Тринадцатая редакция. Модель событий Лукас Ольга

Отец Джорджа был мужчина сухощавый, невысокий (на полголовы ниже собственного сына), энергичный, загорелый и совершенно седой. Седеть он начал лет с двадцати, то есть примерно с того времени, когда стал активно ухаживать за будущей маменькой Джорджа. Он бы поседел и во второй раз — если бы смог — после того, как родной его сын сбежал, продав свой бизнес негодяю Огибину. Впрочем, время расставило всё по местам: совсем недавно по стене многострадального Мутного дома поползли трещины, и градостроительный комитет принял решение о его сносе. Огибин вроде бы рвал на себе волосы и подозревал в диверсиях и терроризме всех жителей города, не исключая стариков и младенцев, но доказать ничего не мог.

Господин Соколов решительно припарковался в двух кварталах от места, указанного в журнале, решительно прошагал эти два квартала до кофейни пешком, не обращая внимания на гололёд и мокрый снег, решительно распахнул дверь, сделал несколько уверенных шагов — и как будто растерял весь свой запас решительности. Это не был упадок сил, он не стал слабее или неувереннее в себе, просто куда-то исчезло желание ткнуть бездельника Жору носом во все его ошибки, чтобы не воображал о себе много. Хотя ошибок было полно. Взять хотя бы название — ну что за детский сад? Нет такого слова в русском языке — «Кофея»! А эта роспись на стенах или, скажем, столики — в серьёзном, солидном заведении всё, конечно, должно выглядеть совсем не так. И совсем нет лепнины и позолоты! В «Квартире самурая» хоть интерьер был побогаче, а здесь что?

Господин Соколов ещё раз окинул взглядом помещение и понял, что в этот самый момент для счастья ему не хватает сущего пустяка: небольшой чашечки кофе и какого-нибудь шоколадного пирожного. Желание было странным, несвоевременным, но легко выполнимым, поэтому он присел за ближайший столик и принялся за изучение меню.

Джордж заметил отца сразу, как только зашёл в Зал капучино. Он сюда совсем не собирался, более того, в этот самый момент на кухне его ждала Елена Васильевна, чтобы обсудить завтрашнее обеденное меню. Но так уж устроен Хозяин Места — он способен прибыть на зов посетителя даже в том случае, если посетитель ещё только раздумывает, как бы этак исхитриться и его позвать.

— Привет, — сказал Джордж, усаживаясь напротив, — Заказ делать будешь?

— Ну, здравствуй, Жора. Я бы выпил чего-нибудь. Есть ведь тут, наверное, ничего нельзя?

— В смысле?

— В смысле — невкусно, наверное?

— Пока что никто не жаловался, — спокойно отвечал Джордж, и представил, как бы отец пообщался на эту тему с Еленой Васильевной.

— Объясни мне тогда, что съедобно. Названия ка кието непонятные. Вот что это такое — «Хиппи-шейк»?

— Любой алкогольный коктейль в специальном двухлитровом бокале. Подаётся с неограниченным количеством трубочек, — ухмыльнулся Джордж.

— Непонятно. Ну а это что?..

Наконец заказ был сделан. Господин Соколов попытался припомнить хотя бы одну из заранее заготовленных воспитательных фраз — Жорика надо поставить на место, а то он уж больно какой-то стал... А какой, кстати? Взрослый? Самостоятельный? Вальяжный? Всех этих качеств раньше ему очень не хватало, и отец частенько его за это шпынял. Раньше — не хватало, а теперь их, кажется, с избытком — так, что ли?

— А хорошо ведь тут, — сам того не ожидая, сказал господин Соколов, когда ему принесли заказ.

— Хорошо, — согласился Джордж. И даже не улыбнулся, чтобы показать, что ему приятна похвала. Как будто ему сообщили о чём-то, само собой разумеющемся. А может быть, так оно и есть?

— Я только одного не понимаю: ты, выходит, пришёл к тому, с чего начинал? Мы же когда твой ресторан затевали — всё обговорили. Там всё было по-твоему. Чего тебе не хватало? Сделал бы такую вот кофеенку, дешевле, проще, и я бы тебе во всём помог.

— То-то и оно, что помог. Понимаешь, каждый сам должен пройти свой эволюционный путь. Одно дерево не может немного порасти вместо другого. Ты пытался прожить за меня мои трудности, но не бывает, чтобы совсем без трудностей. Поэтому трудности всё равно нашли меня — только уже на следующем этапе. И были они гораздо серьёзнее, чем те, которые ты прожил за меня.

— Ничего не понял, если честно. Ты случайно компь ютерными играми, наркотиками, другой ерундой не злоупотребляешь?

— Не злоупотребляю, мне некогда, — ответил Джордж. — Давай ещё раз попробую. Помнишь, ты рассказывал, что, когда ты был маленьким, дедушка хотел сделать тебя великим футболистом.

— А... да. Он сам об этом мечтал, но не сложилось. И тогда он начал загонять в футбол меня. Но я быстро понял, что это не моё.

— И ты стал заниматься тем, к чему были способности у тебя самого, а не у дедушки.

— Ну да. Но отцу я всё равно благодарен.

— Я тебе тоже очень благодарен.

— Что-то незаметно. Сто лет назад вернулся, а домой так и не зашёл. Как это называется?

— Был неправ, — улыбнулся Джордж. Спокойно как-то улыбнулся. Умиротворяюще.

И Соколов-старший подумал, что ему совсем не хочется отсюда уходить. В ближайшие пару часов, например.

— А тут мило. Нет, правда, очень мило. Сам не знал, что такое может быть. А отдельные кабинеты у тебя есть? Я бы приходил сюда отдохнуть.

— Отдельных кабинетов нет, но я для тебя сделаю. У нас тут, в Зале ристретто, как раз есть такой странный треугольный угол — его отгородить, и получится в самый раз.

— Давай, делай, — кивнул господин Соколов. «Хочешь, я тебе денег на это дам?» — хотел было сказать он, но не сказал. И Джордж всё понял: увидел тень этой фразы, отлетевшую в небытие. Отец признал в нём хозяина. Не Хозяина Места — он и понятия не имел о том, что это за зверюшка такая, — а владельца, собственника, взрослого и самостоятельного человека.

— Давай я тебе сейчас золотую клубную карту выпишу, — предложил Джордж. — Только сбегаю на кухню. Елена Васильевна, наверное, уже сильно гневается и потихоньку бьёт посуду.

— Кто такая эта Елене Васильевна?

— Это наша фея. Кофейного очага.

— Гневается и бьёт посуду? Не очень похоже на фею.

— Почему же?

— Злая какая-то фея получается. И глупая. Посуда-то чем провинилась?

— Главное, что она — фея. А добрая или злая, глупая или умная — в названии это не указано.

— Убедил. А карту ты всё же мне выпиши не золотую, а такую, которую положено после первого посещения. Мне поблажек не надо. Я сам на золотую накоплю.

— Мне тоже не надо поблажек, — серьёзно ответил Джордж.

— Не надо — так не надо. А у тебя тут, похоже, мобильный не ловится? Мне что-то не звонит никто, ну вот и хорошо, кому надо — те дозвонятся.

— Тут всё ловится. Просто если тебе не хочется, чтобы трезвонили, то звонков и не будет.

— Запишем в загадки следствия, — пожал плечами отец. — Ну ладно, я смотрю, ты сидишь как на иголках. Если дела — то иди себе по делам, а я и без тебя посижу. Только если не зайдёшь на этой неделе домой — я мать сюда приведу. И мы тут жить поселимся. А это, кажется, не входит в твои планы, по глазам вижу.

— Не входит, — вежливо улыбнулся Джордж, — спасибо за приглашение.

— «Спасибо за приглашение» — сказал он, и пропал ещё на два года. Свинтус ты всё-таки, — не удержался отец. — Отсюда до моей работы — пятнадцать минут, если в пробках не стоять. А до дома родительского можно и пешком прогуляться — ноги длинные. Что, такой занятой?

— Я не занятой, — признался Джордж, — я трусливый.

— Тогда вдвойне непонятно. Я тоже трусливый, — ответил отец, — поэтому если меня пугает какая-то ситуация, то уж я стараюсь разрешить её поскорее. Чем сидеть и бояться неизвестно чего — встал, разобрался, и уже не страшно. Страшно — когда ты об этом думаешь. А когда решаешь проблемы — тут не до страхов.

— Я не такой, как ты. Мне проще подождать, пока ситуация сама собой разрешится. Как вот сейчас.

— Сейчас она разрешилась, потому что мне ждать надоело. Да, ты не такой, как я. И таких, как я, — мало. Остальные тоже предпочитают отсиживаться. А ты никогда не сможешь победить страх, пока от него прячешься.

— Сто раз уже слышал это! Выйди в чисто поле, сразись со своим страхом — и победи его в честном бою. Всё это чушь. Я уже несколько раз выходил, сражался — и всякий раз проигрывал. Так что извини, для меня это правило не работает.

— А тебе никто и не обещал победу в первом раунде. Страх — не тот противник, от встречи с которым надо уклоняться.

— Это почему же?

— Он слабее тебя. Он зависит от тебя. Ты его придумал, и он существует только до тех пор, пока существуешь ты.

— Вот-вот. До самой смерти он будет на мне паразитировать.

— Ещё как будет. Если ты его однажды не победишь. Выйдешь с ним на очередной безнадёжный бой — и неожиданно победишь.

— Хорошо, папа. А теперь мне всё-таки пора заняться делом, — решительно поднялся с места Джордж.

— Посиди, — вернул его на место властный родительский взгляд. — Мы могли дать тебе всё. Всё, что пожелаешь. Почему ты сбежал, неблагодарный? Чего тебе не хватало?

— Вы уже дали мне больше, чем я могу пожелать. Вы дали мне жизнь.

— Ну, смотри не просри её так же, как ты просрал ресторан, — усмехнулся отец и как будто расслабился, отключил на время харизму, позволив сыну встать из-за стола.

Голова у Джорджа кружилась — но этот раунд был, как минимум, не проигран. Он продержался до финального гонга: не упал и не сдался, как раньше.

Когда он наконец-то добрался до кухни, ожидая, что на его голову обрушатся громы, молнии и грязные тарелки, Елена Васильевна и не думала сердиться. Она сюсюкала и причмокивала в телефонную трубку так, словно внутри её сотового телефона находился капризный малютка-вурдалак, которого следовало как можно скорее укачать, а то как бы чего не вышло.

— Да, Машенька, хорошо, передам. Он сегодня вечером зайдёт. Целую тебя, моя красавица! Звони почаще!

Ага, это она с дочерью разговаривает. Сила непонимания между детьми и родителями обратно пропорциональна расстоянию, которое их разделяет.

— Извините, я задержался, — сдержанно сказал Джордж.

— Видела, видела, — закивала Елена Васильевна. Я тебя по всем подсобкам, по всем залам искала. Зашла в Капучино — смотрю, сам Соколов к нам заявился. Ты такой крутой, что с самим Соколовым на «ты»? И молчал? Он же озолотить нас может.

— Может. Но не озолотит, — решительно сказал Джордж.

— Ты попытайся всё же. Ну, вотрись в доверие, ты же можешь, когда хочешь. Ты скромный, интеллигентный, это многих подкупает. Ему точно понравится — он такой индюк, как все мужики.

— Мне не нужно подкупать господина Соколова. Я его уже достаточно подкупил тем, что у него родился.

Елена Васильевна замерла, пробуя на вкус эту информацию, и, решив узнать прочие подробности в другой раз, переменила тему:

— Кстати, моя Машенька из Парижа докладывает...

Машенька?! Эта бледная, заморенная девица, сбежавшая от родительской любви во Францию?

— Сначала обсудим меню, — спокойно произнёс Джордж. — О Машеньке — во вторую очередь.

Поговорив по телефону со своей уважаемой маман, Маша допила остывший кофе и только после этого решительно отвергла план ослепления Константина Петровича — уж слишком у него красивые глаза! Это становится понятно, когда он снимает очки, чтобы протереть стёкла специальной салфеткой. Кстати, очки. Если каким-то образом похитить их и спрятать, то можно без опаски любоваться строгим коммерческим директором Тринадцатой редакции.

Маша посмотрела на часы: Жан, скорее всего, помчится сразу на работу, ну а ей придётся немного посидеть тут — для того, чтобы идти пешком, времени уже слишком мало, а на метро она доедет до места слишком быстро.

Начинался новый день, в бар заходили посетители — парами, по одному и целыми компаниями, но никто не был одинок — это было видно по глазам. Даже вон тот миниатюрный латиноамериканец в огромных очках-велосипедах, даже он кого-то ждёт: посматривает на часы и всем телом выражает недовольство по поводу опоздания своего друга.

Вот и сбылась Машина детская мечта: её заперли дома, вернее, даже не дома, а в волшебном городе её мечты, только никто почему-то не кричит под окном: «Маша! Выходи гулять!»

Права была мать — куда бы ты ни уехала одна, ты везде будешь одна. Одиночество — верный и навязчивый спутник, ему не нужны визы и авиабилеты, оно нетребовательно к пище и месту проживания. Порою одиночество может отстать на несколько часов, и тогда, оказавшись на новом месте, ты думаешь, что избавилась от него. Но оно всё равно догонит. А иногда оно опережает тебя — и тогда, едва приехав в незнакомый город, ты хочешь поскорее убежать куда-нибудь ещё, туда, где у одиночества нет никаких шансов.

Каждый вечер Маша мерила шагами Париж, примеряла его, как платье. Вроде бы шили на неё, но фасон совсем не тот.

«Ах, наконец-то! А я уж заждался!» — жестами изобразил латино-америкенец в огромных очках. Маша без особого интереса поглядела в сторону входа. Ну конечно, кто бы мог сомневаться! Мсье Клодель собственной персоной, прощается с каким-то крупным и очень загорелым парнем. Потом этот невозможный, неугомонный Жан окидывает взглядом клуб, улыбается всем вместе и каждому по отдельности одной из своих самых сладких улыбочек, делает Маше приглашающий жест и удаляется, прекрасно зная, что она последует за ним.

— Давай-ка поднажмём и доберёмся до нашей богадельни на своих двоих, — бодро предложил Жан, после того, как они вышли на улицу и расцеловались. — У моей малышки со вчерашнего вечера плохое настроение: что-то с двигателем, — и я отправил её на профилактический осмотр. Извини, если тебе пришлось немного поскучать — никак не мог отменить встречу!

— Здорово, что у тебя всё так легко и хорошо с личной жизнью, — улыбнулась Маша, шагая рядом с ним по тротуару.

— У меня? Легко? — Жан приостановился и воздел руки к небу — хорошо хоть на колени не бухнулся для пущей убедительности. — Да я переживаю величайшую драму в своей личной истории. Ты не представляешь, как глубоко ранено моё сердце! Зачем только я придумал моделей plus-size?

— Это ты их придумал? А зачем?

— Затем, чтобы одну красивую, но пухловатую девчонку взяли в фотомодели, как она и мечтала.

— Ну и как, взяли?

— Взяли. Миллионы зашибает. Парня у меня увела, зараза!

— Надо же, а вы так мило улыбались друг другу.

— С кем?

— С парнем, с которым вы зашли в бар.

— А при чём тут он вообще? — выпучил глаза Жан. — Он хранит трогательную верность этому своему... Лопесу... или Родригесу... Словом, одному учёному стрекозиному муравью из Южной Америки.

— Мне сказали, что ты занят... — промямлила Маша. — Что вышел с каким-то парнем.

— И ты подумала — конечно, чем ещё могут заниматься два парня, один из которых, без сомнения, гей? Они наверняка закрылись в кабинке туалета и предаются плотским утехам! — на всю улицу прокричал Жан, а затем продолжал, понизив голос и даже выставив защиту: — Не представляешь, как сильно я сейчас тебя разочарую. Это был носитель. Та-дам! Жан Клодель работал, не покладая ума, и теперь он точно знает, чего хочет этот бедолага! И хочет он — не меня!

Маша смутилась. Ей казалось непостижимым умение Жана всё успевать — на его фоне она выглядела бледно и жалко.

— Ну прости, прости меня, испорченную девочку, — преувеличенно жалобным тоном попросила она.

— О чём разговор, дорогая. Делать мне больше нечего, как держать на тебя зло. Лучше расскажи, что без меня творилось. Заметила что-нибудь необычное?

— Нет. Ну, разве что наш чудесный бармен выглядел не таким усталым, как обычно.

— А... ну ещё бы, — самодовольно ухмыльнулся Жан, — ведь я научил его расслабляться. Это же такая классная выдумка — ощущать изнутри своё собственное тело! С тех пор как ты мне про это рассказала, я вообще забыл о том, что такое усталость!

— Что? Ты рассказал об этом совершенно чужому человеку?

— Ну, не такой уж он мне и чужой, — облизнулся Жан.

— Не имеет значения, что у вас с ним было! Это же секретное знание! Специальная техника, доступная только тем, кто держит защиту. Может быть, ты только и делаешь, что рассказываешь направо и налево о том, чему я тебя учу? Тогда защита тебе совсем не нужна!

Жан ничуть не обиделся и даже не смутился.

— Я умею хранить в тайне то, что должно оставаться тайной, — вполне серьёзно сказал он. — Но скрывать то, что может послужить на благо людям, или выдавать им это в обмен на соответствующий договор пристало скорее шемоборам!

— Ты делаешь успехи, — вздохнула Маша. — Мне кажется, я очень глупо выгляжу, когда пытаюсь тебя чему-то учить.

— Ты выглядишь умнее меня, как минимум. Ведь это ты учишь меня, а не наоборот. А сам я глупо выглядеть не могу ни при каких условиях. Следовательно?

— Следовательно, и я не выгляжу глупо, — улыбнулась Маша. — Мне уже сказали сегодня, что я не глупая, а просто дура. И это, к сожалению, правда. Я очень хотела попасть в Париж, мне казалось, что в этом волшебном, сказочном городе я сама стану волшебной и сказочной. Но оказалось, что настоящий Париж остался у меня дома.

— А здесь тогда что же? — опешил Жан.

— Здесь? Просто хороший, красивый, но абсолютно чужой город.

— Знаешь, ты сама виновата. Не следовало называть воздушный замок своей мечты в честь моего города. Париж — это Париж, не надо придумывать ему другую биографию. Сочини себе какой-нибудь Волшебный Шармань — так будет честнее.

— Честнее будет, если я вернусь домой. Но я не могу .

— Всё ты можешь. Сама же сказала, что я делаю успехи. Хорошо бы ещё пригласить сюда с показательными выступлениями твоего Пьера Константина. Может быть, я тоже смогу кое-чему научить его. Не надо так смотреть, я шучу, ты же знаешь, я у друзей возлюбленных не увожу, даже если возлюбленным этого очень хочется.

— Он не приедет. Да и ты не потянешь две должности сразу.

— Я и не собираюсь. Чуть только я стану тем, кем стану, — и место Техника займёт один милый и сообразительный мальчик.

— Будешь создавать в нашей ячейке гей-лобби?

— Дорогая, объясни же мне скорее, почему у тебя, а не у меня все мысли только об этом? Я насчёт этого парня, кстати, даже не уверен. Может быть, он просто... А... не важно. Будем создавать лобби нормальных, весёлых и сообразительных людей — а то с этими пыльными самодовольными тюфяками я сам скоро мхом порасту!

Виталик написал Веронике SMS и, зажмурившись, отправил. Только одно предложение, которое он обдумывал, писал и переписывал минут пять: «Соскучился по вам и по вашему варенью. Какие у вас планы на вечер?» И всё, отложил телефон в сторону, знать его не желает. Ну подумаешь, SMS. Да вот. Ну и что же. Ну и всё.

Прошла минута. Ещё одна. И ещё. И ещё, наверное, десять или двадцать таких же точно минут или, возможно, целая огромная неприветливая вечность. Телефон помалкивал где-то поодаль. Куда же он его положил? В ящик стола? На шкаф? В карман? Неважно. Не надо искать — сам найдётся, когда будет нужно. Когда будет нужен. Когда он ей будет нужен. То есть никогда. И это, кстати, нормально. Да, да, нормально, улыбаемся вот так, ага, хорошо, бодрость духа — залог хорошего самочувствия. Нормально, если один человек пишет SMS, а другой — не отвечает. У него, вероятно, дела. А ещё он, вероятно, знать не хочет этого назойливого SMS-кописца.

Вообще-то надо работать, но можно сперва проверить электронную почту, почта, да, отличная отговорка, замечательный способ нырнуть в другую реальность и не выныривать, пока не придёт ответная SMS, или никогда не выныривать, если её, как уже можно было догадаться, ждать не следует.

Письма и комментарии, приветы и обрывки разговоров — все эти люди так любят его, по-настоящему, как родного, просто удивительно, как такое возможно? Чтобы одного человека так любили и ждали — в разных городах, в разных домах, в разных сердцах, — но только в одном доме, в одном сердце была тишина?

Звонок телефона — взрыв тысячи адреналиновых бомбочек где-то рядом с диафрагмой, взрыв, который сменяет ватное безмолвие, — работа не останавливается, даже если остановилось сердце.

Благословенны будьте, сёстры Гусевы, и ваше умение сбить любые, даже вшитые в программу, настройки. Два часа кропотливого и бесполезного труда, прогулка в подвал к Гумиру, пятиминутная беседа с этим светочем компьютерной мысли — и всё снова работает, снова налажено. И — самое главное — как-то худобедно работает сердце и даже вроде бы голова несчастного Техника.

Телефон, который всё это время лежал на его рабочем столе, мигает пиктограммой с изображением письма. Вам письмо, гражданин. Прочитать? Или ну его — опять какой-нибудь спам, или приглашение на вечер, или, или, или...

«Извините, Виталий, я была на совещании. Сегодня вечером у меня нет никаких планов, заходите на чай, только не слишком поздно», — писала Вероника.

И овсяный кисель, именуемый реальностью, вновь превратился в крепкий алкогольный коктейль, от которого не бывает похмелья.

Одно из неписаных правил мунгов и шемоборов гласит: ты можешь относиться к носителю как к человеку, но ты не должен видеть в нём личность. Звучит как абсурдное утверждение какого-нибудь мизантропа-людоеда — для тех, кто ещё не столкнулся с проблемой лицом к лицу. Шурику до сих пор как-то удавалось балансировать на краю: он понимал носителей, он чувствовал их проблемы и видел желания, но при этом отчётливо сознавал, что «работает с желанием носителя». Не Светы, Пети, Капитолины или даже Амнезины, а носителя. Теперь что-то дало сбой. «Алику нужно сказать... но я не могу так с Аликом». Был бы хоть Денис поблизости — уж он бы посоветовал чтонибудь, так нет, Константин Петрович отправил его вместо себя на какую-то особо скучную и бесполезную встречу. Как нарочно!

Шурик машинально ответил на пару комментариев в ЖЖ и углубился в чтение ленты. Переходя от ссылки к ссылке, он забрёл даже на один из некогда любимых сайтов — «Музей четырёх стихий». Оказалось, что музей, несколько лет существовавший только в Сети, очень скоро обретёт реальный физический адрес.

Этот музей придумали энтузиасты, которые регулярно пополняли сайт интересной информацией, прямо или косвенно касающейся воды, огня, земли и воздуха Из свежих записей на форуме в новой теме «Музей в оффлайне» Шурик понял, что ребята нашли инвестора и даже сняли помещение. Каждой стихии отводился небольшой зал. Все залы были связаны друг с другом сквозными арками, а на выходе посетителей поджидал небольшой магазин «стихийных» сувениров, по большей части рукодельных. Вот только зал, посвящённый огню, выглядел пока бедновато: ну в самом деле, не костёр же в нём разводить. А одной инсталляции «очаг папы Карло за секунду до того, как Буратино проткнёт его носом» было явно недостаточно.

«По уму, тут надо средства для добычи огня по стенам развесить», — писал на форуме один из организаторов.

«Кремень-кресало-зажигалка „Зиппо“? Кстати, зажигалок у нас в ассортименте магазина пока нет, и непонятно почему», — отвечал другой.

«Главное средство для добычи огня — это спички. Спичечные домики к стенам прибить? Тупняк! Надо народ поспрашивать», — сетовал третий.

Спички, ну конечно же. Коллекция спичечных коробков, которую — Алик сам говорил — было бы правильно и разумно повесить на стену, а не держать в ящиках стола. Только все стены в их доме заняты пожелтевшими от времени афишами и плакатами, приглашающими на концерты с участием мальчика, говорящего басом.

Шурик в глаза не видел ребят, придумавших «Музей четырёх стихий», хотя многих знал по никам. Зарегистрировавшись на форуме (давно ведь собирался!), он довольно быстро убедил их в том, что лучшим украшением зала Огня станет коллекция спичечных коробков. А для того, чтобы эти коробки просто так не висели, к ним в качестве экскурсовода надо приставить знатока и специалиста — коллекционера этих самых коробков.

Теперь оставалось самое главное — уговорить носителя.

Ещё вчера Шурика удивило и даже обидело отношение Алика к сладостям. «Было бы ради чего жертвовать зубами», — бросил он презрительно. Желание желанием, но Алик обязан понять, что сладость сладости рознь и те пирожки с яблоками, которыми в детстве потчевала его бабушка, не единственная радость сладкоежки.

Заслуживающие доверия люди уже не раз писали про какую-то «Фею-кофею», поэтому Шурик решил рискнуть и назначил Алику встречу в незнакомом заведении.

Естественно, он заблудился, плутал по окрестным дворам. И естественно, Алику пришлось дожидаться его в главном зале.

— Прости, извини, я задержался, — задыхаясь, выпалил Шурик, пытаясь снять куртку, не снимая сумку. Запутался, но взял себя в руки и справился с управлением.

— Я не скучал. Тут кино интересное, — сказал Алик, кивая на плазменную панель напротив.

Это было личное изобретение Джорджа, и изобретению было всего два дня. На экране вместо лишённых звука (а вместе с ним и смысла) видеоклипов, мультфильмов или показов мод транслировалось расписание прибытия блюд — совсем как в аэропорту или на вокзале.

Чудо-кондитер Павел готовил и выдавал сладости под настроение, в этом была особая фишка заведения, и теперь, благодаря расписанию, все точно знали, что нового появилось, что уже закончилось и даже что ожидается к прибытию (готовится в этот самый момент). Завсегдатаи уже затеяли соревнование: они сидели за барной стойкой и, не отрывая глаз от «Расписания прибытия блюд», ждали чего-нибудь «этакого», чтобы успеть заказать его вперёд остальных.

— Выбрал уже что-нибудь? — поинтересовался Шурик .

— Нет. Я же в этом не разбираюсь, — помотал головой Алик.

— Тогда закажи, пожалуйста, профитроли. Я бы и сам их взял, но твой зубодёр вчера сказал, что надо бы на какое-то время воздержаться от сладкого. К тому же он засунул мне в дырку от зубика такое горькое лекарство, что как-то глупо пытаться его подсластить. Так что я буду смотреть, как ты ешь, и радоваться.

— А не завидовать? — хмыкнул Алик. Шурик ничего ему не ответил. Он наконец-то повесил свою куртку на спинку стула и уселся за стол.

Когда Алику принесли профитроли и он, с видом утомлённого гастрономическими изысками аристократа, принялся их небрежно поедать, Шурику захотелось зубами вцепиться ему в горло.

— Не смотри на меня так. Пройдёт каких-то три дня, и ты снова, как прежде, будешь лакомиться этой приторной отравой. Правда, хватит хмурить брови. На тебя не похоже. Я-то думал, что ты — самый весёлый и беззаботный человек в мире.

— Я и есть весёлый и беззаботный, но часто об этом забываю и тогда превращаюсь в печального и задумчивого, — признался Шурик.

— Это потому, что ты слишком уж беззаботный. О себе надо немного заботиться. Особенно — о своём настроении. Печальным быть легко: не надо прикладывать к этому вообще никаких усилий, грусти себе, как грустится.

— Да мне ни к чему их прикладывать не надо. Я могу менять своё настроение безо всяких усилий. Главное — помнить о том, какой я на самом деле

— Так ведь для того, чтобы помнить, какой ты на самом деле, как раз и приходится прикладывать больше всего усилий.

— А ты на самом деле какой?

— Я? Серьёзный и рассудительный мальчик, говорящий басом. Но обычно я помню только последний пункт. Про говорение басом. Ну и про то, что я мальчик конечно же.

— А кем ты, мальчик, хочешь стать, когда вырастешь?

— Да кем угодно. Но чтобы обо мне снова заговорили.

— Да неправда. Не хочешь ты этого.

— Если такой умный, то скажи, чего я хочу.

— Этого я не знаю. Может, ты всё-таки подумаешь. Ну, мечтаешь ты о чём-нибудь? В цирке, может быть, хочешь выступать?

— Нет, это опять то же самое — арена, свет прожекторов, я выхожу и представляю. Я вообще-то чертёжником хотел бы стать или конструктором.

— И что тебе мешает?

— Ну, мама говорит, что я глаза испорчу. А папа — что это не престижно и с такой работой я их в старости точно не прокормлю. И потом, ты представь себе. Сижу я в этом конструкторском бюро. А люди меня узнают и перешёптываются: смотри, это тот, который... Точно! Я его раньше по телевизору видел! А теперь он среди нас! Надо же, как он опустился!

— С трудом представляю себе такой разговор. Заниматься любимым делом — значит опуститься?

— Спуститься на одну ступеньку ниже — значит опуститься.

— На ступеньку относительно чего? Сейчас тебе некуда спускаться. Ты под лестницей сидишь! — в сердцах воскликнул Шурик. — Сидишь и всего боишься.

— Ты можешь предложить мне достойный выход из-под лестницы?

Ну наконец-то! Шурик, как мог, расписал Алику «Музей четырёх стихий». Ведь совсем необязательно — уверял он — сразу уезжать от родителей. Для начала можно просто пореже бывать дома. А этому очень способствуют дела, дела и ещё раз дела. Продать музею коллекцию спичечных коробков и на вырученные деньги пойти учиться на чертёжника. А на карманные расходы зарабатывать экскурсиями. Их ведь надо будет проводить вечерами и по выходным — когда никакой учёбы нет.

— А если однокурсники меня узнают? — завёл старую песню Алик.

— Да не узнают они тебя, они родились все после того, как у тебя уже сломался голос! — в сердцах брякнул Шурик.

— А преподаватели? — Алик покачал головой и уткнулся в профитроли.

«Если ты с порога не заявишь, кто ты таков, им это и в голову не придёт», — подумал Шурик, но промолчал. Всё-таки Алик оказался в большей степени человеком, чем личностью.

Он был умнее, может быть, гораздо умнее Шурика — и прекрасно осознавал это. И вот сейчас это осознание собственного превосходства мешало ему прислушаться к собеседнику. В самом деле, что глупый может сказать умному? Ну, глупость какую-нибудь смешную. А если смеяться не хочется? Тогда глупому следует замолчать.

Это было такой вопиющей глупостью, что Шурик даже не обижался — скорее, он испытывал досаду. Он уже почти поверил в то, что с Аликом удастся разговаривать на равных — но нет, его придётся как-то подтягивать до своего уровня.

«Заходите на чай, только не слишком поздно. Только не слишком поздно. Не слишком поздно. Не поздно», — мысленно повторял Виталик.

Не слишком поздно — это во сколько? Не позже шести утра? Но шесть утра сегодня уже было, а следующие шесть утра наступят только завтра. Не позже восьми вечера? А что, если это уже поздно? А как узнать, во сколько надо? Позвонить и уточнить? А вдруг она рассердится и отменит своё приглашение?

По коридору с рёвом пронёсся Лёва. Туда и обратно. Потом — судя по звукам — он врезался во что-то твёрдое и непреклонное. Вероятнее всего, в Константина Петровича, вышедшего из своего кабинета на шум.

Видимо, он задал Лёве какой-то вопрос, потому что коридор огласил вопль раненого тролля:

— Потому что! Потому что это редкостное говно! Сам посмотри!

Снова тишина. Видимо, Константин Петрович рассматривает редкостное говно и даёт ему более сдержанную характеристику. Любопытный Виталик высунулся на шум.

— Там, наверху! — Лёва ткнул пальцем в потолок. — В смысле, в Москве! — исправился он и указал в сторону Московского вокзала. — Решили, что так надо. Я и не спорю. Но я что, крепостной? Я своё мнение высказать не могу?

— Ты как раз споришь, — спокойно сказал Константин Петрович, возвращая Лёве какую-то книгу, — но споришь почему-то с коридором и вот со мной. Хотя ни я, ни коридор не можем тебе достойно ответить.

— Ты не можешь, а коридор может, — чуть тише ответил Лёва. — Там, за поворотом, такое зыкое эхо. Оно во всём со мной соглашается. А когда постоянно соглашаются — уже как-то и спорить неохота.

— Тогда иди за угол, но ори тихо! — распорядился Константин Петрович и повернулся в сторону Виталика. — Так, а ты почему бездельничаешь? Какие-то вопросы?

— Как ты думаешь, «не слишком поздно» — это когда?

— Это когда тебя ещё нет на рабочем месте! — ответил Константин Петрович и скрылся в своём кабинете.

«Ага! — подумал Виталик. — Стало быть, если меня не будет на рабочем месте — а меня тут не будет, я же уйду, — то это получится не слишком поздно».

Техник так старался не опоздать к намеченному — довольно, впрочем, неопределённо — сроку, что в итоге пришёл слишком рано. Автомобиля Вероники на месте ещё не было, и свет в её окнах не горел.

Техник привычно спрятался за дерево — надо будет всё же наведаться сюда летом и выяснить его породу.

Вероника прибыла вовремя — не слишком рано, чтобы Виталик успел потоптаться на месте и в красках представить всё, что может произойти там, наверху, но и не слишком поздно — чтобы он не разочаровался и не вообразил, будто она забыла о нём и сегодня никакой встречи не будет.

— Здравствуйте! Надеюсь, я не слишком поздно? — выпалил Техник, подбегая к открывшейся дверце автомобиля.

— Добрый вечер, Виталий. Вы как раз вовремя, — невозмутимо ответила Вероника и вручила ему три пакета с продуктами.

Пока Вероника готовила ужин, Виталик сидел за кухонным столом и вертел головой в поисках темы для разговора. Страшно было сказать что-то лишнее — как чуть раньше страшно было прийти «не вовремя». Вернее — не страшно. Стыдно. Вероника не станет кричать и ругаться, не потребует немедленно уйти вон, она просто посмотрит мимо собеседника — и ничего не скажет. Но будет понятно, что она поставила на нём крест.

На противоположном краю стола лежала какая-то книга в мягкой обложке. Виталик чуть привстал и пододвинул её к себе. Надо же!

— Ух ты! Серия «Расследование на шпильках»! — произнёс он с такой гордостью, как будто бы сам, взгромоздившись на шпильки, провёл целую серию расследований.

— Вы читали? — не оборачиваясь, спросила Вероника. — Мне понравилась обложка. Вернее, не сама обложка, а то, как написана фраза «Расследование на шпильках». Старательно.

— А ведь это я нарисовал!

— В самом деле?

— Честное слово. Вообще, конечно, логотип серии должен был рисовать один знаменитый художник. Но он уехал в деревню к какому-то писателю. На неопределённое время. А задание, как всегда у нас, звучало так: «Надо было вчера». А я на летучку в тот день опоздал, про художника не услышал, ну и вот, слушая очередную исключительно идейную телегу о воле к победе, начал разрисовывать первую подвернувшуюся под руку бумажку. Когда летучка закончилась, оказалось, что я придумал логотип для серии.

— Неожиданно для себя? — с сомнением спросила Вероника.

— И для всех. Знаете, когда я пишу буквы — их никто не может разобрать, даже я. Но оказалось, что и у меня есть шанс быть понятым — буквы ведь можно не писать, а рисовать. Это долго, конечно. Но результат впечатляет.

— Действительно, неплохой результат. Так вы художник. Это многое объясняет, — улыбнулась хозяйка и приоткрыла форточку. Теперь она понимала, с кем имеет дело. В голове у Вероники существовала особая таблица классификации людей. Все свойства и особенности заносились в отдельные графы, чтобы на выходе было понятно, кто перед тобой. Неудачник или человек успешный? Стоит с ним иметь дело или нет? Скажем, если парень выглядит как Виталик и ведёт себя как Виталик — то с ним, пожалуй, дела иметь не стоит. Но если при этом выясняется, что он художник, то всё волшебным образом меняется. Теперь порядок. Понятно, что за неведома зверушка сидит напротив.

— Забавно получается, — вслух размышляла Вероника, расставляя приборы, — я видеть никого не хочу, все мне надоели и со всеми скучно, а с вами пока что нет. Не знаете почему?

— Я на новенького. Ещё пока не надоел.

— Малознакомых людей я вообще стараюсь к себе не подпускать. Тогда в чём дело, не понимаю. Наверное, вы мне даёте возможность почувствовать себя полезной. Приятно тешить себя иллюзией, что спасаешь бездомного котёнка, впускаешь его в подъезд и наливаешь ему в мисочку немного молока.

— Молока, кстати, можно налить и побольше, — нахально заявил Виталик, занося ложку над тарелкой супа.