Почему чувствовал колоссальную ответственность за эту девочку, всего несколькими годами младше его самого.

Поэтому он продолжил осторожно:

– Деточка, безусловно, самое основное моё любовное приключение – это ты. Если бы ты знала, сколько часов я провёл, занимаясь онанизмом при свете луны, падающем на твоё фото…

– Примус! – взвизгнула Полина и захихикала…

«Фуф! – он немного расслабился. – Пронесло! Женщина, которая смеётся, уже не сильно поранится. Разве что немного поцарапается». Вот уж точно, что сегодня нельзя было – так это врать. Но самый обыкновенный бисквит «Правда» необходимо весь разукрасить цукатами. Чтобы представить в выгодном свете этой дурашливой, жадной, эгоистичной, по-детски падкой на дифирамбы, от ерунды ранимой, самой прекрасной на свете девочке.

– Это правда, моя дорогая. Единственной моей возлюбленной была твоя фотография, сделанная в колхозе этим толстым, здоровым, рыжим, как его там… Серёжей. С параллельного потока. Ты вполоборота смотришь на кого-то, смеёшься, на тебе – вязаный свитер с «косичками». На фотографии он светло-серый, но я отлично помню, что он бежевый. Это мой любимый твой свитер. Кстати, где он? Почему ты его не носишь?

– Мама его распустила. Он старый.

– Да?! Ну и ладно. Будет ещё в жизни место любимым старым свитерам. Неотпускаемым.

– Нераспускаемым.

– Не важно… Так вот, ты вполоборота смотришь на кого-то – это важно, что не в камеру. Ты вообще крайне нефотогенична, Романова, как я уже успел заметить за эти годы. Ты бесподобно хороша на фотографиях младенческих – пока ещё не научилась кривляться. Или если тебя подловить. Потому что гляди ты не на кого-то, а в объектив, то и улыбка бы у тебя была натужной, и глаза смотрели бы с тоской. У меня есть парочка, где ты смотришь в объектив, – и с «томатных» свадеб, и с твоей собственной, и когда нас пару раз ловили уличные фотографы… Вот только с Вольшей ещё есть ничего фотка: вы топаете по Дерибасовской, два забавных колобка из-за своих пуховиков, и мордочки у вас довольные, обе в беретах – прелесть, а не девочки. Квинтэссенция юности. Но там ты не крупным планом, и не могу же я дрочить на групповое фото, когда мне нужна только ты…

– Пошляк!

– Нет. На самом деле нет. Ну что такого? Важно не само слово, а ситуативный контекст. Произношение. Нежность… Дай закончить про твою мою любимую фотографию!

– Да ты сам себя перебиваешь. Ты же спросил про свитер.

– Да, прости. Сам же, я же. Да… Так вот, вполоборота, от души смеёшься, глаза сияют, и ты совершенно счастлива ни от чего. Чем и прекрасна. И глядя на это фото, при свете луны или солнца, а хотя бы и при свете настольной лампы, меня каждый раз пронзает такое щемящее чувство, что кажется, я – натянутая струна и сейчас порвусь, потому что такую ноту взять не в состоянии… Что я – тетива лука в руках полубога, но сопромат есть сопромат – ещё доля секунды, и я не выдержу…

– Слушай! Да тебе таки надо в писатели подаваться, прав наш первый и последний куратор Филипп Филиппович. Это ты так сейчас поэтично описываешь секунды, предваряющие эякуляцию?

– Ох, грешна! Грешна женщина с медобразованием! – Примус щёлкнул Полину по носу. – Я сейчас описываю то, что невозможно описать, – мои к тебе чувства, дура. – Немного помолчав, он добавил: – Впрочем, и те самые секунды, да!

– Скотина! – Полина накинулась на него, и… они долго-долго целовались. И это было очень приятно. Обоим.

Сто пятьдесят раз Примус внутренне перекрестился и вздохнул, что так удачно соскочил с темы. Но плохо вы знаете женщин!

– Так встречался ты с кем-то? Спал? – Они уже подошли к подъезду, но решили перекурить ещё по одной на той самой скамейке в том самом палисадничке, где не так давно – целую вечность тому – второкурсница Романова обдумывала, как бы ей поторжественнее въехать в коммунальную обитель.

– Ну что ты прям как кухарка, ей-богу! Спал – не спал. А ещё Романова. Ну, встречался! В кино ходили, в кафе. Ну, прости…

– В наше кафе? В »Калинку»?! – ахнула Полина. Почему-то то, что он кого-то мог водить в «их» кафе, расстроило её больше, чем… Ну, чем возможное последующее.

«Yes!» – воскликнул про себя Примус. Похоже, неловких слов удастся избежать.

– Нет. Вот тут я чист перед богом, людьми, тобой и собой. Ни одна девушка не была со мной ни в кафе на Чичерина, ни в кафе-мороженое на Ленина, ни в стекляшке на Четырнадцатой. А также не ходила в кинотеатр «Родина». Только в «Зирку», там, или в «Одессу». Я куда больший символист, чем ты, деточка. И даже чем ты можешь себе представить. Но символизм не отменяет нормальную физиологию. Не мог же я жениться на твоей фотографии, в конце концов!

– Физиоло-огию! – передразнила Поля. – Не очень хорошо. По отношению к девушкам.

– Селяви. Да. Я нехорош по отношению к девушкам. На твой взгляд. Ты – нехороша по отношению ко мне. На чей-нибудь взгляд. Жизнь – не оценка нас глазами посторонних. Я знаю, что ты сейчас скажешь, что я софист, но я этого никогда и не оспаривал.

– Я прощаю тебя.

– За софизм или за девушек?

– За всё. Похоже, что для тебя это приблизительно одно и то же. Я куплю кровать.

– Полюшка, в комнату коммунальной квартиры не нужна кровать. Все так и будут плюхаться на неё, как прежде на матрас. Мы купим тебе диван. Я сам его куплю… Кстати, что касается нашего прекрасного и чудесного друга Вади – он, похоже, туповато, но решительно женится.

– Женится?! На ком?! – ахнула Полина.

– На той самой Ирке, что уже закончила наш славный вуз и отправилась домой по распределению, в тамошнюю ЦРБ. Кроткий летом съездил на побывку на малую родину. Там они нечаянно встретились, выпили и даже не заметили, как… В общем, теперь наш джентльмен поступает как настоящий джентльмен – женится!

– Тьфу ты, идиот! Вы что, мужики, все вот так вот?

– Как, детка? – наивно похлопал роскошными ресницами Примус, про себя с облегчением поблагодарив густую тень чужих грехов.

– Да так! Встретились-выпили-трахнулись! Фу-у-у!!!

– Я тебе больше скажу, моя радость, даже все бабы, и женщины, и девушки, – вот так вот точно, как мужики. Просто некоторые из них настолько чисты и невинны, что каждый очередной эпизод «встретились-выпили-трахнулись» выветривается из их чудесных головок быстрее молекулярных слоёв девяностошестиградусного спирта с поверхности протёртой им задницы. Не смотри на меня волком. Никакой иронии в словах «чисты и невинны» нет. Во всяком случае, в отношении тебя!

– Если бы ты ко мне не относился так, как ты ко мне относишься, я бы тебя треснула. И не волком, а волчицей.

– Волчица, ха! Дорасти до волчицы. Ты пока неразумный нахальный волчонок. Даже твой кот умнее тебя! – Он нежно поцеловал Полину в лоб. – Ладно, хватит. Мне пора на работу. Иди домой. Привет твоим-моим соседям. Всё-таки я прожил почти год с ними бок о бок, чай, не чужие. Замечательные люди!

– Да уж… Особенно Вечный Жид.

– Знаешь, и Вечный Жид – человек. Надо просто уметь его готовить! Всё, иди!

– Даже на минутку не поднимешься? Кофе выпить? У тебя же ещё есть время.

– В следующий раз я поднимусь к тебе с диваном и останусь навек! Тигру привет!

Тигр всегда был несказанно рад приветам от Примуса. Если бы он мог что-то сказать, то был бы рад сказанно. Но поскольку он мог только мяукать, мурлыкать и чувствовать, то ему оставалась радость несказанная. Другое дело люди. Козецкий вот сказал, что он соскучился. Тонька завизжала, что гитара в углу стоит расстроенная и никто, кроме Примуса, её в руки не берёт, от пыли не протирает, не настраивает и не поёт! Ответственная квартиросъёмщица Аверченко проворчала, что у неё дверца в шкафу скрипит, надо петли смазать, а она никого, кроме Алексея, к себе не пустит, потому что все остальные твари и только один Евграфов – человек. В общем, все по-своему высказались, потому что вечером, когда Полина вышла на кухню поставить чайник, все там и торчали. Тонька с дворником что-то обсуждали, Неля Васильевна гундосила у своей плиты, а Тигр делал рейды под пузом виляющей хвостом Татуни. Да-да, выходы свои Тигр давно узаконил. Эта «падла Нелька», когда разобралась, откуда воняет, и нашла полусгнившую мёртвую крысу, сама пошла к Полине и наказала ей выпускать кота, раз уж у них крысы завелись. «Завелись» – ха! Да они отсюда последние лет пятьдесят никуда и не выводились. В общем, не совсем тот эффект, коего Тигр добивался, но тоже неплохо. Жаль, конечно, что не выскажешь по-человечески, что та крыса – это месть. Ну, может, это и к лучшему, что не выскажешь. Люди иногда столько всякого друг другу навысказывают, что обратно уже никак. В общем, странные они, эти люди. Забавные. В массе своей – забавные.

Жизнь сейчас у Тигра была – лучше и желать коту невозможно. Свой человек. Свой дом. «Падла Нелька» в коридоре и на кухне – чтоб не расслабляться. Да с тех пор, как он на уловку пошёл – при ней показательную драку с крысой затеял, – так она ему как-то раз кусок колбасы дала. Тигр его сам есть не стал – в комнату дворника Владимира отнёс. А поди как колбаса отравленная? Нет, он чувствовал, что она от души – уж от какой есть – намеренного зла в этой колбасе не было, но бережёного бог бережёт! Он, в конце концов, сытый домашний кот и на всякую гадость не кидается, так что проверить на дворнике не повредит. Ему, если что, на массу тела – не смертельно. Не говоря уже о том, что дезинфицируется с утра до ночи. Так что дворник куску колбасы обрадовался. Тигру даже стыдно стало, что он вот так – на тебе, боже, что мне негоже. С некоторых-то пор он Козецкого подкармливает совершенно искренне, потому что тот его недавно от лютой смерти спас. Всё в мире – где можно гулять и по огромной коммунальной квартире, и по улице – от подъезда до «Барвинка» и обратно, с заходом в соседний двор, – хорошо. Кроме иных двуногих тварей. Да-да, четвероногие не в счёт. Как бы отважно, отчаянно, зло и жестоко ни дрались коты, контролирующие гастроном, – это битва по делу: за территорию, за подругу накормить, за «у кого харизма длиннее», ну и так далее… Как бы ни носились за ним глупые псы – так то святой извечный спор на тему: «Что было раньше – кошка или собака?» И в споре этом побеждает тот, кто проворнее и наглее. Ни одна собака ещё на дерево не взобралась и на балкон не перепрыгнула. А вот иные двуногие… Ох, как вспомнишь, так вздрогнешь! Блокируй память! Отметай, пожирай всё, кроме неизбывной благодарности к дворнику Владимиру. Да так оно и было. Сейчас уже Тигр не помнил, почему он любил этого плохо пахнущего, излишне голосистого, неопрятного человека с метлой и пустыми бутылками. Знал только, что любит неизбывно и готов ради него пожертвовать всем тем, чем и ради своего человека. Хотя дворник Владимир всё-таки не свой. Помнит Тигр только первозданный ужас, несколько волн пульсирующей боли и… любовь к дворнику Владимиру. Затем снова боль, но уже притуплённая дурманом. И хочется пить так, что язык рашпилем по нёбу… И плачущий свой человек, и «падла Нелька», которая хочет убивать, но на сей раз не Тигра… И молочный палец Примуса… А потом уже только любовь и постоянное желание притащить к дворнику в комнату то кусок сыра с Тонькиного стола, то заветренный кусок копчёной скумбрии, потыренный в «Барвинке». Чёрт его знает, что такое… Хочется, и всё. А если хочется, то и нечего рассуждать – надо тащить. И ещё стало жутко ходить туда, на лестницу, ведущую к складам порта…

Вот и хорошо, что животные ничего не помнят. Потому и не сходят с ума. Если такое случается с человеком, то нужен не только хирург, но и психиатр. И всё равно кошмары до конца жизни будут преследовать. В таких ситуациях выживает только тот, кто силён, как животное. И живёт нормально только тот, кто нормален, как животное…

Компания двуногих тварей поймала тёмным вечером на лестнице полосатого кота, подвесила, туго обмотав задние лапы проволокой, на ветку акации и принялась тыкать ножичком. Тигр явно не был для них едой. И врагом не был. И территорию этих двуногих не занимал. Потому, пока он ещё мог чувствовать, он, кроме вытесняющей все ощущения и всё восприятие органной полифонии боли, чувствовал только непонимание. Из непонимания иногда проваливался в небытие. А затем снова возвращался в бытие, наполненное адской болью и всё тем же непониманием. В очередной – какой из?!! – выпадений-проявлений очутился в руках дворника Владимира, орущего такие слова, что таких даже «падла Нелька» не знала. Орущего и свистящего. И всхлипывающего, и несущегося куда-то… И потом снова провал.

Не хочется делать героя из нашего мегадворника. Да и какой он, в самом деле, герой? Пьянь пропащая. Не чета маминым-папиным сыночкам-старшеклассникам из престижных городских школ, решивших как-то вечером, что они право имеют на тварь дрожащую полосатую. Да, такие вот у некоторых детёнышей двуногих «права». Быть может, психологи и психиатры найдут этому какое-то объяснение, а то, поди, и оправдание. Мол, это ничего – отрывать в детстве крылья мухам. Ничего страшного, если ваш малыш привязывает к хвосту кошки банку. Это всё нормальные этапы развития. Он исследует. А там и до зверств рукой подать – вполне себе нормально. Да и убийство, бессмысленное, беспощадное, удовольствия ради, – тоже вполне себе исследовательская норма, наступившая в результате предшествующих нормальных этапов развития. Так что героя из дворника делать не будем. Пусть он так и останется ненормальной пропащей пьянью. Пока на земле есть такие ненормальные пропащие пьяни, как-то ещё смиряешься с «нормальностью» происходящего на планете. Потому что ну какой же нормальный человек ринется с пустым стаканом наперевес в толпу разгорячённых вседозволенностью и безнаказанностью агрессивных отморозков-акселератов? Какой ещё нормальный человек будет снимать с ветки висящего на проволоке прежде полосатого, залитого кровью кота, с виду – дохлого и больше похожего на выброшенную щётку старой швабры, чем на красивое, пушистое, ухоженное домашнее животное. Только ненормальная пьянь. Которую один из «нормальных» юношей в нормальных американских джинсах неумело – но какие его годы, научится! – ткнул в руку нормальным таким папиным охотничьим заграничным ножом.

То, что Козецкий ранен, заметили уже только после ветеринарной клиники.

– Да хуйня! – сказал тот озаботившемуся Примусу. – Ты, брат, лучше за бутылкой сгоняй. У меня сегодня целых три повода: во-первых, за победу; во-вторых – от радости, что с Тигром всё Okay!; и в-третьих – от горя.