Невеста вечности Степанова Татьяна
– Наташа, милая моя, я что-то устал, – объявил ей муж Кирилл в их вторую ночь после свадьбы.
Первую они провели на квартире Наташи – за стеной мать и сестры. Поэтому – так тогда думала Наташа – ничего у них в брачную ночь с мужем не случилось – они просто улеглись рядышком на раздвинутый диван и спали как брат и сестра. Невинно.
Но и на вторую ночь муж Кирилл не захотел ничего. «Я устал, ты же знаешь – такой долгий пост, потом перед Пасхой столько всего – мы почти не спали, готовились, затем Пасха, после вся эта свадебная лихорадка…»
Да, они сыграли свадьбу на Красной горке. Наташа думала, что это к счастью.
Но вот наступил их медовый месяц в маленьком доме, где слышны колокола лавры, – и ничего.
Днем они гуляли, Кирилл потом возился в саду. Наташа готовила нехитрый обед. А ночью… она все ждала. Что же это он? Как же это?
На шестую ночь медового месяца Кирилл обнял ее, и она почувствовала такой жар внутри, что начала целовать его часто, нежно. Нежность и страсть переполняли ее, она хотела близости, она хотела наконец-то стать женой своего мужа. Она ощутила всем телом, как он напрягся, притиснул ее к постели. Нашла его губы своими губами, пила этот их первый настоящий поцелуй жадно, неистово.
И внезапно ощутила, как он слабеет.
Вот он отпустил ее, перевернулся на спину.
Он молчал. Потом повернулся на бок, спиной к ней.
– Ничего, ничего, Кирюша, – прошептала Наташа, – это ничего.
Тогда она была готова ждать.
Шли дни, пролетела неделя, затем другая, третья.
Однажды вечером, жарко натопив комнатные обогреватели, Наташа улеглась в постель первой.
Кирилл сидел за столом на террасе и что-то писал в ноутбуке. Все эти недели он много работал, читал, делал заготовки к будущим проповедям, вел переговоры по мобильному.
Приход им с Наташей обещали далекий – в леспромхозе на реке Свирь, но Кирилл говорил, что со временем можно перебраться и куда-то поближе. А так – выбирать не приходится. Молодой священник едет туда, куда направляют, где есть свободное место.
Наташа думала об этом леспромхозе на реке Свирь, о том, какая там церковь, какие там условия для жизни и вообще как они с Кириллом там будут существовать вдвоем.
Она на многое бы согласилась, если только…
Сестра Инна в своей келье закрыла глаза – та их ночь в жарко натопленной комнатке садового домика…
Она легла в постель первой. Поверх одеяла. И высоко подняла свою длинную ночную рубашку.
Кирилл вошел с террасы и увидел ее.
– Иди ко мне, – позвала она, уже не скрываясь, – я хочу тебя.
Он начал торопливо снимать с себя одежду, словно боялся, что не успеет. Он лег на нее – не целуя, не лаская, а просто пытаясь взять. И она ощущала его силу, ее снова переполняли нежность и страсть.
– Милый, милый, Кирюша… мой милый…
Но его штурм продолжался всего несколько минут. А потом она почувствовала, как он снова слабеет. Постыдно слабеет. Заливается краской стыда, все еще пытается, сопит, тискает ее бесплодно, как куклу.
И сдается, отпускает ее от себя нетронутой.
Вот он сидит на постели. И она тоже садится на скомканных простынях.
– Да ты ничего не можешь, – бросает она ему, своему мужу, – ты слабак, ничтожный жалкий слабак!
Она толкает его ногой в грудь. И срывается с постели, накидывает прямо на ночную рубашку куртку и выбегает в ночной сад – под майские звезды.
Та ночь…
Сестра Инна помнит, что случилось дальше в ту ночь.
Как она безутешно рыдала там, в саду у яблони. Жизнь, ее жизнь – она считала ее конченной, выброшенной под откос. В леспромхозе, в глуши, с таким мужем, который полный импотент… И ей никогда, никогда не позволят развестись с ним – они же оба дети священников. В их семьях развод – это…
В леспромхозе на Свири… где прихожане пьют, где нет ничего… И семьи у них тоже не будет, не будет детей…
Она плакала в саду под звездами, пока не окоченела.
А когда под утро вернулась в дом…
Ее поразила могильная тишина.
Она еще подумала – он спит? Муж ее спокойно спит после всего?
Она вошла в комнату и увидела Кирилла, лежащего поперек кровати. Рядом на полу валялась коробка из-под снотворного.
Кирилл хрипел. Она подбежала к нему, лицо его исказила судорога, пальцы скрючились, впиваясь в простыню.
– Грехххххх… – просипел он, – я ссссогрешил… вызови «Ссскорую» мне…
Она схватила мобильный со стола. Но вдруг…
Сестра Инна – тут, в своей келье, – закрыла глаза. Положила дрожащую руку на газетный сверток с подвенечным платьем. Что лукавить перед самой собой здесь и сейчас, когда все скоро решится? Она тогда, в ту ночь, не стала звонить врачам. То есть позвонила, но уже гораздо позже.
Муж хрипел в агонии, наглотавшись таблеток. А она вышла на террасу и закрыла за собой дверь. Приход в леспромхозе на Свири, вечная, бесконечная, постылая жизнь вдвоем без детей, без развода… Она думала об этом в тот момент.
Она стала звонить в «Скорую помощь», лишь когда Кирилл перестал дышать. Машина «Скорой» приехала на дачный участок из Сергиева Посада еще через сорок минут.
Все было кончено с их семейной жизнью.
Медовый месяц…
Потом пришлось через многое пройти, через полицейское расследование…
Но не это главное – главное, как смотрели на нее мать и дядя, требуя объяснений происшедшего. Наташа Зотова все объяснила своим родным. Мать и дядя приказали ей уйти в монастырь.
С тех пор минуло четыре года. И вот она в Высоко-Кесарийском монастыре. И все прошлое тут видится как сквозь пелену.
Открылась дверь кельи и вошла сестра Римма.
– Готово? – спросила она.
– Да.
– Покажи, – сестра Римма прислонилась спиной к двери кельи, – сюда никто не войдет, покажи мне. Хочу видеть.
Сестра Инна развернула газетный сверток и расправила подвенечное платье на своей жесткой монашеской постели.
– Очень хорошо, – похвалила ее сестра Римма. – Ты постаралась. Для НЕЕ – для Неотвратимой, для Святой. Ты постаралась. Скоро Она это оценит.
Глава 32
Жена академика
Явившись на работу в понедельник, Катя решила не тревожить Страшилина. Пусть, если нужно, сам ее разыскивает, приходит и звонит. Совместного воскресного обеда ей, как говорится, вот так хватило.
Закончилось все мирно, хотя под конец обеда с суши и роллами в японском кафе Катя все ждала, что ее коллега вот-вот начнет заказывать саке после пива. Но нет, на этот раз Страшилин скромно ограничился двумя бокалами пива «Асахи».
В кафе Катя настояла, чтобы каждый расплатился за себя. Страшилин лишь плечами пожал. И сказал, что отвезет ее назад домой.
И отвез. Две пинты пива никак не сказались на вождении. На Фрунзенской набережной у своего дома Катя вышла из машины и поблагодарила его. Страшилин кивнул. Он не улыбался.
Катя направилась к подъезду и… снова, как в прошлый раз, оглянулась.
Страшилин смотрел ей вслед. Но лишь только она обернулась, нажал на газ, и машина, взвизгнув покрышками, ринулась в сторону Крымского моста.
И вот на следующий день, работая у себя в пресс-центре над обычной журналистской текучкой, Катя все ждала, ждала…
Сначала терпеливо, с этакой внутренней усмешечкой, затем все более беспокойно. Но от Страшилина – ни слуху ни духу. К обеду Катя начала проявлять признаки нетерпения. Что же это он? Вчера сам напросился, пригласил, а сегодня… Да и где он? Может, на совещании? Или уехал в «Маяк»? А может, вообще с ним что-то случилось вчера, ведь нетрезвый, вполне мог вечером где-то в баре еще добавить и…
Черт возьми, с ним все в порядке? Может, он в аварию угодил?
Пять, нет, семь (!) раз Катя бралась за свой мобильный, где остался номер Страшилина. Хотела уже звонить, вот-вот готова была кнопку нажать в одно касание – и не нажимала.
Снова томилась в ожидании. Написание статеек для «Криминального вестника Подмосковья» шло из рук вон плохо, потому что голова занята не тем. Не обстоятельствами убийства Уфимцева, нет, не той информацией, которой они делились со Страшилиным, а тревожными мыслями о нем самом.
Как он?
Где он?
Почему почти целый день он не выходит на связь?
И в половине шестого Катино терпение лопнуло. Нет, она не стала звонить ему. Она закрыла свой ноутбук с недописанным репортажем и направилась в уголовный розыск – там знают все, там она все и разузнает.
Едва она заикнулась о «следователе следственного комитета» в дежурной части уголовного розыска, как дежурный молча показал ей в конец коридора на дверь самого последнего кабинета.
Катя шла мимо приемной шефа криминальной полиции полковника Гущина, находившегося сейчас в отпуске, и лишь вздыхала украдкой – как работа со Страшилиным отличается от того стиля работы, к которому она привыкла с Гущиным.
Она постучала в дверь кабинета и вошла. Маленький кабинет со столом – в нем страшно накурено, стол завален бумагами, протоколами. И посреди всего этого производственного следственного хаоса – Страшилин. Без пиджака, с распущенным узлом галстука, с сигаретой, прикушенной в углу рта. Что-то печатает на ноутбуке толстыми пальцами.
– Добрый вечер, Андрей Аркадьевич, – сказала Катя.
– Привет. Что же это вы?
– А что?
– Ни звонка, ни SMS. Я все ждал.
– Я думала, вы заняты.
– Да, бумаг накопилось, писанины, уголовное дело мы с вами расследуем, не в бирюльки играем.
– И правда, а я все удивлялась, что манера вашей работы…
– Манера моей работы?
– Ну стиль, он больше на стиль оперативника смахивает, а не на следственный, – сказала Катя, усаживаясь на стул напротив него и кладя ногу на ногу. Туфельки новые на высоченных шпильках.
– Так уяснить сначала требуется, с чем мы имеем дело, – сказал Страшилин. – А если сразу всех с ходу допрашивать, класть на протокол – бумаги не хватит, дело в десять томов не уложится. А меня интересует самая суть. Вот нащупаем ее, поймем, тогда я и за допросы в кабинете примусь.
– Но у вас же срок идет по делу процессуальный.
– Ничего, продлю.
– У вас тут от дыма сигаретного дышать нечем, – поморщилась Катя.
Он резко встал и рывком распахнул фрамугу окна. В кабинете повеяло холодом – октябрь, октябрь…
Катя украдкой разглядывала его – ну и как, состоялся вчерашний воскресный загул по барам или нет? Лицо немного опухло, но он гладко выбрит. И мятной жевательной резинкой от него не разит. Правда, сейчас шесть часов вечера, неизвестно, как он утром выглядел – с похмелья.
– Я ждала – есть ли новости, – призналась она кротко.
– Есть, как не быть новостям. Кое-какая информация опять появилась.
– О ком? – спросила Катя нетерпеливо, она уже не могла сдержать своего любопытства. – О ком из них, Андрей Аркадьевич?
– Об игуменье монастыря Евсевии. В миру ее имя – Алла Михайловна Никульшина. И она тоже есть в базе данных, правда, это дело, точнее, отказной в возбуждении уголовного дела, давно в архиве.
– О чем там речь?
– О суициде, – ответил Страшилин, – опять о суициде, как и в случае с прошлым сестры Инны. Только это тот еще суицид. Игуменья – вдова академика Никульшина. Он застрелился в 89-м. Был одним из ведущих специалистов военно-промышленного комплекса. Проверку самоубийства спецслужбы вели, не милиция… Информации о причинах самоубийства в базе данных – никакой. На его жену Аллу делалась установка, она была моложе мужа на двадцать лет. И работала в то время в партийных органах. Восемьдесят девятый год – это сейчас даже в телескоп не увидишь… Столько лет прошло. И вот надо же, к старости, как все изменилось – вдова академика, партработник – теперь игуменья. Матушка настоятельница…
Катя молчала. Потом она сказала:
– Иногда происходит мощный психологический толчок для таких перемен в жизни, в мировоззрении. Но… тут у нас получается, что для них – и для послушниц, и для настоятельницы – этим толчком была смерть? Андрей Аркадьевич, а мы ведь с игуменьей Евсевией так до сих пор и не побеседовали. А помните, сестра Инна нам сказала, что это по ее распоряжению они все трое посещали Уфимцева и помогали ему?
– А я пока не знаю, о чем с ней говорить, – ответил Страшилин. – Надо поднакопить еще информации. А потом с умом ею распорядиться.
Катя вздохнула – ну что ж, вот и пауза, кажется, в деле наступила. Нет, все же у Страшилина совершенно особая, своя манера вести поиск и расследование. Интересно, что это даст?
– Я пока не вижу никаких связей с нашим убийством, – призналась она.
Страшилин прислонился к подоконнику и сунул в рот новую сигарету. Он выглядел усталым.
Глава 33
Допрос под протокол
Но все это – усталость, тень раздражения и недовольства, нерешительность и задумчивость – расселялись в мгновение ока, словно сигаретный дым в порыве осеннего ветра, ударившего во фрамугу.
– Айда, – объявил Страшилин и стукнул кулаком по подоконнику.
– То есть? – удивилась Катя.
– А смотаемся сейчас, вечерком.
– Куда?
– К внучке-затворнице, – сказал Страшилин. – Как говорится – без козырей мы в остатке. Но тут у нас козырь красивый – пленки видеозаписей с камер. Мне эту маленькую врунью допросить надо на протокол официально и уже с предъявлением неопровержимых улик в том, что она не сидела дома в тот вечер, когда ее деда прикончили. Вот и допросим мы ее с вами, Катя… Не пропадать же такому прекрасному вечеру. Тем более вы сами сюда ко мне пришли.
– Я пришла, Андрей Аркадьевич, потому что…
– Да я рад, – Страшилин ей широко улыбнулся, – я чертовски рад. Сейчас все тут сворачиваю, беру протокол допроса, и мы едем на Трубную.
И они вдвоем поехали на Трубную. И для начала застряли в кромешной пробке на бульварах.
– Честное слово, в час пик по Москве передвигаться без машины проще. Но расстояния все же приличные. – Страшилин осторожно лавировал в пробке и все пытался кого-то там обогнать на сантиметр.
До Трубной добрались уже в восьмом часу. Въехали по двор дома Уфимцева, полный дорогих машин. Страшилин позвонил в домофон подъезда, вызвал консьержа, предъявил удостоверение. Все, как в прошлый раз, и они поднялись на лифте.
Страшилин сразу начал громко звонить в дверь.
– Елена Уфимцева, это я, следователь по особо важным делам Страшилин, мне надо с вами побеседовать. Открывайте. Я знаю, вы дома. Открывайте сейчас же, иначе вызываю сотрудников полиции, и мы дверь вскрываем с понятыми!
Катя прислонилась к стене в ожидании. Снова эти смешные нелепые угрозы. Но на внучку-скрытницу они опять-таки подействовали.
Клацнул дверной замок, звякнула цепочка, и Елена – Леночка Уфимцева открыла дверь – узенькую щелку.
Катя увидела, как тревожно блестят ее глаза. Сравнение напрашивалось само собой – зверек-хорек из норки выглядывает.
– Открывайте, открывайте, не бойтесь, это мы, – объявил Страшилин.
Леночка впустила их.
Катя разглядывала ее с любопытством – одета все в тот же серый худи и спортивные брюки, длинные волосы – по плечам, челка на лбу. Девушка похожа на тень – тщедушная и худая, высокого роста. Худоба ее не красит, не добавляет изящества и женственности, фигура костлявая и угловатая, как у подростка.
– Чем это у вас тут так пахнет? – Страшилин потянул носом.
– Я пиццу разогревала. Подгорело. – Леночкин голос снова шелестел, как сухой лист. – Что вам опять надо?
– Я обязан официально допросить вас, как ближайшую родственницу убитого, – сказал Страшилин. – Я буду задавать вам вопросы, а вы – отвечать честно и правдиво, потому что я официально предупреждаю вас об уголовной ответственности за дачу ложных показаний.
– Лена, где мы можем поговорить спокойно? – спросила Катя.
Леночка кивнула в сторону гостиной.
В этой огромной, когда-то роскошной квартире с высокими потолками и хрустальными люстрами, сейчас донельзя запущенной, стоял тяжелый запах – пыль, пот, подгоревшая пища.
Катя оглядывала стены в выцветших обоях. На стенах – много картин, но они все в пыли, тусклые золоченые рамы. Телевизор – огромный, дорогой, но уже устарелой марки. Антикварные вазы с засохшими цветами. Диван – тоже дорогой, большой, угловой – весь засален, в пятнах.
Везде тлен, тлен, тлен…
И хозяйка квартиры – юное привидение: волосы давно не мыты и не расчесаны, под ногтями – траурные полоски грязи.
– Так когда вы виделись с дедом Ильей Ильичом Уфимцевым в последний раз? – спросил Страшилин, усаживаясь на диван и раскладывая на низком журнальном столике, заставленном чашками и коробками, протокол допроса.
– Я сказала – давно. Очень давно. Несколько лет назад.
– А почему вы с ним так долго не общались?
– Потому что.
– Это не ответ для протокола допроса, Елена.
– Потому что я не хотела, и он… он тоже не желал меня видеть.
– Не из-за того инцидента, что случился в вашей семье, когда вы учились в средней школе в девятом классе?
Леночка вскинула голову, темная челка упала ей на глаза, но она не убрала ее со лба.
– Откуда вы про это знаете?
– От верблюда, – отрезал Страшилин. – Так вы, будучи несовершеннолетней, оговорили своего деда в том, что он вас сексуально домогался, или все же это было правдой?
Леночка отвернулась.
– Это официальный допрос, – повторил Страшилин. – Извольте отвечать на мои вопросы.
Катя не вмешивалась. Она вообще удивлялась сама себе – обычно по прошлым делам, работая вместе с шефом криминальной полиции полковником Гущиным, она всегда принимала самое активное участие и в беседах, и в допросах тоже. А тут, с этим Страшилиным, – нет. У него такая манера общения с людьми, со свидетелями, с подозреваемыми, с фигурантами, что остается лишь наблюдать, как он гнет свою линию, эту логику расследования, которая, увы, пока никаких ощутимых результатов не приносит.
– Тогда работал колл-центр, – тихо сказала Леночка.
– Что? Не слышу. Громче.
– Я в школе журналистикой увлекалась. Хотела поступить на журфак. И там тогда был колл-центр. Я узнала – можно обратиться, если дома притесняют, если проходу не дают в семье, ущемляют права. А дед… он меня просто достал. – Леночка сжала худые кулаки. – У меня был тогда парень, мы гуляли. И еще один человек был – взрослый, правда женатый, но я его очень любила.
– В девятом классе?
– Он ухаживал за мной, обещал, что разведется, что мы поженимся, когда мне восемнадцать стукнет. А дед… он все узнал. Стал кричать, обзывал меня по-всякому – проституткой и… Он грозил в полицию про того человека сообщить. Я все рассказала любимому, и он меня бросил сразу. Испугался последствий. А я… я любила его и… И тот второй мой парень – мы просто проводили друг с другом время. Да, мы спали, ну и что? – Леночка усмехнулась. – Я сама этого хотела. А дед, он… он все пытался разрушить. И тогда я решила – ах так, то – пусть тебе будет хуже, старый зануда. Он всегда считал себя ответственным за меня – жил тут, в этой квартире, нудил, нудил, воспитывал. Отцу постоянно на меня кляузничал, когда они по телефону говорили. Отец мне нотации читал из-за границы. Дед, он… да я говорю вам – он просто меня достал. И я сказала там, в этом колл-центре, что у меня дома не все хорошо. Я хотела просто припугнуть деда – они могли ему позвонить, но они сразу позвонили в мою школу, а те обратились в полицию. И… тоже вот такой, как вы, следователь все мне вопросы задавал – как, да что, да в какой форме – в обычной или извращенной – происходит домогательство. Такая гадость… Потом они деда стали вызывать. И я испугалась, что… в общем, отец тоже узнал, он сразу же прилетел из Парижа. Такой кошмар начался. И я… я поняла, что совершила ошибку. Я сказала следователю, что все это неправда, ничего не было.
– Так было или не было? – спросил Страшилин.
– Не было.
– Но с дедом вы с тех самых пор не виделись?
– Он уехал на дачу в «Маяк». Когда я еще в школе училась, приезжал сюда, следил за мной, бдил… А потом – нет. Сказал – глаза б мои на тебя не смотрели. Это из-за парней и вообще, ему не нравился мой образ жизни.
– Вот этот?
– Прежний.
– Лена, а почему вы сейчас так живете – совсем одна? – спросила Катя.
– Есть причины. Чисто личные. К деду это никак не относилось, честное слово.
– Слово чести? – усмехнулся Страшилин. – Ладно, зачтется. Что за человек был ваш дед Илья Ильич?
– Упертый, – ответила Леночка.
– Он ведь крупный пост занимал в партийных органах когда-то.
– Это очень давно. Он говорил. Но я помню уже другое, когда он в совместной фирме работал, там платили хорошо. Но он никогда на меня особо не тратился, скупердяй. Деньги в основном от отца шли.
– Но это опять же давно было, – снова вмешалась Катя. – В последние годы ваш дед не работал, жил один за городом – старый, больной. Неужели вы вообще никогда его не навещали?
– Нет.
– Ни разу за все время?
– Я же говорю вам, он не желал меня видеть. И я не хотела. Я вообще никуда не хожу, я живу дома. Я так живу, может, я больна, я не знаю, но я живу только дома – вот здесь, на этой территории, – Леночка обвела рукой захламленную гостиную.
– Протокол вранья не терпит, – оборвал ее Страшилин.
– Что?
– Вранье ваше я даже фиксировать не стану. – Страшилин погрозил шариковой ручкой.
– Какое еще вранье?
– А вот это вот: «Я вообще никуда не хожу». Отвечайте на вопрос: куда вы ходили в тот вечер?
– В какой вечер?
– В тот самый, вечер четверга.
– Я дома сидела.
– Это вы в прошлый раз говорили, но это ложь.
– Почему? Да я клянусь вам, я дома…
– У меня пленки уличных камер здесь, во дворе, на Трубной, на бульваре и в метро. И на них везде вы. Там дата и время, – сказал Страшилин, – диск у меня с собой. Комп пашет? Хотите сами убедиться, какие у нас на вас улики?
Леночка откинулась на спинку дивана. Она кусала губы.
– Не стану я ничего смотреть.
– Потому что это правда? Так куда вас понесло в тот вечер?
– Я решила прогуляться.
– Но вы же никуда не ходите, не гуляете. Так куда вы гуляли?
– Я…
– Вы доехали на метро до станции «Бабушкинская», – подсказал Страшилин, – а там автобусы в «Маяк». Так в какой автобус вы сели? В котором часу приехали в поселок к деду?
– Я не приезжала, я…
– Лена, скажите правду, – мягко попросила Катя. – Вас никто пока ни в чем не обвиняет, но скажите правду. А то ведь у следователя есть право задержать вас как подозреваемую до выяснения. И не будет вокруг вас этой вашей привычной успокаивающей нервы обстановки, этой квартиры, этого дивана. А лишь голые стены камеры. Разве это хорошо? Куда это годится?
Страшилин покосился на Катю, кротко вещающую все это самым сочувственным тоном.
– У меня деньги зависли, – прошептала Леночка.
– Что? Как это?
– Папа… он сердит на меня, ну, что я вот так существую, ничего не делаю. Он мне позвонил и сказал… Он настаивал, чтобы я сходила к психологу, к мозгоправу, а я не пошла. И он назвал меня паразитом и пригрозил деньги больше не класть на карту. И не положил.
– И что дальше?
– Денег не было совсем.
– И вы решили обратиться к деду? – уточнил Страшилин.
– Нет… то есть да… Это минута слабости, отчаяния, – Леночка посмотрела на них в упор. – Я сначала хотела с собой покончить. Лежала вот тут на диване, думала, как это лучше сделать – из окна броситься или напиться снотворного. А потом… ну, дед, он же не бедный, только скупой. А я всегда знала, где он деньги хранил – всегда в одном и том же месте.
– И где же? В сейфе?
– Нет, в книге. Словарь Ожегова, толковый словарь, – толстый такой том, он всегда туда клал и ставил на нижнюю полку, – Леночка говорила тихо. – Я, когда в школе училась, ну, когда он еще тут жил, воровала у него потихоньку. И я… я не решилась покончить с собой. И подумала: раз так – попытаю счастья у него.
– Вы поехали в тот вечер в «Маяк»?
– Жест отчаяния, – ответила Леночка. – Пока шла, все думала – как мы встретимся, что мне говорить. Надо ли просить прощения. В метро ехала – там такая мука, столько народа… Все пялятся… Я подумала – нет, невозможно мне прийти к нему и просить прощения. И жить без денег тоже никак… Я хотела броситься под поезд, – она закрыла глаза рукой, – такой мрак, такой беспросветный мрак. И тут вдруг мне папа позвонил.
– Вам позвонил отец?
– Да, словно почувствовал. Спросил: ну как ты, дочура? Так хорошо, так ласково, как когда-то в детстве. Я плакать стала, я… прямо там, в метро, как идиотка. Боялась, что связь пропадет – метро же, но нет, папа сказал, что он сожалеет, надо как-то брать себя в руки. Я ему пообещала. Он сказал, что деньги на карте – купи себе что-нибудь и сходи в салон красоты.
Читать бесплатно другие книги:
