Странный Томас Кунц Дин
Я, похоже, лишился и способности более-менее точно определять расстояние до тех или иных предметов, поскольку мне казалось, что до этого крошечного маяка многие мили, он напоминал мне сигнальный огонь на мачте корабля, плывущего далеко от берега в ночном море. Но этот маленький домик, естественно, не мог вмещать в себя такие просторы.
Убрав руку с бесполезного выключателя, я почувствовал прилив бесшабашной храбрости, какие случаются у пьяниц, принявших соответствующую дозу. Ноги словно летели над полом, когда я направился к красному огоньку.
Сожалея о том, что я не съел второй кокосо-вишне-шоколадный шарик мороженого, я сделал шесть шагов, десять, двадцать. Маяк не увеличился в размере, более того, складывалось впечатление, что он удалялся от меня с той же скоростью, с какой я приближался к нему.
Я остановился, повернулся, посмотрел на дверь. Хотя к огоньку не приблизился, от двери я отошел на добрых сорок футов.
Но куда больший интерес, чем расстояние до двери, вызвала у меня фигура, силуэт которой четко вырисовывался в дверном проеме. Нет, это был не Человек-гриб. В дверном проеме, подсвеченный со спины горящим в коридоре светом, стоял… я.
Хотя загадки Вселенной не так уж сильно пугают меня, я не потерял способности удивляться, изумляться, испытывать благоговейный трепет. Все эти чувства я и ощутил в тот самый момент.
Убежденный, что это не зеркальное отражение и я в этот момент смотрю на другого меня, я тем не менее подтвердил мою догадку, помахав рукой. Другой Одд Томас не повторил этот жест, как обязательно сделало бы отражение.
Поскольку я стоял в непроглядной тьме, он не мог увидеть меня, поэтому я попытался докричаться до него. Почувствовал, как в горле вибрируют голосовые связки, но если какие-то звуки и слетели с моих губ, я их не услышал. Понятное дело, мой беззвучный крик не долетел и до его ушей.
Осторожно, точно так же, как и я, второй Одд Томас протянул руку в черноту, а потом удивился иллюзии ее ампутации.
Но даже появления в черной комнате кисти второго Одда Томаса хватило для нарушения хрупкого равновесия, и она покачнулась, как шарнирная опора гироскопа, тогда как красный огонек по ее центру остался на прежнем месте. Подхваченный силами, не подвластными моему контролю, тут уместно сравнение с любителем серфинга, которого гигантская волна сбрасывает с доски и тащит за собой, я непонятным мне способом покинул это странное помещение и…
…и очутился в обшарпанной гостиной.
Увидел, что не лежу на полу, как тряпичная кукла, хотя именно этого следовало ожидать, а стою практически на том же месте, где стоял раньше. Я взял одну из книг в мягкой обложке. Как и прежде, страницы листались без единого звука, и слышал я только те шумы, источник которых находился внутри меня. Скажем, биение сердца.
Посмотрев на часы, я убедил себя, что время они показывают более раннее, чем должны. То есть меня не просто волшебным образом перенесло из черной комнаты в гостиную, но я еще угодил в прошлое, пусть и на несколько минут.
Поскольку я только что видел себя всматривающимся в черноту из коридора, то мог предполагать, что благодаря какой-то аномалии физических законов в этом доме сейчас одновременно находились и я, и мой двойник. Я листал в гостиной роман Норы Робертс, а второй я стоял на расстоянии нескольких шагов.
В самом начале я предупреждал вас, что жизнь у меня необычная.
Значительный паранормальный опыт, выпавший на мою долю, привел к развитию гибкости ума и воображения, которые некоторые могут назвать безумием. Эта гибкость позволяла мне приспосабливаться ко всему сверхъестественному, а потому я принял возможность путешествий во времени куда как быстрее, чем это сделали бы вы. И сие совсем не выставляет вас в невыгодном свете, учитывая, что вы давно бы уже удрали из этого дома.
Я не удрал. Не стал и повторять прежний маршрут, заходить в спальню Человека-гриба, где меня ждали грязные носки и нижнее белье да недоеденная булочка с изюмом на прикроватном столике, или в ванную.
Вместо этого положил книжку на столик и замер, тщательно обдумывая возможные последствия встречи с другим Оддом Томасом, просчитывая наиболее рациональный и безопасный вариант собственных действий.
Ладно, все это чушь собачья. Я мог волноваться о последствиях, но не обладал ни достаточным опытом, ни умственными способностями для того, чтобы их просчитать, не говоря уже о том, чтобы найти наилучший способ выпутаться из этой странной ситуации.
Во всякие истории я попадаю легко. А вот выйти из них с наименьшими для себя потерями – всегда проблема.
Подойдя к арке, за которой начинался коридор, ведущий к спальне, ванной и черной комнате, я осторожно заглянул в него и увидел второго меня, все еще стоящего у открытой двери в черную комнату. Должно быть, тот я, который раньше прошел в коридор, еще не переступил порог.
Если бы дом не глушил все звуки, я, возможно, смог бы позвать другого Одда Томаса. Я не уверен, что это было бы благоразумным решением, и благодарен обстоятельствам, которые не позволяли ему услышать меня.
И, если бы я таки смог обратиться к нему, не знаю, что бы я мог ему сказать? «Как поживаешь?»
А если бы я подошел к нему и обнял за плечи, парадокс двух Оддов Томасов мог бы мгновенно разрешиться. Один из нас скорее всего тут же исчез бы. А может, мы бы оба взорвались.
Высоколобые физики говорят нам, что два объекта ни при каких обстоятельствах не могут существовать одновременно в одном месте. Они предупреждают, что любая попытка поместить два объекта в одно место одновременно приведет к катастрофическим последствиям.
Когда я думаю об этом, многие постулаты фундаментальной физики представляются мне очевидными до абсурда. Любой пьяница, который пытался припарковать свой автомобиль на то самое место, которое занимал фонарный столб, может считаться физиком-самоучкой.
Предположив, что мы оба не сможем сосуществовать, не вызвав катастрофы, я остался в гостиной, дожидаясь, пока второй Одд Томас переступит порог и скроется в черной комнате.
Вы, несомненно, полагаете, что с его уходом в черноту временной парадокс благополучно бы разрешился и кризис, предсказанный верящими в возможность конца света учеными, миновал, но ваш оптимизм основан на том, что вы счастливо живете в мире стандартных пяти чувств. Вам, в отличие от меня, не приходится иметь дело с паранормальным талантом, который вы не понимаете и не можете полностью контролировать.
Вы счастливчик.
Как только этот Одд Томас полностью скрылся за порогом напрочь лишенной света комнаты, я подошел к двери, которую он оставил открытой. Не мог видеть его, разумеется, нас же разделяла стена черноты, но полагал, что он, как только обернется, увидит меня, то есть произойдет событие, уже происшедшее со мной.
Когда, по моим расчетам, он заметил красный огонек, приблизился к нему на двадцать шагов и обернулся, чтобы увидеть меня, стоящего на пороге, я посмотрел на часы, чтобы зафиксировать начало этого эпизода, и сунул в черноту правую руку, лишь для того, чтобы полностью повторить увиденное мною телодвижение, после чего вновь переступил порог.
Глава 11
Больше всего я боялся, не говоря о возможности взрыва и перспективы опоздать на обед со Сторми, что могу попасть во временную ловушку, которая заставит меня вновь и вновь, до бесконечности, кружить по дому Человека-гриба, попадая из гостиной в черную комнату и обратно.
Я не уверен, что такая временная ловушка вообще возможна. Любой физик высмеял бы меня за подобные тревоги и обвинил бы в невежестве. Но, если для физика эта ситуация – сугубо теоретическая, то для меня – самая что ни на есть практическая, поэтому я считал себя вправе рассматривать любые варианты.
Впрочем, имеются весомые доказательства того, что во временную ловушку я не угодил: оставшаяся часть моей истории – не бесконечное повторение происшедшего в доме Человека-гриба, хотя есть причины, по которым мне бы хотелось, чтобы она состояла только из этого.
На этот раз, в мой второй визит в черную комнату, я куда более решительно, пусть и с той же картинной храбростью, двинулся к красному маяку, который находился в центре черной комнаты. Его загадочный свет показался мне более зловещим, чем в первый раз, и, как и раньше, он совершенно не разгонял мрак.
Дважды я оглядывался на распахнутую дверь в коридор, но ни разу не увидел себя. Тем не менее я вновь ощутил внезапное покачивание гироскопа, и меня опять вышвырнуло из этого странного помещения…
…на этот раз в жаркий августовский день, его вторую половину, где я выходил из тени гаражной пристройки в солнечный свет, золотые иглы которого тут же вонзились мне в глаза.
Я остановился, прищурился, защищаясь от яркого света, и ретировался в тень гаражной пристройки.
Гробовая тишина, которая царствовала в доме, не распространялась за пределы стен. Вдалеке лениво лаяла собака. По улице проехал старый «Понтиак» с кашляющим двигателем и скрипящим ремнем вентилятора.
В уверенности, что мое пребывание в черной комнате затянулось не больше чем на минуту, я еще раз сверился с часами. Судя по увиденному, меня не только вышвырнуло из дома, но и забросило в будущее на пять или шесть минут.
Во дворе с наполовину выжженной солнцем растительностью и в сорняках, полоса которых отделяла этот участок от следующего, стрекотали цикады, так громко, будто скопилось их на этом маленьком, залитом солнцем клочке земли великое множество.
Вопросы так и роились у меня в голове. Ни один не имел отношения к жизни покрышек или финансовой стратегии, благодаря которой двадцатилетний повар блюд быстрого приготовления мог обеспечить себе безбедную жизнь на пенсии.
Я спрашивал себя, может ли человек с постоянной полубезумной улыбкой, человек, не умеющий поддерживать порядок в доме, человек, делящий свое свободное время между порнографическими журналами и любовными романами, мог ли такой человек оказаться супергением, который с помощью электронных приборов, купленных в «Рэдио-шэк»[23], сумел трансформировать одну комнату своего скромного дома в машину времени. Год за годом странные события, случавшиеся со мной, по капле выдавливали из меня скептицизм, но версия с супергением не показалась мне убедительной.
Я спрашивал себя, а принадлежит ли Человек-гриб к роду человеческому. Пожалуй, склонялся к тому, что он – пришелец.
Я спрашивал себя, сколь долго он здесь живет, кем представляется, каковы, черт побери, его намерения.
Я спрашивал себя, а может, черная комната совсем и не машина времени, а что-то еще более необычное. И организуемые эой комнатой путешествия во времени – всего лишь побочные эффекты основной ее функции.
Я спрашивал себя, как долго собираюсь стоять в тени покосившейся гаражной пристройки, размышляя над ситуацией, вместо того чтобы что-то делать.
Дверь между гаражной пристройкой и домом автоматически захлопнулась за моей спиной после того, как я вошел в дом в первый раз. Вновь я отжал язычок замка с помощью ламинированного водительского удостоверения, довольный, что наконец-то получил наглядное подтверждение: уплаченные мною налоги используются на что-то полезное.
В гостиной по-прежнему валялись журналы с голыми женщинами и любовные романы, но на полпути к коридору, ведущему к спальне Человека-гриба и черной комнате, я остановился как вкопанный.
Ко мне вернулась способность слышать. На кухне под моими ногами потрескивали половицы, укрытые древним линолеумом, дверь в гостиную заскрипела на несмазанных петлях. Тишина более не глушила в доме все звуки.
Воздух, ранее чуть ли не морозный, стал всего лишь прохладным. И постепенно нагревался.
А необычный неприятный запах не совсем сгоревшей проводки, смешанный с не совсем аммиаком, угольной пылью и мускатным орехом, стал более резким, чем раньше, но и значительно ослабел.
Обычный инстинкт самосохранения, никакое не шестое чувство, подсказал мне, что не надо идти к черной комнате. Более того, возникло острое желание ретироваться из гостиной.
Я вернулся на кухню и спрятался за дверью, приоткрыв ее на два дюйма, чтобы увидеть тех, от кого я бежал, если они появятся.
И лишь только я скрылся за дверью, как из коридорчика в гостиную повалили бодэчи.
Глава 12
Толпа движущихся бодэчей обычно вызывает мысли о волчьей стае, выслеживающей добычу. В других случаях они напоминают мне охотящихся котов.
Но на этот раз, когда я смотрел, как врываются они из коридорчика в гостиную, у меня возникли ассоциации с тараканами, так быстро и решительно они ее заполнили.
Да и количеством они больше напоминали тараканов. Двадцать, тридцать, сорок… молчаливые, черные тени клубились передо мной, только, в отличие от настоящих теней, эти никто не отбрасывал, вот они и могли двигаться, как им заблагорассудится, ни к чему не привязанные.
Они устремились к плохо подогнанной входной двери, к плохо подогнанным окнам гостиной, как ленты сажи, утягиваемые сквозняком. Через щели они вылетали из дома в залитый послеполуденным светом Кампс Энд.
Но при этом из коридорчика в гостиную вываливались все новые и новые бодэчи: пятьдесят, шестьдесят, семьдесят, в итоге я просто сбился со счета. Никогда прежде я не сталкивался с таким количеством бодэчей.
И хотя, стоя за дверью в кухне, я мог видеть только арку коридора, отходящего от гостиной, я знал, откуда эти незваные гости попадали в дом. Они не поднялись с пола под кроватью Человека-гриба, где лежали только серые катышки пыли да грязные носки. Они не появились из стенного шкафа, где обитали вместе с привидениями. Их дверью в дом не стало сливное отверстие раковины или унитаза. Нет, нет и нет. Они вошли в него через черную комнату.
Им, похоже, не терпелось оставить это место и отправиться в Пико Мундо, но внезапно один из них отделился от черного теневого потока. Остановился посреди гостиной.
Находясь на кухне, я пришел к выводу, что ни один нож, ни одно средство для чистки плиты с хлором, ни одно известное мне оружие не смогут причинить вред бесплотному зверю. И затаил дыхание.
Бодэч стоял, чуть согнувшись, наклонившись вперед, так что его руки, если это были руки, упирались в колени. Поворачивая голову из стороны в сторону, он пристально разглядывал ковер, словно искал следы своей жертвы.
Ни один тролль, притаившийся в темноте под своим мостом и уловивший запах детской крови, не выглядел более зловещим.
Я вдруг почувствовал, как мне защемило левый глаз, прижатый к щели между дверью и косяком, словно мое любопытство превратилось в зубастые челюсти греха, которые и удерживали меня на месте, хотя человек мудрый уже обратился бы в бегство.
Тогда как другие бодэчи проскальзывали и протискивались мимо него к окнам и входной двери, этот выпрямился во весь рост. Плечи его распрямились. Голова поднялась, повернулась направо, налево.
Я пожалел о том, что утром помыл голову шампунем с ароматом персика, внезапно понял, что мясной запах и жирный дым гриля и сковородок, конечно же, осели на моих коже и волосах. Повара блюд быстрого приготовления, только-только закончившего смену, лев, а то и кто-то пострашнее, может выследить без труда.
У бесформенного чернильно-черного бодэча было некое подобие морды, на которой, само собой, не просматривались ни ноздри, ни уши, а если у него и были глаза, я их найти не мог. И, однако, он определенно оглядывал гостиную в поисках источника запаха или звука, который привлек его внимание.
Существо вроде сосредоточилось на двери в кухню. Такой же безглазый, как Самсон в Газе, бодэч тем не менее меня засек.
Я в подробностях изучил историю Самсона, ибо он – классический пример страданий и несчастий, которые могут свалиться на того, кто… наделен даром.
Выпрямившись во весь рост, повыше моего, бодэч, при всей своей бестелесности, производил впечатление. Решимость и храбрость, легко читаемые в его позе, предполагали, что я для него – что мышь для пантеры, что он в силах уложить меня одним ударом.
От задержанного дыхания легкие начали раздуваться.
Желание обратиться в бегство становилось непреодолимым, но я тем не менее остался на месте, прежде всего из страха: если пока оставалась хоть малая вероятность того, что бодэч меня не видит, то малейшее движение двери приведет к тому, что он бросится в погоню.
Секунды тянулись как минуты, а потом, к полному моему изумлению, фантом вновь опустился на все четыре и смешался с остальными бодэчами. Как черная шелковая лента, он проскользнул в щель между окном и подоконником, в солнечный свет.
Я выдохнул застоявшийся воздух, с облегчением вдохнул свежий, наблюдая, как последние два десятка бодэчей покидают коридорчик, ведущий к спальне Человека-гриба и черной комнате.
Когда же последние черные призраки растворились в жаре пустыни Мохаве, я вернулся в гостиную. Осторожно.
Как минимум сотня бодэчей проскочила через эту комнату. Скорее всего не меньше ста пятидесяти.
Несмотря на такое интенсивное движение, ни одна страница книги или журнала не перевернулась. Не оставили бодэчи никаких следов и на ковре.
Подойдя к окну, я посмотрел на пожелтевшую лужайку, на прожаренную солнцем улицу. Насколько я мог видеть, ни один из своры, покинувшей дом, не остался в ближайших его окрестностях.
Неестественный холод, ранее царивший в доме, исчез вместе с бодэчами. Жаркий день пустыни «пробивал» тонкие стены, так что создавалось ощущение, будто в гостиной установили несколько мощных нагревателей.
Пробегая по дому, эти черные тени не оставили ни единого следа на стенах или полу коридора. Полностью исчез и запах сгоревшей электропроводки.
В третий раз я подошел к двери напротив спальни Человека-гриба.
Черной комнаты как не бывало.
Глава 13
За порогом находилась самая обычная комната, отнюдь не безграничная, как мне показалось при двух моих первых визитах в нее, а вполне конечных размеров, где-то двенадцать на четырнадцать футов.
Единственное окно выходило на густые ветви растущих у дома кустов, которые затеняли большую часть солнечного света. Тем не менее его хватало, чтобы я мог с уверенностью утверждать, что ни в центре комнаты, ни в углах источника тусклого красного света не было.
Загадочная сила, которая радикально изменяла и контролировала эту комнату, отбрасывала меня в прошлое, потом переносила в будущее, более не давала о себе знать.
Вероятно, комната эта служила Человеку-грибу кабинетом. Всю обстановку составляли ряд бюро, каждое с четырьмя полками, стул с подлокотниками, серый металлический стол с ламинированной поверхностью под дерево.
На стене, противоположной той, где стоял стол, бок о бок висели три большие черно-белые фотографии, отпечатанные, похоже, на лазерном принтере. Портретные фотографии, на каждой – голова мужчины. У одного яростно горели глаза и губы разошлись в широкой улыбке. Двое других мрачно смотрели в объектив.
Все три лица показались мне знакомыми, но сразу я смог вспомнить имя только одного мужчины, того, что улыбался. Чарльз Мэнсон[24], злобный манипулятор человеческими судьбами, чьи фантазии о революции и расовой войне вскрыли раковую опухоль в теле поколения цветов и привели к закату эры Водолея. Он вырезал свастику у себя на лбу.
Кем бы ни были двое других, они определенно не выглядели комиками из Лас-Вегаса или знаменитыми философами.
Возможно, сказалось мое богатое воображение, возможно – игра просачивающегося сквозь густые ветви света, но глаза всех сфотографированных мужчин отсвечивали серебром. Отсвет этот напомнил мне молочное сияние, каким в фильмах-ужастиках полыхают глаза ходячих трупов.
Для того чтобы убрать с глаз этот отсвет, я включил верхний свет.
Пыль и беспорядок, которые сразу бросались в глаза в других помещениях дома, здесь отсутствовали. Переступая порог кабинета, Человек-гриб, похоже, оставлял свою неряшливость в коридоре и становился чистюлей.
В ящиках бюро стояли аккуратные папки, наполненные вырезками из газет и распечатками из Интернета. Каждая из них представляла собой досье на серийного или массового убийцу. В ящиках нашлось место и Джеку Потрошителю из викторианской Англии, и Усаме Бен Ладену, для которого в аду уже приготовлен специальный «люкс». Тед Банди, Джеффри Дамер, Чарльз Уитман, снайпер, убивший в 1966 году 16 человек в Остине, штат Техас. Джон Уэйн Гейси. Ему нравилось одеваться клоуном на детских праздниках, однажды на каком-то политическом мероприятии он сфотографировался с тогдашней Первой леди, Розалин Картер, а расчлененные тела своих жертв он хоронил у себя во дворе или под домом.
В особо толстой папке лежала подборка материалов по Эду Гейну, который был прототипом как Нормана Бейтса в «Психо», так и Ганнибала Лектера в «Молчании ягнят». Гейн обожал есть суп из человеческого черепа и сделал себе пояс из сосков своих жертв.
Не познанные наукой опасности черной комнаты не остановили меня, но сейчас я имел дело с известным, совершенно понятным мне злом. По мере того как я просматривал папку за папкой, грудь у меня спирало все сильнее, руки начали дрожать, и в конце концов я задвинул очередной ящик с твердым намерением больше их не выдвигать.
Память, подстегнутая содержимым ящиков, подсказала, кто же изображен на фотографиях, подпиравших с флангов улыбающуюся физиономию Чарльза Мэнсона.
Справа от Мэнсона висел портрет Тимоти Маквея, которого признали виновным, приговорили к смерти и казнили за взрыв административного здания в Оклахома-Сити в 1995 году, повлекший за собой гибель 168 человек.
Слева – портрет Мохаммеда Атты, который направил один из захваченных самолетов в башню Всемирного торгового центра, убив тысячи людей. Я не видел в кабинете свидетельств того, что Человек-гриб симпатизировал радикальным исламским фашистам. Поэтому, как и в случае Мэнсона и Маквея, он, вероятно, восхищался Аттой за его жестокость, решительность и достижения на службе злу.
Так что комната эта была скорее не кабинетом, а храмом.
Увидев достаточно, даже слишком много, мне захотелось поскорее выбраться из этого дома. Я просто мечтал о том, чтобы вернуться в «Мир покрышек», вдохнуть запах резины, готовой к встрече с дорогой, и подумать о том, что же делать дальше.
Но вместо этого я опустился на стул с подлокотниками. Я не брезглив, но все-таки внутренне сжался, когда положил на них руки. Ведь раньше здесь наверняка лежали ладони Человека-гриба.
На столе стояли компьютер, принтер, лампа, перекидной календарь. Нигде, ни на одной поверхности, я не обнаружил ни пылинки.
Со своего насеста оглядел помещение, пытаясь понять, каким образом оно могло стать черной комнатой и как потом вновь превратилось в кабинет.
Не увидел огней святого Эльма сверхъестественной энергии, пляшущих на углах металлических бюро. И представители внеземных цивилизаций никак не проявили себя.
И тем не менее на какое-то время эта комната трансформировалась в… портал, дверь между Пико Мундо и странным и далеким местом, под которым я не подразумеваю Лос-Анджелес или даже Бейкерсфилд. Очень может быть, что этот дом служил пересадочной станцией между нашим миром и адом, если, конечно, ад существует.
А с другой стороны, если бы я добрался-таки до кроваво-красного фонаря в центре той черноты, то, возможно, оказался бы на планете в далеком рукаве Галактики, где правили бодэчи. Но пропуска у меня не было, нужного пароля я не знал, вот и перенесся сначала в гостиную и прошлое, а потом в гаражную пристройку и будущее.
Разумеется, проанализировал я и возможность того, что ничего этого в реальности и не было, а все мне привиделось. То есть я безумен, как лабораторная крыса, которой вводили психостимулирующие токсины, а потом заставляли наблюдать телевизионное «реалити-шоу», показывающее в мельчайших подробностях повседневную жизнь вышедших в тираж супермоделей и стареющих рок-звезд.
Время от времени я рассматриваю вариант собственного безумия. Однако, как и любой уважающий себя псих, всегда и быстро отметаю мысли о своем душевном нездоровье.
Я не находил доводов для поиска спрятанного переключателя, который мог бы вновь превратить кабинет в черную комнату. Логика подсказывала, что источник чудовищной силы, необходимой для того, чтобы открыть портал между мирами, находился не здесь, а по ту сторону портала, уж не знаю, где она могла быть.
Скорее всего Человек-гриб и не подозревал, что его кабинет служит не только хранилищем картотеки, которая подогревала его убийственные фантазии, но и терминалом, через который бодэчи попадали на праздник крови. Не обладая моим шестым чувством, он, возможно, мог сидеть здесь, работать с одним из своих мерзких досье, не ощущая ни трансформации комнаты, ни прибытия орд дьявольских отродий.
Поблизости что-то зашуршало, застучало, словно кости скелетов ударились друг о друга, потом вроде бы кто-то убежал.
Я поднялся со стула, напрягся, прислушался.
Потекли секунды тишины. Прошло полминуты.
Крыса, решил я, в стенах или на чердаке. Жара достала ее, вот и забегала.
Я вновь сел, начал один за другим выдвигать ящики стола.
Помимо карандашей, ручек, скрепок, степлера, ножниц и прочей канцелярщины, нашел две недавних банковских выписки и чековую книжку. Все три принадлежали Роберту Томасу Робертсону, проживающему в этом самом доме в Кампс Энде.
Прощай, Человек-гриб; привет, Боб.
Боб Робертсон звучало совсем не зловеще, не возникало ощущения, что человек с такими именем и фамилией мог планировать массовое убийство. Скорее они подходили веселому продавцу автомобилей.
В четырехстраничной выписке «Банк Америка»[25] сообщалось о накопительном счете, двух шестимесячных депозитных сертификатах, перечнях государственных облигаций и акций. Общая стоимость активов Робертсона, хранящихся в «Банк Америка», составляла $786 542.10.
Я три раза всматривался в это число, уверенный, что ошибаюсь с местоположением точки.
Из четырехстраничной выписки банка «Уэллс-Фарго»[26] следовало, что в этом банке на счетах Боба Робертсона находится $463 125.43.
Почерк у Робертсона был неразборчивый, но циферки в своей чековой книжке он выводил достаточно четко. И получалось, что в настоящий момент он мог получить по этой книжке $198 848.21.
Тот факт, что человек, в распоряжении которого находилось практически полтора миллиона долларов, жил в жалкой развалюхе в Кампс Энде, я мог истолковать исключительно как извращение.
Будь у меня столько «зелени», я, конечно, мог бы по-прежнему работать поваром блюд быстрого приготовления, но исключительно из любви к искусству, а не для того, чтобы заработать на существование. И жизнь покрышек при таких деньгах потеряла бы для меня свою привлекательность.
Внезапное хлопанье крыльев и стук над головой заставили меня вскочить со стула, но скрежет когтей о металл подсказал причину: вороны устроились на коньке крыши. Они улетали ранним утром, когда жара становилась невыносимой, день проводили в густой тени, а возвращались ближе к вечеру, когда катящееся к горизонту солнце умеряло пыл своих лучей.
Ворон я не боюсь.
Я просмотрел реестр чековой книжки за последние три месяца. Обнаружил обычные выплаты за бытовые услуги, компаниям, выпускающим кредитные карты, и так далее. Если что меня и удивило, так это количество чеков на обналичивание.
Только за последний месяц он получил 32 тысячи долларов чеками по две и четыре тысячи. А за последние два месяца общая сумма обналиченных денег составила 58 тысяч.
Даже с его феноменальным аппетитом он не мог съесть так много мороженого в «Берк-и-Бейли».
Очевидно, он ни в чем себе не отказывал. И, каковы бы ни были его пристрастия, он не мог оплачивать их открыто, с помощью чеков или кредитной карточки.
Положив финансовые документы обратно в ящик, я начал понимать, что мое пребывание в доме Человека-гриба слишком уж затянулось.
Я исходил из того, что шум двигателя «Эксплорера», въезжающего в гаражную пристройку, предупредит меня о возвращении Робертсона и я успею выскользнуть через парадную дверь, пока он будет входить через боковую. Однако если бы он по какой-то причине решил припарковаться на улице или вернулся домой пешком, я бы оказался в ловушке, не услышав его приближения.
Маквей, Мэнсон и Мохаммед Атта, похоже, наблюдали за мной. И я без труда мог представить себе, что их глаза теперь злобно поблескивают.
Задержавшись еще на несколько секунд, я просмотрел маленькие квадратные листочки перекидного календаря, чтобы найти какую-то информацию о встречах, пометки на память. Никаких записей в перекидном календаре Робертсон не делал.
Я вернулся к текущему дню, 14 августа, а потом пролистнул календарь вперед, в будущее. Страничка за 15 августа отсутствовала. Ничего не написал Робертсон и на последующих страницах.
Оставив все в прежнем виде, я поднялся из-за стола и направился к двери. Выключил верхний свет.
Золотые солнечные лучи, запутываясь в листве и ветвях растущих у окна кустов, оставляли комнату в полумраке, по углам и у стен собирались тени, но наиболее густыми, как мне казалось, они были у портретов трех мужчин.
В голове сверкнула дельная мысль, такое случается со мной чаще, чем некоторые могли бы предположить, и определенно более часто, чем мне самому хотелось, я вновь зажег свет, направился к бюро с папками. Решил заглянуть в ящик с буквой «Р» на торце, посмотреть, не завел ли Человек-гриб досье на самого себя.
Папку я нашел. На аккуратно наклеенной полоске прочитал: РОБЕРТСОН, РОБЕРТ ТОМАС.
Какое бы я испытал облегчение, если б в папке нашлись газетные вырезки, в которых шла речь о нераскрытых убийствах, или инкриминирующие предметы, имеющие непосредственное отношение к этим убийствам. Я бы запомнил содержимое папки, поставил ее на место и доложил о моих находках Уайатту Портеру.
Располагая такой информацией, чиф Портер нашел бы способ расставить Робертсону ловушку. И мы смогли бы отправить этого подонка за решетку до того, как он успел бы совершить новые преступления, которые скорее всего сейчас и готовил.
Но в папке я нашел лишь маленький квадратик бумаги: страничку, которая отсутствовала в перекидном календаре. «Среда, 15 августа» – значилось на страничке.
И на этом листке Робертсон не написал ни слова. Вероятно, по его разумению, сама дата несла в себе достаточную нагрузку, чтобы эта календарная страничка стала первым документом досье.
Я посмотрел на часы. Через шесть часов и четыре минуты два августовских дня, 14-е и 15-е, встретятся в разделяющую их полночь.
А потом что должно случиться? Что-то должно. Что-то… нехорошее.
Вернувшись в гостиную, к обшарпанной мебели, пыли, валяющимся повсюду книгам и журналам, я вновь поразился контрасту между чистеньким, упорядоченным кабинетом и остальными замусоренными помещениями дома.
Здесь, иногда пролистывая фривольные журналы или читая книги, некоторые достаточно невинные, чтобы предложить их жене священника, Робертсон, похоже, плыл по течению, ни на чем особо не сосредоточиваясь. Не видел цели в жизни, не мог сказать, чего хочет, к чему стремится.
И совсем другим он становился, переступая порог кабинета, где создавал и пополнял сотни досье, просматривал веб-сайты, специализирующиеся на серийных и массовых убийцах. Там он точно знал, кем был… точнее, кем хотел стать.
Глава 14
Я покинул дом тем же путем, каким и вошел в него, через боковую дверь между кухней и гаражной пристройкой, но не сразу вернулся к «Мустангу», который одолжил у Терри Стэмбау. Сначала обошел дом сзади и осмотрел двор.
Если трава на лужайке перед домом выгорела только наполовину, то во дворе – полностью. Хорошо прожаренная земля не получала ни капли воды с тех самых пор, как в конце февраля на нее пролился последний дождь, то есть пять с половиной месяцев.
Если у человека была привычка хоронить свои жертвы, расчлененные или нет, во дворе, в стиле Джона Уэйна Гейси, он бы позаботился о том, чтобы земля поддавалась лопате. Здесь же твердую корку не взяла бы кирка, так что для рытья могил потребовался бы отбойный молоток.
Да и сетчатый забор в крупную ячейку, не заплетенный вьюнами, не обеспечивал должного уединения убийце с трупом на руках. И соседи, если б они плевать хотели на закон и любили необычные зрелища, могли бы устроиться на своем заднем крыльце, с кружкой пива в руке, и наблюдать за погребением.
Так что, будь Робертсон серийным убийцей, а не просто их фанатичным поклонником, он бы завел себе огород в другом месте. Вот я и склонялся к тому, что на текущий момент его досье действительно состояло лишь из одной странички отрывного календаря, а свое дебютное выступление он запланировал на следующий день.
Наблюдая за мной с конька крыши, ворона разинула свой клюв и каркнула во все свое воронье горло, словно заподозрила, что я пришел в этот выжженный двор, чтобы поживиться теми жучками или другими насекомыми, которые могли выжить в таких условиях.
Я подумал о зловещем вороне Эдгара По[27], устроившемся надо мной и твердящем одно и то же слово: «Nevermore, nevermore»[28].
Стоя внизу, закинув голову, я не понимал, что ворона – это знак, а знаменитое стихотворение По служит ключом, который может расшифровать его значение. Если бы я тогда осознал, что эта каркающая ворона и есть мой ворон, в последующие часы, пока Пико Мундо еще оставался местом, где жила надежда, я бы действовал совершенно в ином ключе.
Но, не сообразив, насколько важна эта ворона, я вернулся к «Мустангу», где и нашел Элвиса, устроившегося на пассажирском сиденье. В сапогах, брюках цвета хаки и гавайской рубашке.
Все остальные знакомые мне призраки ограничены в выборе гардероба. Они появляются исключительно в той одежде, которую носили в момент смерти.
К примеру, мистер Каллауэй, мой учитель английского в средней школе, умер по пути на костюмированный бал в костюме Трусливого Льва из «Волшебника страны Оз». Поскольку человеком он был благородным, добропорядочным, образованным, я очень огорчался, встречая его в последующие месяцы исключительно в этом дешевом велюровом костюме, с торчащими усами и волочащимся хвостом. И только обрадовался, когда он в конце концов оставил этот мир, чтобы уйти в следующий.
Но после смерти, как и в жизни, Элвис устанавливает собственные правила. Он, похоже, может нарядиться в любую одежду, которую носил на сцене, в кино, в повседневной жизни. И такое дозволено только ему.
Я где-то прочитал, что, наглотавшись снотворного и депрессантов, он умер в нижнем белье, а может, в пижаме. Некоторые говорили, что его нашли в банном халате, другие это отрицали. Однако я его в такой домашней одежде не видел никогда.
Нет сомнений в том, что он умер в своей ванной в Грейсленде, небритый, уткнувшись лицом в лужу рвоты. Это отмечено в заключении коронера.
К счастью, меня он всегда приветствует чисто выбритым и без висящей на подбородке блевотины.
В данном случае, когда я сел за руль и закрыл водительскую дверцу, он улыбнулся и кивнул. Только улыбка у него на этот раз была необычно грустной.
Он протянул руку, похлопал меня по плечу, определенно выражая сочувствие, возможно, даже жалея меня. Я этому удивился и даже немного расстроился, поскольку вроде бы не страдал ничем таким, что могло вызвать подобные чувства.
Сейчас, когда 15 августа осталось в прошлом, я не могу сказать, как много знал Элвис о тех ужасных событиях, которым только предстояло произойти. Подозреваю, что все.
Как и другие призраки, Элвис не говорит. И не поет.
Иногда танцует, если в настроении. Движения у него, конечно, плавные, но до Джина Келли[29] ему далеко. Я завел двигатель и наугад включил си-ди. Терри держит в автомобиле шесть дисков с лучшими записями своего идола.
Когда из динамиков донеслись первые слова «Подозрительных мыслей», Элвис удовлетворенно кивнул. И пальцами выбивал ритм на приборном щитке, когда я выехал из Кампс Энда.
К тому времени, когда мы подъехали к дому чифа Уайатта Портера, расположенному в куда лучшем районе, мы уже слушали «Мама любит розы» из «Рождественского альбома Элвиса». Под эту песню Король рок-н-ролла пустил слезу.
Я предпочитаю не видеть его таким. Закаленный испытаниями рокер, поющий «Синие замшевые шузы» с наглой улыбкой, даже ухмылкой, нравится мне гораздо больше.
Дверь открыла Карла Портер, жена Уайатта. Стройная, очаровательная, с зелеными, как лепестки лотоса, глазами, она постоянно излучает уверенность в завтрашнем дне и оптимизм, чем разительно отличается от мужа с его вечно печальным лицом и скорбным взглядом.
Подозреваю, что только благодаря Карле работе не удалось сломать Уайатта. Каждому из нас нужен источник вдохновения, гарантия того, что надежда не обратится в прах, и все это Уайатт находил в Карле.
– Одди, как приятно тебя видеть. Заходи, заходи. Уайтатт во дворе, готовится сжечь на гриле вполне сносные стейки. У нас сегодня гости, но еды больше чем достаточно, так что я надеюсь, что ты останешься.
Она вела меня через дом к двери во двор, не подозревая о том, что Элвис составляет мне компанию в настроении, свойственном «Отелю, где разбиваются сердца».
– Благодарю вас, мэм, – ответил я, – мне очень приятно получить такое приглашение, но, к сожалению, сегодня вечером я занят. И заехал только для того, чтобы быстренько перекинуться парой слов с вашим мужем.
– Он будет рад увидеть тебя, – заверила она. – Он всегда тебе рад.
Во дворе она вверила меня Уайатту, который был в фартуке с надписью: «ПОДГОРЕВШЕЕ И ЖИРНОЕ ЛУЧШЕ ИДЕТ С ПИВОМ».
– Одд, надеюсь, ты пришел не для того, чтобы испортить мне вечер, – улыбнулся чиф Портер.
– Такого намерения у меня нет, сэр.
Чиф работал сразу на двух грилях. Один, газовый, предназначался для овощей и кукурузных початков, второй, на угле, для стейков.
Солнцу предстояло еще два часа скатываться к горизонту, за долгий день в пустыне бетон внутреннего дворика накопил немало тепла, над обоими грилями стояло марево горячего воздуха, так что пота, который должен был градом катиться с чифа, могло хватить на то, чтобы заполнить пересохшее море, в незапамятные времена плескавшееся на месте Пико Мундо. Однако кожа у него была такой же сухой, как у звезды рекламного ролика средства от пота.
За много лет я лишь дважды видел чифа Портера потным. В первом случае, когда очень плохой человек нацелил ему в живот ружье с расстояния в каких-то два фута, да и второй был не менее драматичным.
Оглядывая миски с картофельным салатом, кукурузными чипсами и салатом из свежих фруктов, стоявшие на столе, Элвис, похоже, быстро потерял интерес к угощению, когда понял, что сандвичей с ореховым маслом и высушенными бананами не будет. А потому переместился к бассейну.
После того как я отказался от бутылочки пива «Корона» и мы с чифом сели на пластиковые стулья, стоявшие на лужайке, он спросил:
– Опять общался с мертвыми?
– Да, сэр, без этого никуда. Но сегодня речь пойдет не о мертвых, а о тех, кто скоро могут ими стать.
И я рассказал ему о Человеке-грибе, с которым сначала столкнулся в ресторане, а потом в торговом центре «Зеленая Луна».
– Я видел его в «Гриле», – кивнул чиф, – но он не показался мне подозрительным, просто… неприятным.
– Да, сэр, но у вас не было возможности увидеть его поклонников, – и я описал встревожившую меня свиту бодэчей.
А когда перешел к визиту в маленький домик в Кампс Энде, сочинив малоубедительную байку о том, что боковая дверь была открыта, вот я и вошел, предполагая, что кому-то требуется помощь. Тем самым избавил чифа от соучастия в совершенных мной преступлениях: взломе и незаконном проникновении в чужое жилище.
– Я не канатоходец, – напомнил он мне.
– Знаю, сэр.
– Но иной раз хочешь, чтобы я шел по очень тонкой струне.
Читать бесплатно другие книги:
