Тринадцатая редакция. Неубедимый Лукас Ольга

— Кстати, — Гумир пошарил в другом кармане жилетки и достал оттуда лотерейный билет, — Кто у книжного старика самый первый был? Ему он просил передать вот это.

— Я! Это мне!! — подпрыгнул на месте Константин Петрович. — Небось опять выигрышный. При всех клянусь — проставляюсь с этой суммы! Всех угощаю, эх!

Как с помилованного попугая, он снял с Виталика вышивку по сюжету Гомера и спросил:

— Ну? Теперь ты, скептик, веришь, что это — добрый дед?

— Как бы чего не устроил нам этот добродед, — отвечал упрямый Техник.

— А, ну тебя, — снова прикрыл его тряпочкой Константин Петрович и повернулся к главному герою дня: — Гумир, звезда моих очей, алмаз моей души, расскажи же, не томи. Что сказал этот прекрасный старец? Он готов с нами сотрудничать и дальше?

— Про сотрудничать не было ничего. Сказал — пусть завтра все ко мне приходят.

— Отлично, блестяще, он, наверное, решил сделать нам коллективный подарок! — начал фантазировать коммерческий директор. — Ну-ка! Боевая готовность номер три! Все по местам, доделываем текущую работу. Через час — выступаем! Да что выступаем! На такси поедем! Я плачу! Сейчас Маше позвоню, нехорошо, если она упустит такой праздник…

Он сорвался с места и умчался в коридор, на ходу диктуя в трубку адрес букинистической лавки.

— Даже билет проверять не стал. Совсем беда с нашим Костей, — покачала головой Галина.

— А скатёрка хорошая, — разглядывая вышивку, сказала её сестра, — добротная. Давай, парень, я тебе из неё чехол для монитора сделаю?

— Спасибо, бабуся, не надо. Только троянов мне и не хватало, — ответил Гумир и поплёлся к кофейному автомату.

— Саван, саван из неё надо шить, да маловата будет, — замогильным голосом сказал Виталик, снимая с головы «хорошую скатёрку».

Ане удалось усыпить бдительность родителей, и с утра она уже была в «Фее-кофее», на своём любимом месте, с которого открывался замечательный обзор. По залу сновали официанты, возле барной стойки толпились молодые клерки из соседних офисов. Знакомых лиц не было — даже охранника, который вчера совершенно неожиданно преподнёс ей мороженое, заменял его сменщик.

Аня достала из сумочки книгу, которую читала только здесь, в кафе. Обыкновенная история из заграничной жизни превратилась в роман абсурда. Аня не воспринимала целые страницы текста — когда ждала Его появления, и это ожидание слишком затягивалось. Она могла несколько раз перечитать один и тот же абзац, всякий раз понимая его по-новому — когда нужно было сделать вид, что она погружена в чтение. Она вдруг проваливалась в повествование, находила его интересным, но что-то отвлекало её. Вряд ли она смогла бы пересказать сюжет, но книга, тем не менее ей очень нравилась. Книга была сообщницей, она понимала и поддерживала Аню, как не могли понять и поддержать подруги. Они стали слишком взрослыми, слишком рациональными. Засмеяли бы, непременно засмеяли, признайся она в том, что влюблена в хозяина кафе, но вместо того, чтобы познакомиться и выяснить свои шансы на успех, ходит каждый день, тратит свои скромные сбережения, сидит, смотрит и фантазирует — и этого ей достаточно.

Обычно по утрам Он стоит тут, за стойкой, а теперь его заменяет та, с косицами. Не случилось ли чего? Слишком уж много подозрительных лиц было здесь в последнее время. Вот и охранник другой; а что, если кафе — это только прикрытие, а на самом деле… Аня задумалась — какую общественную язву может прикрывать кафе? Притон для международных преступников? Нелегальный бизнес? И вот входит Он, в ковбойской шляпе… к чёрту шляпу, в смокинге и с сигарой… нет, без сигары, но в смокинге и лаковых ботинках. Волосы напомажены, убраны в хвост. «Детка, — улыбается Он, — ты готова к приключениям, от которых у тебя захватит дух?» — «Готова!» — отвечает Аня. И они садятся в белый лимузин… нет, в чёрный «кадиллак»… и шофёр везёт их туда, где всю ночь танцуют танго… но Аня не умеет танцевать танго! Тогда — на яхту, пришвартованную рядом с крейсером «Аврора». И яхта плывёт по реке, перед ней почтительно поднимаются арки мостов… Он даст Ане пострелять из пистолета… Нет, это опасно, лучше покажет свою коллекцию оружия. Они будут пить виски со льдом… фу, виски — гадость… шампанское со льдом… или шампанское пьют безо льда? Нет, лучше они вообще ничего не будут пить, они же на яхте, и так голова закружится. От волн и от волнения. А потом…

Аня прикрыла глаза и погрузилась в мечты.

Открылась дверь, и в зал вошли — как два обычных посетителя — Джордж и Анна-Лиза. Они решили не будить Маркина, который вчера продемонстрировал все лучшие стороны своего характера и перевыполнил план по добрым делам на тысячу лет вперёд. «Проснётся и компенсирует вчерашнюю чуткость порцией первосортного гэ! Давай лучше позавтракаем внизу», — предложил Джордж.

Они спустились в кафе, сели за столик. Всё вокруг жило и дышало. К ним подошел официант и невозмутимо принял заказ.

«Вернулась, вернулась, она вернулась насовсем!» — ликовали постоянные верные посетители, и команда кофейни, и столы, и стулья, и сами стены, и приборы, и даже Елена Васильевна, которая, не изменяя традициям, с утра встала не с той ноги.

Как-то раз молчаливый кондитер Павел не выдержал и заметил, что ей, должно быть, очень трудно выбирать себе туфли — ведь у неё не те ноги. «Что ты себе позволяешь? Кто тебе дал право обсуждать мои ноги?» — взорвалась Елена Васильевна. «Ну как же, — отвечал Павел, — ведь вы каждое утро не с той ноги встаёте!»

После возвращения Анны-Лизы Павлу захотелось извиниться и признать, что хотя бы одна нога у Елены Васильевны — та.

Джордж почувствовал себя обманщиком: все эти люди радуются и не знают, что источник их радости снова уедет — может быть, даже сегодня. А он знает, но будет молчать, чтобы не испортить им праздник. И чтобы тень разлуки раньше времени не легла между ними на стол.

— Без тебя всё тикает, как часы, — заметил Анна-Лиза. — Можешь не спешить сюда каждым утром, как рабочий наёмник.

— Не могу, — покачал головой Джордж. — Стоит один раз проспать, другой раз залениться — и ты уже неделю спишь до середины дня. Потом до вечера не знаешь, чем заняться, ночью обнаруживаешь себя в каком-то клубе, все танцуют, мигает свет, и случайные знакомые, пытаясь перекричать музыку, зовут тебя поехать вместе в следующий клуб. Как в восемнадцать лет, только в восемнадцать всё это было важно — посетить за ночь все правильные клубы, это была жизнь. А теперь — имитация. Жизнь — здесь. Но это я понял не сразу. Всё налажено, уйди я — оно будет работать само и приносить мне прибыть. И возникает желание уйти. Так было, когда ты уехала. Я сидел дома две недели, и всё отлично вращалось без меня.

— И твоя голова тоже вращалась. С тобой.

— Ещё как! На исходе второй недели я выпил с утра последнюю рюмку — и поставил точку в алкомарафоне. Приготовил горячий завтрак и съел всё без остатка. Побрился, принял ванну, даже пятки пемзой потёр — и после обеда уже стоял на своём месте. И ощущение собственной значимости вернулось ко мне. Но двух дней, проведённых вне этих стен, достаточно для того, чтобы почувствовать себя снова ненужным. Когда я понял это — то понял, почему ты уехала. Для того чтобы чувствовать жизнь, тебе необходимо постоянно перемещаться с места на место… Не надо, не объясняй, я помню, что это тайна. У тебя есть своя жизнь, у меня есть своя жизнь. Но ты — часть моей жизни, и я — часть твоей. Когда накладываются друг на друга две окружности разного цвета, там, где они пересеклись, появляется третий цвет. Красный круг не становится желтым, желтый не становится красным. Только в области их соприкосновения возникает что-то совсем новое — оранжевый цвет.

— А почему бы красный круг не нашел себе красного?

— Так не бывает. Каждый цвет — уникальный, индивидуальный. Столько оттенков! Понимаешь, люди на самом деле разные. Такие разные, такие непохожие друг на друга, что иногда в этом калейдоскопе находятся две детали, идеально, но по чистой случайности друг с другом совпадающие. Это незапланированная природой редкость, но она возможна. Доказательство — перед нами.

Аня очнулась от своих грёз. Где-то у неё за спиной гудел скучный голос. «Красный круг, желтый круг. Художникам в такое время положено спать! И видеть цветные сны!» — с досадой подумала она и оглянулась.

Он сидел совсем близко. Спустился с Олимпа, перестал быть богом и оказался даже не героем — просто человеком. О чём он говорит? Какой калейдоскоп, какие детали? Неужели на самом деле он такой скучный? А где же благородный гангстер?

— Вы позволите присесть? — послышался рядом хриплый голос.

Аня повернулась на голос. Перед ней стоял знакомый охранник, сменивший джинсы и рубашку на костюм героя Джона Траволты в фильме «Криминальное чтиво».

— Ой, — отвечала Аня, — А… Ну да.

— Не, если не позволите… — Рокабилли-ковбой не закончил фразу, и Аня вдруг поняла, что не хочет, чтобы он уходил. Она закивала, и убрала сумочку со стула. Он уселся. Вот сейчас он скажет: «А что это за книга у вас?» А она ответит: «Да так, про жизнь, вообще».

— А что это за книга у вас? — спросил охранник.

— Да так, про жизнь вообще.

— А как вас зовут? Меня — Костыль. В смысле — Константин.

— А меня — Аня.

Молчание.

За соседним столиком — тоже молчание. Но там уже давно понимают друг друга без слов. А здесь пока ещё только подбирают слова, чтобы хоть как-то понять друг друга.

«Сейчас он скажет: «Давайте сходим куда-нибудь и хорошо проведём время!» А я отвечу: «Да, мой ковбой!» — и мы поедем на яхту!» — подумала Аня.

— Во-первых, я предлагаю перейти на «ты», — нарушил молчание Костыль. — Нет возражений? Отлично. Во-вторых, чем сидеть тут, предлагаю прошвырнуться. Лично у меня — выходной! А если шеф меня засечет, то пристроит к делу. Вон он сидит со своей тёлочкой и вешает ей лапшу на уши.

— А я учебу прогуливаю, — призналась Аня совсем не по сценарию.

Дождь лил, лил и лил, но Костыль принёс из подсобки огромный тяжелый зонтик-тент с надписью «Coca-cola». И, укрывшись под этим зонтом, они ушли в дождь. И гуляли по набережной, сворачивали в переулки, заходили в кафе, говорили, говорили, говорили — так, словно тоже были двумя деталями калейдоскопа, неожиданно, по чистой случайности, совпавшими друг с другом.

Маша не любила, когда звонок телефона отвлекал её от работы: потом так трудно собраться и войти в нужный ритм. Особенно, если звонила мать.

«И ведь знаешь за собой эту особенность, так могла бы выключать телефон!» — всякий раз корила себя Маша. Иногда выключала. В такие дни её никто не разыскивал. Но стоило только расслабиться, забыть про маленького жужжащего монстра — и он тут как тут. Напоминал о себе, требовал внимания, как голодный тамагочи.

На этот раз Машу отвлёк звонок Константина Петровича. Она даже не узнала его сначала: подумала, что кто-то из коллег завладел его телефоном и решил подшутить, уж больно звонкий и задорный голос раздался из трубки. «Не узнала тебя. Богатым будешь!» — «Буду, буду! — радостно подтвердил Цианид. — Все мы будем богатыми, знаменитыми и проживём долгую и счастливую жизнь. Записывай адрес».

Маша привыкла подчиняться: матери, учителям, просто старшим. Да вообще всякому, кто имел достаточно начальственный голос. Поэтому она послушно отложила работу, собралась и поехала в центр.

Она вышла из метро около Гостиного Двора. Шел тот же дождь, что и в Купчино, но здесь он казался более осмысленным. «Капли дождя прекрасно сочетаются с памятниками архитектуры, а глубокими лужами можно изящно декорировать трещины в асфальте», — машинально подумала Маша. Она уже неделю вычитывала книги по интерьерному дизайну и даже мыслить начала интерьерными клише.

У неё лучше получалось работать дома, в тишине, чем в весёлой суете Тринадцатой редакции. В самом начале она пыталась прижиться в кабинете Лёвы, но тот непрерывно говорил по телефону, да так говорил, что хотелось поскорее дать ему валерьянки. После Лёвы её приютил Виталик, но он постоянно требовал реакции на любые свои действия. «Смотри, как я здорово шрифт поменял! Ну, иди сюда, зацени!» — то и дело восклицал он. Или просто ни с того ни с сего врубал музыку и начинал подпевать. Сёстры Гусевы отказались пускать к себе посторонних, сославшись на то, что у них не просто кабинет, а режимный объект, а у Шурика с Денисом было так тесно, что третий стол не удалось втиснуть, как ни пытались.

Сидя дома, Маша постепенно отдалялась от остальных мунгов. И хотя в любой момент она могла приехать к ним — ко всеобщей искренней радости, она уже почти не принимала участия в исполнении желаний. Теперь у неё были друзья, такие, о которых она и мечтать не смела, но этим друзьям нравилось вместе работать, а ей хотелось с ними вместе отдыхать. Мать права: вечно у неё всё не как у людей!

Она нашла нужный дом, потянула за позеленевшую медную ручку, прекрасно дополняющую массив дуба… определённо пора отдохнуть от книг по интерьерному дизайну… и осторожно проскользнула в помещение.

Повсюду были стеллажи с книгами, книжные шкафы и полки. Маша вдохнула запах старых фолиантов, шагнула ему навстречу — и упёрлась в стремянку, преграждавшую путь. Откуда-то сверху послышалось старческое покашливание.

— Вам помочь? — крикнула Маша. Но полки словно поглотили её голос — крик превратился в шепот. Впрочем, наверху услышали.

— Изволь, — был ответ. — Очень обяжешь меня. Принимай книги, да смотри не клади на пол!

Маша подошла к стремянке, поднялась на несколько ступеней. Сверху, из темноты, словно из небесного облака, высунулась морщинистая рука, крепко державшая старинный том. Маша проворно спустилась вниз, отыскала на ближайшей полке свободный уголок и положила книгу туда. Потом поднялась за новой. Сделала девять или одиннадцать ходок, приноровилась, придумала, как рационализировать работу, и присмотрела свободное место на соседнем стеллаже.

— Всё, хватит, я спускаюсь! — сообщили сверху. Сначала появились коричневые ботинки на высоких каблуках. Потом — несколько мешковато сидящие брюки, потом — табачного цвета сюртук, и наконец перед гостьей предстал седовласый владелец лавки.

Маша придержала стремянку, хотела подать старику руку, но он отрицательно мотнул головой и спустился самостоятельно.

— Бери книг сколько сможешь и тащи на прилавок, а я лестницу унесу, — скомандовал он. Маша привычно повиновалась.

Книги были тёплые и чуть шершавые, как морская галька. Когда хозяин вернулся, задание было выполнено.

— Реставрировать буду, — сказал он, открыл первый том, провёл пальцем по форзацу, поцокал языком, обнаружив ему одному видимый изъян.

Время словно застыло здесь, пространство было не властно над этим помещением. Букинистическая лавка могла находиться в любой точке мира, сто лет назад, через двести лет, вчера или завтра.

— Ну, что тебе от меня надо? Тебе же тоже что-то надо? — спросил хозяин, испытующе взглянув на Машу.

— Не знаю. Мне позвонили и сказали, чтоб я была здесь. Наверное, надо вам помочь?

— Я не звонил.

— Не вы. Позвонил Костя… Вы его, наверное, не знаете. Или знаете. Я так поняла, что все наши к вам сегодня зайдут. И станут богатым и знаменитыми… — совсем смешалась гостья. — Нет, я всё не так поняла, наверное.

— Ах, все ваши, — ухмыльнулся старик. — Так тебе точно ничего от меня не надо?

— Нет… может быть… а разрешите зайти за прилавок? Одним глазком взглянуть оттуда. Я ничего не трону, обещаю!

— Думаешь, отсюда вид какой-то особенный? Ну, ступай сюда.

Старик открыл дверцу и впустил её к себе.

Маша осторожно шагнула на его территорию, огляделась. Под прилавком, в малых и больших ячейках, лежало, пылилось, хранилось множество посторонних предметов. Грязные тарелки стояли стопкой. Скомканные старые газеты занимали большой отсек. И всё было покрыто даже не пылью, а какой-то копотью, словно хозяин, наводя порядок в помещении, тщательно избегал этих мест.

Маша попробовала не смотреть туда, а взглянуть на книжные полки, на всё окружающее её богатство — и не смогла отвлечься. Заметила чугунную сковородку с остатками пригоревшей картошки, рядом с ней — грязный носок.

— Вам хоть кто-нибудь помогает с уборкой? — не выдержала она. — Знаете, у нас дома был такой человек — называется Космомакс. Он так ловко наводит порядок. Ему ничего не стоит…

— Так тебе точно ничего не надо от меня? — Хозяин интонационно выделил «тебе» и «от меня».

Маша пожала плечами.

— Тогда, если хочешь, можешь помыть посуду. Я это дело не люблю, — капризным тоном сказал старик. — Свернёшь за тот шкаф, там будет стена. Иди вдоль неё, дойдёшь до двери. Толкни дверь ногой, да не пинай, толкни легонько. Слева будут удобства. Там раковина, и даже есть хозяйственное мыло.

Маша взглянула на чугунную сковородку — одним мылом тут не управишься. Но, раз уж предложила помощь, отступать некуда. Она осторожно поставила тарелки одну на другую. Водрузила их на сковородку.

— А обещала ничего не трогать! — припомнил её слова старик. — Современные девушки держат слово не более двух минут. Так и запишем.

Записывать он ничего не стал, и Маша поняла, что хозяин шутит. И ещё поняла, что ему стало как будто легче в её обществе.

Осторожно шагая с пирамидой тарелок, она свернула за шкаф, прошла вдоль стены, толкнула дверь и по журчанию воды определила, где находятся «удобства». Помимо хозяйственного мыла на полке возле раковины обнаружились три бутылочки с гелем для мытья посуды, губка, щётка и скребок. А ещё — целая груда грязных тарелок, ложек, кастрюлек, плошек. Маша не смогла рассердиться на хитроумного деда: должно быть, нелегко одинокому старику самому управляться с целым магазином, да ещё и следить за хозяйством! Она принялась за дело. Вода уютно журчала, и никакие звуки с улицы или из лавки не доносились сюда.

Тут же позабыв про Машу, букинист снова поцокал языком, понюхал форзац, приложил к нему ухо. Так он стоял, должно быть, минут десять, словно книга тихим голосом жаловалась ему на здоровье, а он опасался её перебить.

За окном с визгом притормозил автомобиль. Раздались весёлые голоса, потом подъехал второй. Входная дверь грохнула — это сёстры Гусевы первыми ворвались в помещение и, крадучись, двинулись среди книжных полок, разыскивая противника. За ними — уже без звуковых эффектов — вошли остальные мунги. Впереди шагали Гумир и Константин Петрович. Последним брёл Виталик, вяло размахивая, как белым флагом, злополучной вышитой салфеткой.

Старик выделил глазами тех, кто уже был у него, потом внимательно взглянул на незнакомцев, кивнул, как бы говоря «Ну, я так и думал».

Гости надели бахилы (для этого сёстрам Гусевым пришлось крадучись вернуться по своим следам обратно к входной двери) и стали один за одним пробираться к прилавку.

Букинист аккуратно отложил книгу в сторону.

— Ну что, принесли мне ещё невыполнимых желаний? — весело спросил он у Цианида.

— Принесли немножко, — ответил тот. И замер. Откуда хозяин знает про невыполнимые желания?

Постепенно смысл фразы дошел и до остальных — до всех, кроме Гумира. Эта информация не была необходима ему для работы или выживания, поэтому его совершенный мозг просто не стал её обрабатывать.

— Узнали мой секрет и решили этим воспользоваться? — продолжал старик, убедившись в том, что до гостей дошел смысл сказанного. — Молодцы. Поздравляю. Воспользовались. А вы не подумали о том, что программой предусмотрена возможность взлома? А она предусмотрена. Я повторил своё «верю» сколько-то раз подряд — и вспомнил обо всём, о чём так хорошо и крепко позабыл.

— Мне кажется, праздник отменяется, — вполголоса сказал Константин Петрович. — Как хорошо, что Маша опаздывает. Кто там ближе всех к выходу? Виталик? Ну-ка запри входную дверь

— Стоять! — приказал хозяин. — Ваша подруга была здесь. Она единственная из всех вас, единственная, подумала о том, что нужно мне! Увидела во мне человека, а не игровой автомат! И предложила старику свою помощь!

— Где она? — шагнул вперёд Константин Петрович.

— В безопасности. Чего не скажешь о вас. Я сначала подумал, что незачем мне с вами разговаривать. Обрушу на вас стеллаж, скажу, что несчастный случай. Всех — разом. Мне не интересны ваши отговорки. Но потом пришла она, и я подумал — а что, если среди остальных тоже найдётся живая человеческая душа?

Букинист с ног до головы оглядел Лёву и сестёр Гусевых, покачал головой, задержался на Наташе, снова покачал головой, очень долго разглядывал Шурика, потом перевёл взгляд на Дениса.

— Не нравитесь вы мне. Маша — славная, а вы… нет, не нравитесь.

Старик сдвинул книги, расчищая место на прилавке и словно ожидая оправданий.

— Это я во всём виноват, — нарушил молчание Гумир. — Я вас хакнул. Меня наказывайте.

— А ты тут зачем? Ты — орудие взлома, но никак не его виновник. Можешь идти куда пожелаешь. Потом заходи ко мне, недельки через две, когда я снова всё забуду. Поговорим. Только снова взламывать не вздумай! Тогда не пощажу.

— Не пойду я никуда! Я вам не собачка.

— Я поддерживаю, — ледяным голосом произнёс Цианид. — Возвращайся в офис. Приказ начальства. И передай Даниилу Юрьевичу, что мы… в данный момент мы не можем исполнять свои служебные обязанности.

— Кстати, да, дорогие мои мунги, а что это вы без шефа? — издевательски спросил букинист, — Как же нам быть? Ну, хорош, видно, шеф, раз не пошел со всеми. Ладно. Я не изверг. Оставим шефа на расплод. Ему же придётся набирать новую команду. А ты, взломщик, почему всё ещё здесь? Ступай, ступай! Верю, что через секунду тебя отсюда как ветром сдует.

Узловатый палец указал на Гумира. Тот хотел возразить, но какая-то неведомая сила повернула его лицом к выходу и несколькими пинками выдворила на улицу. Шагая мимо Виталика, Гумир, как шарнирная кукла, протянул руку, взял злополучную вышивку с троянским конём и повязал себе на голову наподобие платка.

Пока остальные с некоторым ужасом наблюдали эту картину, Галина Гусева выхватила из-за пазухи молоток и сделала выпад в сторону застеклённого шкафа с редкими фолиантами. Но, не достигнув цели, словно наткнулась на какое-то препятствие да так и застыла. Марина бросилась к ней на помощь — и тоже попала в ловушку.

— Даже не думайте причинить вред книгам, — прогремел, эхом отразившись от стен, голос хозяина. — Я знаю, вы не боитесь умирать, потому что верите в загробную жизнь. Но смерти вы боитесь. Существует масса способов умертвить человека — постепенно, без спешки, вдумчиво. Чтобы он каждой клеточкой грешного своего тела почувствовал её. Смерть.

Букинист пододвинул к себе один из томов, приготовленных для реставрации.

— Вот, например, что говорил по этому поводу Томас Торквемада…

— Нам кранты, — прошептал Виталик на ухо Шурику. — Старикан может поверить во всё страшное сразу. И оно с нами тут же случится. Вот я предчувствовал, предчувствовал я!

— Иди-ка сюда, моя Кассандра, — поманил его пальцем старик. — Да, да, ты. Возьми пока в углу швабру, да наведи порядок. А то натащили с улицы грязищи. А в пыточной должно быть стерильно — как в операционной.

— Это вам тоже Торквемада сказал? — строптиво спросил Виталик.

— В его время были иные эталоны чистоты, — серьёзно отвечал букинист и указал на Дениса. — А ты, дружок, пойди и закрой жалюзи. Нечего им снаружи за нами подсматривать.

Словно против своей воли, Денис двинулся к окну, а Виталик побрёл в угол.

Старик углубился в изучение мыслей инквизитора Торквемады. А где-то совсем рядом ни о чём не подозревающая Маша азартно драила чугунную сковородку.

В «Фею-кофею» вошла очаровательная старомодная пара. Наверное, лет тридцать назад эти люди были настоящими модниками и неформалами: он в вельветовых клёшах, вельветовом пиджаке и клетчатой рубашке, она — в широкополой грязно-оранжевой шляпе, такого же цвета сапогах на платформе и вязаном пёстром пальто. У него за спиной — гитара, у неё в руках — тортик в круглой картонке.

— Слоник… — осторожно сказала женщина, подёргав за вельветовый рукав, — мне кажется, мы зря торт купили. Это же кафе. Тут же со своим нельзя.

— Да? Но мы родственники! Нам можно! Мы добродушная и щедрая родня из деревни! — отвечал Слоник. — Ты мне лучше скажи, почему мы никогда — ни единого раза — здесь не были?

— Потому что мы из деревни. Родня. Нам далеко.

— Давай-ка так. Всем нашим… Деревенским, значит… Другим родственникам… Расскажем о том, как нам тут понравилось, и будем здесь бардовские слёты устраивать.

— Ты погоди. Мы только что вошли. Надо осмотреться как следует.

Слоник осмотрелся. Потом полез в карман, достал мобильный телефон — совершенно неуместный в руках этого человека из прошлого, — набрал какой-то номер и проворковал в трубку: «Леночка! А мы уже тут!»

— Барбариска, айда столы сдвигать? — повернулся он к своей спутнице.

— Нас же трое! Зачем сдвигать? — опешила та. — И потом, это неприлично! На нас смотрят.

На них действительно поглядывали посетители — с восхищением и даже с некоторой завистью.

— Но сдвигать столы так приятно! Вспомни, как мы тогда в Москве — ночью, в студенческой столовой…

— Слоник, мы не в Москве, и мы не будем сдвигать столы. Мы должны произвести на эту женщину впечатление. И не шокирующее, а хорошее. Ну, ты же умеешь. Давай. А то Костя расстроится. Он и так весь на нервах, худенький совсем стал, в чём душа держится…

— Да у него плечи шире, чем у меня! — попробовал возразить Слоник.

— А ты щупал эти плечи? Всё кожа да косточки! Совсем заморили мальчугана!

— Барбариска, обожди-ка. Этот мальчуган — коммерческий директор, он сам кого хочешь заморит. Помнишь, он рассказывал, как штрафует за опоздания?

— Да это он так… Это он шутит. У него же доброе сердце. И он такой худенький!

Чудесная пара всё ещё топталась посреди зала — он с гитарой, она с тортиком, когда из служебного помещения вышла Елена Васильевна. Она бы, конечно, не стала разводить дипломатию с родителями негодяя, окрутившего её доверчивую дочь (наверняка — ещё большими негодяями!), но вернулась Анна-Лиза. А это — праздник.

— Ну, здрасьте, — неловко улыбнулся Слоник. — А это, так сказать, мы. Костины предки. Родаки. Пэрэнтсы. Черпаки. Шнурки в стакане.

— Слоник, молодец, стоп. Леночка уже поняла, — подёргала его за рукав Барбариска.

Родителей «негодяя» Елена Васильевна представляла себе совсем не такими. Они обменялись осторожными фразами, как бы прощупывая почву. Почву признали годной для взращивания цветов доверия, и переместились за стол. Мимо тенью промелькнул Джордж, убедился в том, что ситуация не требует его вмешательства, и скрылся в соседнем зале. Подбежала официантка и предложила поставить тортик в холодильник, чтобы он не испортился.

— А если мы этот тортик разрежем и тут съедим? Все вместе? И вы угощайтесь тоже! — повернулся Костин отец к молодому человеку с нетбуком, сидевшему поодаль.

Елена Васильевна поджала губы.

— Это очень хороший торт, — поспешно ввернула Барбариска. — Костя сказал, что вы знаете толк в кулинарии, поэтому мы не пошли в соседний магазин, а поехали в «Север» и там выбрали наш любимый «Космонавт».

— Как будто в юность вернулась, — озвучила свои ощущения Елена Васильевна. — У меня когда-то были друзья, как вы. И я, кажется, была такая. А потом стала — другая.

— Ой, Леночка, это мы рядом с вами такие! — доверительным шепотом признался Слоник, и поудобнее разместил гитару на отдельном стуле. — А сегодня утром знаете какие мы были другие? У нас в ванной на той неделе потекла труба. Так ходят, ходят водопроводчики, один другого пьянее, и всё только портят! Я прямо не выдержал, сам всё починил — вроде бы не течёт.

— Вот какой вы молодец! — с плохо скрываемой завистью протянула собеседница.

— Труба не течёт. Но и вода из крана не течёт, — наябедничала Барбариска. — Он воду перекрыл. Хорошо, если только у нас, а не во всём доме.

— Но ведь задача условно решена! Нам надо было, чтобы из трубы не капало!

Официантка тем временем принесла на подносе чайник, три чашки, нож и стопку тарелок, и хотела было разрезать торт, но Костин отец заявил, что это — его привилегия.

Елена Васильевна, как хозяйка, разлила чай. Повисла пауза, теперь следовало перейти к тому, ради чего затевалась эта встреча, — к разговору о детях. Но никто не знал, как подступиться к этой деликатной теме, поэтому пили чай, говорили о погоде, незаметно прикончили «Космонавта» (некоторые посетители поучаствовали в разъедании торта), заказали ещё чаю.

— Ну, давайте споём, чего так сидеть-то? — воскликнул Костин папа. — Ежегодный традиционный осенний съезд крыш прошу считать открытым.

Осторожно снял со стула гитару, проверил настройку. Ударил по струнам.

Немногочисленные посетители взглянули на него с интересом и вернулись к разговорам. Акустика в «Фее-кофее» была удивительная: как будто каждый столик был отделен от соседних стеклянным колпаком, так что звуки доносились едва-едва. Не только чужих разговоров нельзя было услышать — даже разгульные песни, то и дело раздававшиеся то тут, то там, не смущали покой тех, кто ещё в должной мере не разгулялся.

— А я еду, а я еду за туманом! — басил Слоник.

— За туманом и за запахом тайги! — подтягивала Барбариска.

Елена Васильевна разливала чай, оттопырив мизинчик.

— Нет, Леночка, так не годится! — остановился Костин папа. — Что вы такая грустная? Давайте подпевайте, вам же хочется петь. Ну-ка, дайте угадаю, ваша любимая песня — «Старинные часы»? А? Угадал? А я это тоже могу, в порядке исключения.

Спели про часы. Елена Васильевна тихонько подпевала.

— Ну, за Аллу Борисовну. Я, правда, не очень в её творчестве, у меня, как говорится, другие любимые авторы. Помнишь, Барбариска, как в семьдесят каком-то Кукин… царство ему небесное… а я ещё такой говорю ему…

— Ой, да ладно, вспомнишь ещё! На тебя если уж найдёт. — со смехом махнула рукой Костина мать.

Отец легонечко хлопнул ладонью по струнам, наклонился к Елене Васильевне и что-то прошептал ей на ухо. Та не выдержала — засмеялась.

— А вы говорите — барды! — подытожил Слоник, хотя о бардах говорил только он. — Жизнь так коротка, не надо, не надо хмуриться. А то вы как наш сын Костя. Я его называю молодой старичок. В кого он только такой?

— А в кого? — навострила уши Елена Васильевна.

— Да в прапрадеда своего, в купца. Больше не в кого. Тот тоже — выбился в люди и копил, копил, копил. Детей выгодно всех женил. Только младшенький, мой дед, отказался от выгодной женитьбы. И сочетался гражданским браком со своим боевым товарищем Зинаидой. И стал пламенным революционером. Грустно закончилась эта история. А бабушка Зинаида такая красавица была, одна фотография всё же сохранилась… Ну, что было, то было. О чём я? А, да. Сын его, мой отец, значит, напротив, человек смирный, тихий, незаметный. Потому и жив до сих пор. Знаете, он мне в старших классах волосы сам стриг. Сговорится, бывало, с соседями по коммуналке, поймают меня. Они держали — он стриг и приговаривал: «Не выделяйся, Петька, не выделяйся, дольше проживёшь!» А я орал: «Батя, пусти, я всё равно рыжий, куда мне ещё выделяться!» Ну, я раньше был рыжий, пока не полинял. Вот такие у меня были предки. А сам я — человек весёлый, музыкальный. Но, видно, история пошла по кругу. И у нас с Барбариской снова купец народился.

— Значит, Костин сын наверняка революционером станет, — поддержала его жена.

— Революционером? — вздрогнула Елена Васильевна. — Не надо нам революционеров. Надо Маше сказать, чтобы…

— Да успокойтесь вы. До революционеров в пелёнках нашим детям ещё очень далеко. Пусть живут, как живут, — примирительно сказала Костина мать. А отец уже ударил по струнам и затянул «Лето это маленькая жизнь». Елена Васильевна с удивлением поняла, что хорошо знает слова, и начала подпевать — сперва тихо, еле слышно, а потом всё громче и громче.

Дверь распахнулась, и в кафе, отряхивая с одежды капли дождя, ввинтилась съёмочная группа во главе с Порфирием Сигизмундовичем.

— Не то, не то, я вот с порога вижу — не то. Как мы тут эпизод будем снимать? — накинулся он на свою помощницу в кожанке. — Посмотрите на эти унылые бездарные ро…

Он замолчал и прислушался. В этот момент Костин отец, чтобы показать окружающим, какой он модный и современный, решил исполнить частушки из Интернета «Как на Ладожском вокзале». Порфирий Сигизмундович поджал одну ногу, обхватил себя руками за предплечья, склонил голову на бок. Постоял в такой позе. Съёмочная группа переминалась у него за спиной.

— Остаёмся! — решительно сказал гений. — Сдвигайте столы, да поближе к этим цыганам! Шампанского несите, и чтобы всем хватило!

Рядом с Порфирием Сигизмундовичем как бы случайно оказался Джордж.

— Слушай, парень, у вас владелец нормальный? Мне надо бы здесь пару общих планов снять. А бюджет — всё.

— Снимайте. Я владелец, — был ответ.

— Нормальный владелец, — хлопнул его по плечу режиссёр. — На премьеру приглашу! Эй, запишите мне его адрес, я ему личное благодарственное приглашение пришлю. В двух лицах. На два лица. Вот так надо жить! Широко. Я владелец, я разрешаю! А не то что считать копейки. Выгадывать. Экономить на жизни и тратить саму жизнь! Доставайте оборудование, несите, ставьте свет. Вот там и там. Борис здесь? Мне нужен свет, оператор и Борис. Любезные братья и сёстры, уважаемые посетители! У вас есть уникальная возможность принять участие в съёмках фильма. Кто хочет — остаётся на местах. Кто не хочет — милости прошу покинуть площадку.

Его то ли не услышали, то ли предложение устроило всех. Уже не только родители Кости и Маши, но и самые бойкие посетители кафе пели про шашку, которая казаку во степи подруга. Быстро поставили свет, достали камеры. Загримировали Бориса. Порфирий Сигизмундович метался по залу, размахивая незажженной курительной трубкой. Принесли ещё шампанского.

— Жизнь так коротка! — воскликнул режиссёр. — А я трачу её на вас, бездари. Завтра последний день съёмок. Как получится — так получится. Сворачиваемся, быстро монтируем, озвучиваем — и на слёт бардовской песни. Как давно я там не был!

— А вы бывали на бардовских слётах, Порфирий Сигизмундович? — удивилась его помощница.

— Нет. Не бывал. Очень давно. В смысле — никогда! Не перебивай меня, а записывай за мной, через тридцать лет в мемуар тиснешь.

— Почему через тридцать, Порфирий Сигизмундович?

— А раньше я не умру. И не надейтесь, халтурщики! Больше, больше энтузиазма, Борис. Это ты с утра в завязке, а не твой персонаж!

«Вместе весело шагать по просторам!» — пели уже почти все.

Анна-Лиза и Джордж стояли за барной стойкой и словно из вип-ложи наблюдали за этим зрелищным шоу.

— Я потом всё равно сделаю отсюда ногами, — упрямо сказала Анна-Лиза. — Но сегодня я остаюсь.

— Сегодня — это целая жизнь, — ответил Джордж.

Нужный эпизод сняли, и съёмочная группа присоединилась к общему ансамблю. Гитару передавали из рук в руки. Елена Васильевна обнимала за плечи своих новых друзей — Слоника и Барбариску. Час назад они уговорили её ехать автостопом в Европу. «Ты только детям не говори, что мы автостопом, а то они переживать будут!» — заговорщицки шепнула Костина мать. Елена Васильевна пообещала молчать и сказала, что её подруга поможет с визами.

Отпустит же её Джордж в небольшой отпуск! Жизнь слишком короткая и интересная штука, чтобы тратить её на тревоги о Машкиной будущности. Тем более, что тревожиться особо и не о чем. Этот проходимец, её избранник Костя — уж точно не такой чокнутый, как его родители.

Дмитрий Маркин шагал по Невскому — уже миновал Аничков мост, Гостиный Двор и Казанский собор. Он старательно прислушивался к разговорам, но ветер доносил до него только обрывки фраз на иностранных языках. Причём на каких-то экзотических, часто неопознаваемых.

Он шагал, не обращая внимания на то, что с неба постоянно что-то капало, то усиливаясь, то прекращаясь, а зонтик он то ли где-то забыл, то ли надёжно спрятал, но это не беда, ведь у куртки, которую одолжил ему Джордж прекрасный капюшон, закрывающий половину лица. Щегольское пальто — подарок Эрикссона — неплохо смотрится, но в поисковые экспедиции лучше ходить в чём-то более практичном.

Большие и малые Конюшенные, малые и большие Невки проносились мимо. Не стоит там даже и искать ответ на загадку. А вот и Малая Морская. Бывшая Гоголя. Почему-то сразу вспомнилась начальная школа, перемены в стране и целый вихрь переименований. Удивительное коллективное путешествие в пространстве и времени: весь город заснул в Ленинграде, а проснулся уже в Санкт-Петербурге. Потом ещё несколько лет горожане путешествовали районами, проспектами и улицами, и только-только выученные названия надо было переучивать заново. Один старшеклассник-буквоед с разрешения директора школы устраивал младшим обязательные краеведческие экскурсии по переименованным улицам, а потом с пристрастием допрашивал малышню на классном часе.

Димка не ходил на эти экскурсии — предпочитал отстать от толпы орущих одноклассников и бродить в одиночестве по дворам. Но классного часа было не избежать.

И вот однажды наступило возмездие: краевед-зануда велел злостному прогульщику культурных мероприятий подняться с места и рассказать всему классу, что он усвоил из экскурсии по «литературным и бывшим литературным» улицам. Димка помнил только про Горького, у которого отобрали целый проспект, но хотя бы оставили в утешение станцию метро, да про Гоголя, который остался без собственной улицы, тогда как Пушкина и Жуковского такая участь миновала. Но эту, проверенную, информацию он решил приберечь напоследок. А начал он свой доклад с потрясающего откровения: «В 1991 году Кировскому проспекту вернули историческое название — Каменноостровский. В честь Николая Островского. Который был камень, а не мужик.»

Одноклассники грохнули. Потом они даже пытались дразнить будущего шемобора «Каменный Островский» но, отведав его крепких, как булыжники, кулаков, отстали.

И вот теперь, на пересечении Невского проспекта с улицей, некогда совершенно несправедливо отобранной у автора «Мёртвых душ» и «Петербургских повестей», уже большой и умный мальчик Дима зачем-то вспомнил эту давнюю историю. Покачал головой, хотел было идти дальше, но тут его внимание привлёк необычный снаряд, с огромной скоростью несущийся по тротуару. Снаряд всё приближался, и вскоре стало понятно, что это просто человек, который очень быстро перебирает ногами. Человек промчался мимо, завернул на Невский, и, не сбавляя скорости, припустил в сторону Казанского собора. Дмитрий Олегович успел только заметить толстые очки на носу у бегуна, да какую-то вышитую косынку на голове. То был Гумир, силой и волей букиниста отправленный к Даниилу Юрьевичу.

«Это твой родной город. Тут всегда так», — привычно успокоил себя шемобор и в задумчивости свернул на Малую Морскую.

По левую руку шумела какая-то стройка из разряда бесконечных. Из модного кафе выходили сытые, гладкие клерки, откушавшие бизнес-ланча и готовые к новым подвигам на ниве бюрократии. На закрытой будке, в которой починяют обувь, висел клетчатый тетрадный листок, на котором от руки было написано: «Мастер болен».

«Бедный окровавленный Мастер», — почему-то вспомнилось шемобору. Он остановился, достал из кармана куртки одолженный у Джорджа блокнот и записал туда: «Две книжные ассоциации подряд, на М. Морской». Потом перечитал остальные заметки. Бред, бред и бред, ничего не связывает их, никакой зацепки. Так и придётся вечно бродить по городу или сидеть в архивах в поисках решения задачи.

Он прошел ещё немного вперёд. Его внимание привлекла вывеска «Букинистическая лавка». Славная вывеска, вкусная. Оформители использовали буквы того же типа, из каких в Димкином детстве делали вывески «булочная». Аппетитные, как свежие бублики, желтовато-румяные литеры висели над входом. Чуть ниже на деревянной дощечке было выведено название — прописными буквами, местами стёршимися. Следуя правилу, которое он сам для себя установил, — идти вперёд, ко всему прислушиваться и присматриваться, всё примечать и запоминать — Дмитрий Олегович спустился пониже, чтобы разобрать надпись на дощечке, которая была похожа на самодельную мемориальную табличку. Шемобор уже ожидал, что там будет написано что-то вроде «В этой лавке с 12.00 до 13.00 обедает её хозяин». Но там было написано совсем другое.

— «Миргород», — прочитал он. — Мир-город.

Программа, запущенная Эрикссоном, заработала, завертелись колёсики.

«Первая часть вмещает в себя всё. «Мир» вмещает всё. В том числе и город, любой город. «Город» — вторая часть. «Миргород» — целое. Это город, маленький такой городок. Но Петербург, например, больше, чем Миргород. Потому вторая часть, «город» зачастую бывает больше целого, маленького городка «Миргород». Букинистическая лавка. Значит, названа не в честь города, а в честь книги. «Миргород» — так вроде назывался сборник повестей Гоголя. Того самого, у которого улицу отобрали. Ну, хоть лавку оставили, и на том спасибо. А если лавка в честь книги названа, то уж наверняка внутри лавки хотя бы одна книга «Миргород» найдётся. А? Всё сходится, что ли? Нет, ерунда.»

Подумав так, Дмитрий Олегович взялся за дверную ручку. Дверь словно только этого и ждала. В одно крошечное мгновение вместилось сразу несколько событий: шемобор открывает дверь, дверь захлопывается у него за спиной, наподдав ему под зад, он летит вниз, падает на пол…

— Это ещё кто такой? — отразился от стен властный голос.

— Я — Каменный Островский… тьфу ты… Сим-сим, откройся… Простите, упал, все мозги растерял…

— Так собирай их скорее да ступай сюда.

Пытаясь казаться простым, понятным и бесхитростным парнем, гость сделал несколько осторожных шагов в том направлении, откуда раздавался голос. Выйдя из книжного леса на полянку, он увидел прилавок, за прилавком — похожего на колдуна старца, листающего древние фолианты.

— Слушаю вас, — ухмыльнулся колдун. — Огласите цель визита.