Горькая радость Маккалоу Колин

В том страшном 1930 году было от чего свихнуться, хотя Беру повезло больше, чем другим, — он мог найти опору в своих детях и жене, которая не пилила и ни в чем не упрекала его. Чарлз Бердам, считая это своим святым долгом, несколько раз пытался вразумить его, но Бер только стоял и смущенно повторял, что не собирается использовать связи.

— При чем здесь связи! — кричал Чарлз. — Ты же должен содержать семью, а от тебя никакого толка!

Но Бер был непробиваем.

Китти проявила более практичный подход. Она презентовала Грейс ножную швейную машинку, которую та с радостью приняла. С помощью Эдды она научилась шить и выкраивала из старых костюмов Лиама и Чарли курточки и штанишки для своих мальчишек, не забывая строчить одежду и для себя. Еще Эдда и Китти отдавали ей свои старые платья. День ее был заполнен до предела, и вечером она падала в постель, засыпая как убитая. Их супружеские отношения с Бером прекратились сразу же после рождения Джона и сейчас казались далекими и нереальными, как забытый сон.

В 1930 году относительное процветание Корунды было целиком отнесено на счет Чарлза Бердама. Мэр Николас Мидлмор и секретарь городского управления Уинфрид Тридби, будучи довольно бесцветными личностями, не снискали лавров за свою деятельность, несмотря на их искреннюю преданность делу и добросовестный труд на городском поприще. Будучи людьми здравомыслящими, они понимали, что любой выпад против молодого Бердама попадет мимо цели, и лишь молча улыбались, слушая, как горожане поют Чарлзу дифирамбы, прокладывая ему дорогу в городской совет.

Корунда имела в парламенте двух представителей: от штата Новый Южный Уэльс и от федерального правительства Австралии. Все знали, что политический вес имеют только крупные города; там мерялись силами капитализм и социализм, стараясь привлечь на свою сторону несчастных избирателей, которые настолько свыклись с автократическим правлением колониальных губернаторов, что не ждали от новоиспеченного демократического правительства ничего, кроме нарушенных обещаний, коррупции и неумелого руководства.

Китти знала, что Чарли мечтает представлять Корунду в федеральном парламенте, но он все никак не мог сделать решительный шаг. С одной стороны, время диктовало необходимость нового стиля руководства и, возможно, создание новой политической партии, отвечающей интересам более широкого круга избирателей. Тори и лейбористы были слишком твердолобыми, бескомпромиссными и несгибаемыми и не устраивали избирателей с более гибким мышлением и высокими запросами.

Чарлз никак не мог понять, почему его приверженность английским стандартам может стать непреодолимым препятствием для политической карьеры. Многие лейбористы имели еще более английскую ориентацию, но умели скрывать ее за ширмой социалистического интернационализма. И почему так позорно считаться английским джентльменом? До него все никак не доходило, что на этом континенте много лет господствовали именно английские джентльмены, что и привело к их повсеместному отторжению.

Как ни досадно, но Чарлзу пришлось поумерить политические амбиции, пока его не сочтут за своего, а за это еще надо побороться. Приехать в страну накануне мировой экономической катастрофы было не самым лучшим решением, как бы он ни расшибался, чтобы удержать Корунду на ногах и не дать ей превратиться в город трущоб, наводненный безработными. Конечно, у него были враги, которых раздражали его обаяние и либеральность, причем далеко не все из них были бедняками, а некоторые были весьма влиятельны. Чарлз посещал все политические собрания, куда его допускали, и присутствовал на любом мало-мальски важном сборище, не говоря уже о членстве в различных благотворительных организациях.

При всяком удобном случае он брал с собой жену, чья полнеющая талия и очевидная преданность мужу производили самое благоприятное впечатление. Китти была полна решимости стать надежной подругой этому фонтанирующему энергией, вечно занятому человеку. Когда он отправлялся в Сидней, Мельбурн или Канберру, чтобы послушать какие-то важные парламентские дебаты или лоббировать интересы Корунды, Китти всегда была рядом.

Поэтому она несколько удивилась, обнаружив, что Чарлз пакует чемоданы в середине августа, когда в Корунде стояли холода и весь город был припудрен белым инеем, который упорно не таял.

— Я еду в Мельбурн на конференцию премьер-министра, — объяснил он, рассматривая свой вечерний костюм. — Как ты думаешь, мне понадобится фрак?

— В Мельбурне? Пожалуй. Они там страшные снобы. Хорошо, что ты ездишь слушать весь этот треп — по крайней мере в твоих костюмах не заведется моль. Я так понимаю, ты не берешь меня с собой?

— Не в этот раз. Там будет скучная мужская компания. Судя по программе, которую мне прислали, депрессия искоренила все празднества. Интересно, почему эти посиделки всегда устраивают в Мельбурне? — спросил Чарлз, укладывая в чемодан фрак.

— Подумай сам, — сказала Китти, помогая ему паковаться. — Там всегда полно важных персон из Англии, а им приходится добираться в Австралию морем. Перт для заседаний не годится, а следующий порт как раз Мельбурн. До Сиднея надо плыть лишнюю тысячу миль, а это доконает их вконец. Когда будут летать самолетами, Сидней окажется к Лондону ближе, чем Мельбурн, и тот потеряет свое значение. А пока в Австралию плывут морем, Мельбурн всегда будет на первых ролях.

— Ты совершенно права, — уныло согласился Чарлз. — Мельбурн — первый крупный порт, и поэтому сэр Отто Нимейер предпочтет сбежать с трапа именно там, чем тащиться лишнюю тысячу миль до Сиднея. Ты у меня умница, Китти!

Она потрясла стопкой носовых платков у него перед носом.

— Я, может, слегка расплылась в талии, но упаковывать чемоданы еще в состоянии. Правда, к твоим костюмам я притрагиваться не смею. Тебе надо брать с собой кофр: его можно поставить стоймя и там есть выдвижные ящички и отделение, где можно повесить одежду.

— Еще не хватало притащиться с пароходным кофром, я буду выглядеть как идиот.

— Не говори глупостей. Сэр Отто Нимейер привезет с собой несколько штук, можешь мне поверить. Вообще-то тебе нужен камердинер.

— Нужен, но бесклассовое общество Корунды этого не поймет.

— Но это же лишнее рабочее место, правда, не для местного жителя, включая беднягу Бера. Найди камердинера в Мельбурне и плевать тебе на Корунду!

— Я могу поставить кофр в багажный вагон.

— Хорошая идея. Где ты остановишься?

— В «Мензисе», как обычно.

— Отлично. Там есть лакеи, которые распаковывают чемоданы. А почему они пригласили тебя, Чарли? Ты же не член парламента.

— Люди моего положения обычно имеют друзей среди влиятельных политиков, что позволяет им посещать подобные мероприятия, хотя это не совсем мой случай. Меня лично пригласил сэр Отто.

Китти присела на краешек стула.

— А кто он, этот сэр Отто? Какой-нибудь немецкий колбасник?

— Сэр Отто Нимейер один из руководителей Банка Англии и мой старый приятель по Лондонской бирже. Больше я о нем ничего не знаю, моя прекрасная Китти, но умираю от любопытства, зачем он к нам пожаловал.

— Твой интерес вполне понятен. Он весьма важный господин и приехал совсем не зря. Иначе зачем тащиться пять недель в душной каюте, страдая от скуки и морской болезни? Правда, его каюта наверняка на верхней палубе, где дует ветерок, причем по левому борту, а обратно он поплывет на правом. Но все равно солнце на море безжалостное.

Чарлз с удивлением посмотрел на жену:

— Можно подумать, ты сама плавала в Англию. Левый борт сюда, правый борт обратно, откуда ты это взяла?

— Да все дело в солнце, дурачок! — улыбнулась Китти, показав ямочки. — Когда корабль идет в Австралию, оно светит в правый борт, а когда возвращается в Англию — в левый. Те, кто это знает, всегда заказывают кайлу с теневой стороны.

— Дорогая, ты просто кладезь полезных сведений!

— Не знаю, как я, а вот сэр Отто уж точно не промах.

Все хорошие отели в Мельбурне были битком забиты политиками и армией прихлебателей, которые, подобно хвосту кометы, следовали за ними повсюду. Чарлз Бердам, как обычно, занял двухкомнатные апартаменты в отеле «Мензис». Ему нравилась эта клубная атмосфера, персонал в традиционной форме «Мензиса», отделанной красно-белой шотландкой, наличие лакеев для мужчин и горничных для дам и прекрасная кухня. Принесли багаж, а с ним появилась и неизменная мисс Синтия Норман, которая сразу же зарезервировала для него машину с шофером. Китти оказалась права — кофр был вполне уместен. Чарлз не скупился на чаевые, что весьма располагало к нему персонал. Австралийцы, как он успел заметить, были в этом вопросе страшно прижимисты.

Назвав на стойке имя сэра Отто, Чарлз обнаружил, что приглашен на все заседания, но все это померкло в свете того, что он ужинает в компании сэра Отто на морском берегу, причем в первый же вечер по приезде. Похоже, у того имелись какие-то планы, и он выбрал Чарлза в качестве доверенного лица — вполне логично, если учесть их многолетние контакты на финансовом поприще и принадлежность к английскому обществу, чем не мог похвастаться никто другой в Мельбурне.

— Мой дорогой Чарлз, с тех пор как вы упаковали чемодан и покинули родные пенаты, Сити уже совсем не тот, — заявил лондонский гость, когда они пили аперитив.

Оба были в смокингах.

— Вы преувеличиваете, — улыбнулся Чарлз. — Я вел дела преимущественно в Манчестере.

— Возможно, но вы всегда были рядом и готовы помочь в любой непредвиденной ситуации. Вы ведь не из-за Сибиллы уехали, мой дорогой друг?

— Господи, конечно, нет! Честно говоря, мне все надоело, а тут как раз подвернулось мое австралийское наследство. Удивительно! Прошло всего два года, а кажется, целая вечность.

На его лице вдруг проступила горгулья.

— Внизу земного шара, как я заметил, время течет быстрее. Я уже женат на женщине, по сравнению с которой Сибилла выглядит как кусок стекла рядом с бриллиантом «Хоуп».

— Вы не взяли ее в Мельбурн?

— Нет. Она ждет ребенка.

— Как чудесно!

Сэр Отто откинулся на спинку кресла.

— Вы знаете, почему я здесь, Чарлз?

— Из-за депрессии, конечно, но кого вы представляете, я пока не знаю. Вряд ли вас пригласили наши местные идиоты. У них просто мозгов не хватит обратиться к мнению специалиста.

— Что касается идиотов, они присутствуют в любом правительстве, что достаточно четко обозначилось во время депрессии. Да, вы правы. Они меня не приглашали. Я приехал по поручению Банка Англии.

— И каковы же его намерения?

— Убедить власти этого континента, что они не должны объявлять дефолт по выплатам кредитов, и в особенности процентов.

Черты горгульи проявлялись все отчетливее; Чарлз тихонько присвистнул.

— Я слышал, как наши местные экстремисты бормотали об отказе от иностранных долгов, а более умеренные деятели заикались об отсрочке выплаты процентов, пока здесь все не утрясется, но не принимал этого всерьез. Вы считаете, что политический истеблишмент не горит желанием отдавать долги?

— Да.

Подали первое блюдо, и обсуждение серьезных проблем прервалось — мешали сновавшие официанты. Ужин поглощался в приятном молчании, изредка прерываемом ничего не значащими замечаниями, которое продолжалось до тех пор, пока официанты не подали рубиновый портвейн со стилтонским сыром, после чего удалились, дав возможность клиентам возобновить приватную дискуссию.

— Сейчас уже ясно, что независимость сыграла с Австралией злую шутку, — начал сэр Отто. — Без строгого контроля британских губернаторов и при заоблачном спросе на шерсть и золото федеральное правительство и власти штатов пустились во все тяжкие и стали бездумно расходовать средства. Вы знаете, как подскочил спрос на австралийскую шерсть во время войны? Овцы практически подняли страну на своих спинах! В 1925 году никто и думать не мог, что благоденствие когда-нибудь закончится, а следовало бы.

— Понимаю, — медленно произнес Чарлз. — Прошу вас, продолжайте, Отто.

— Власти штатов последние десять лет только и знали, что транжирить деньги — федеральному правительству хотелось быстрых успехов, но без всяких административных усилий. Ввиду того, что в Западной Австралии имеется золото и другие ископаемые, в Канберре решили всячески препятствовать ее отделению, невзирая на все ее телодвижения. В результате этому штату стали выделять непропорционально много денежных средств, чтобы хоть как-то его урезонить.

Сэр Отто сложил кончики пальцев и строго посмотрел на собеседника; он явно любовался собой.

— Естественно, что больше всего денег тратил самый густонаселенный штат. Новый Южный Уэльс, которому из-за гигантского финансового давления Перта и Мельбурна Канберра вечно недоплачивала. Поэтому он брал колоссальные кредиты в лондонском Сити, чтобы финансировать свои амбициозные программы общественных работ. И сейчас этот штат опасно близок к дефолту. Другие находятся в менее отчаянном положении, хотя тоже ходят по тонкому льду. Поэтому мои коллеги в Банке Англии опасаются, что федеральное правительство может объявить дефолт.

— Вы должны знать, Отто, скажите мне, какова общая задолженность? — с замиранием сердца спросил Чарлз.

— Порядка тридцати миллионов фунтов в год.

— Черт! Представляю, сколько набежало процентов.

— Это зависит от того, когда был выдан кредит.

— Да, разумеется. Продолжайте, пожалуйста.

Сэр Отто пожал плечами:

— Вот почему я здесь. Пришлось совершить это кошмарное путешествие. Несколько месяцев только на одну дорогу. Однако я надеюсь припугнуть здешних политиков, чтобы вели себя прилично. Если получится, значит, время было потрачено не зря.

— А что вы думаете о стране в целом, если, конечно, можно делать какие-то выводы после столь кратковременного знакомства? Я знаю, некоторые федералы пришвартовались во Фримантле, чтобы начать действовать.

Сэр Отто поджал губы.

— Прежде всего я считаю, что Австралия слишком много о себе возомнила. И потом, здесь неприлично высокий уровень жизни. Работающий люд чересчур хорошо живет! Зарплаты у них явно завышены, и они слишком многого хотят от жизни. Короче, они должны знать свое место.

— Понятно. И что вы предлагаете?

— Безоговорочную выплату иностранных долгов, и прежде всего процентов. Режим строжайшей экономии. Власти всех уровней, вплоть до городских, должны немедленно прекратить финансирование общественных работ, сократить количество государственных служащих и урезать им зарплаты. И снизить все социальные выплаты — от пособий по безработице до пенсий. Австралийский фунт агонизирует и, по нашим предположениям, вскоре упадет на треть. Если уж не выплачивать проценты, так по государственным облигациям — насколько я понимаю, австралийские держатели получают по ним девять процентов. Внутренние заимствования не являются проблемой, речь идет только об иностранных.

Чарлз долго молчал, хмуро поглядывая на пальцы сэра Отто, и вдруг встряхнулся, как собака, вылезшая из воды.

— Ах, Отто! Боюсь, что, кроме улыбок, вы от них ничего не добьетесь. Вы предвестник апокалипсических несчастий — уже сейчас ясно, что Великая депрессия больше всех затронула именно Австралию.

— Вы ошибаетесь: Австралия на втором месте. Больше всех пострадала Германия. Военные репарации разорили ее вконец. Франция жаждет крови.

— Франция и Германия переругиваются через Рейн уже две тысячи лет, а чем виновата Австралия, всего-навсего пытающаяся улучшить жизнь рабочего человека? Но, видимо, Лондон считает это непростительным легкомыслием.

Разочарованный Чарлз решил не задерживаться в Мельбурне. На следующий день он затемно отправился на вокзал, где сел на дневной поезд до Сиднея. Он был так расстроен, что чуть не забыл пересесть на другой поезд в Элбери-Вогонда, на границе штата. Виктория и Новый Южный Уэльс имели разную ширину рельсовой колеи. Во все времена и до обретения независимости, и после него австралийские штаты вели себя как самостоятельные государства. Сходя с поезда в Корунде, Чарлз подумал, что Австралия, подобно США, должна иметь население, соответствующее ее необъятным просторам. В реальности же все ее более чем скромное население было втиснуто в шесть огромных городов на побережье, оставляя пустынными миллионы квадратных миль внутренних территорий. Корунда считалась крупным городом, но там было всего 50 000 жителей.

«Но все же я чему-то научился», — подумал Чарлз, оглядывая по-прежнему заснеженную Корунду.

— Я так и не смог с этим разобраться, — сказал он Китти, удивленной и обрадованной его ранним возвращением.

Содержимое кофра осталось почти нетронутым, но Чарлз обзавелся камердинером, привезя с собой обходительного и невозмутимого субъекта по имени Коутс. Он просто переманил одного из лакеев «Мензиса».

— Коутс может поселиться в коттедже для прислуги на Бердам-роу и взять себе одну из старых машин. Он был просто счастлив поехать со мной.

— Еще бы, дорогой. У тебя он будет жить, как лорд. Расскажи мне о сэре Отто Колбаснике.

— А вот сэр Отто считает, что Коутс не должен жить, как лорд, — проговорил Чарлз, с наслаждением отпив немного виски. — Он настаивает на жесткой экономии на всех государственных уровнях, но поскольку у нашей больницы имеются собственные деньги, никакое правительство не заставит меня прекратить строительство. И лишить нас господдержки они тоже не смогут. Я буду получать ровно столько же, сколько другие больницы, ведь здравоохранение у нас финансируется государством.

— Но госбюджет пополняется за счет налогов, а если кругом безработица, то кто будет их платить? — возразила Китти.

— Найдется кому платить. Вся эта жесткая экономия нужна для того, чтобы каждое пенни шло на выплату иностранных долгов. Если слишком много занимать, непременно окажешься банкротом. Жесткая экономия — это всего лишь синоним банкротства. Мы станем беднее, а иностранные ростовщики — богаче.

— Иногда я тебя не понимаю.

— Просто я переживаю за страну. Когда я уезжал из Мельбурна, перед глазами у меня стояла картина, как мы с Отто сидим в смокингах в ресторане «Мензиса» за столом, уставленным изысканной едой и винами, а вокруг крутятся услужливые официанты. И Отто искренне считает, что он заслуживает лучшей жизни, чем какой-нибудь еврейский портной, весь день корпящий над шитьем и зарабатывающий гроши. И не важно, что в них обоих течет кровь Авраама — классовые различия святы. Отто уверен, что рабочий класс надо держать в черном теле, потому что достойной жизни он не заслуживает. Для него социальные перегородки несокрушимы, как каменная стена. Я не верю в руководящую роль пролетариата, потому что она отрицает индивидуализм и дает возможность государственным управленцам считать, что они всемогущи, тогда как в действительности они ни на что не способны. Но мир сэра Отто Нимейера тоже меня не устраивает, черт побери!

— Должна быть золотая середина, — проницательно заметила Китти. — Джеку Лангу вряд ли придутся по вкусу советы сэра Отто.

— Джек Ланг находится в оппозиции и ничего не решает. Он не обладает реальной властью, дорогая моя. Дальше будет только хуже. Остается надеяться, что правительство Скаллина не прогнется под сэра Отто.

— Джимми Скаллина может испугать даже бабочка. Он типичный оппортунист.

Да, иметь такую пылкую поддержку в лице собственной жены было бальзамом на израненную душу, но это не помогало решить главную политическую дилемму. Чарлз разрывался между идеями тори, к которым его предрасполагало его положение в обществе, и собственной убежденностью, что трудящиеся заслуживают уважения, что склоняло его на сторону социалистов. Поэтому он колебался, не решаясь примкнуть ни к одной из партий.

В результате Чарлз пришел к заключению, что порок всех существующих партий заключается в том, что они создавались для старого мира — уставшей, измотанной войной и обнищавшей Европы.

Значит, он должен создать новую политическую партию, которая отвечала бы интересам Австралии и не была скована теориями и практикой старого мира. Она объединит труд и капитал на принципиально новых основах и устранит искусственные барьеры между людьми. К примеру, почему, ну почему Бер Ольсен швырнул ему в лицо работу по связям с общественностью? Что не так с его социальными взглядами, если он считает такое занятие мошенничеством? Что лежит в основе этих необъяснимых противоречий? Пока он этого не поймет, ему рано нацеливаться на парламент. Он чувствовал себя невеждой перед лицом говорящего загадками оракула, которого олицетворял Бер Ольсен. Больше никаких заседаний и конференций! Только исследовательская работа.

Чарлз завел школьную тетрадь, куда записывал свои наблюдения, умозаключения и теории. Когда она закончилась, он поставил ее на полку и приступил к заполнению следующей, надеясь со временем иметь целую библиотеку своих трудов. Но все это в будущем, лиха беда начало.

— Ты со мной, Китти? — спросил он жену, возвратившись из Мельбурна. — Ты всегда будешь рядом?

В ее глазах блеснули фиолетовые искорки любви и гордости.

— Всегда и навечно, Чарли.

Поначалу это действительно было так. Если бы Чарлз сосредоточил свои усилия на больнице, сиротском приюте и прочих нуждах Корунды, произнесенное «всегда» выдержало бы испытание временем. Но когда зима сменилась весной, принесшей с собой благоухающее море цветов, их разговоры за столом и в любом другом месте стали все больше ограничиваться лишь одной темой — политикой. И Китти вдруг почувствовала растущее отвращение и к ней, и к политикам, и к амбициям Чарли.

В конце октября у Китти случился выкидыш. Семимесячный, вполне сформировавшийся младенец мужского пола родился мертвым, причем умер он еще в утробе.

— Не понимаю, — шептала она на больничной койке, заливая подушку слезами. — Все шло так отлично, я чувствовала себя прекрасно! И вот, пожалуйста!

Несмотря на потрясение, Чарлз Бердам успешно скрывал свое горе, в особенности от жены. Свои слезы, не менее горькие, он проливал дома, в одиночестве и под покровом ночи. Ему бы поплакать вместе с Китти, открыто разделяя ее горе. А так Китти решила, что он горюет гораздо меньше ее, и отнесла подобную скудость эмоций на счет его мужской толстокожести. В конце концов, у отца нет никаких контактов с еще не рожденным ребенком, так можно ли ожидать от него тех же чувств, что переживает мать, вынашивающая дитя?

— С первым ребенком это бывает, хотя и не на таком большом сроке, — объяснил ей доктор Нед Мэсон. — Возможно, ты немного анемична, поэтому ешь побольше шпината, даже если его не любишь.

— А у меня может быть снова выкидыш? — спросила Китти. — Это случилось так неожиданно, прямо ни с того ни с сего.

— У тебя еще будет куча детей, можешь мне поверить.

Этот же вердикт вынесла обеспокоенная Тафтс. В ее глазах появилось новое выражение — растерянность, граничившая с замешательством. Ну что за напасть! Ведь Китти и так в жизни досталось!

— Нед Мэсон прав. Женщины иногда теряют первого ребенка, — твердо заявила Тафтс. — Отдохни как следует, поешь шпината и попытайся снова. Я гарантирую тебе успех.

— Нед говорит, у меня может быть небольшая фиброма.

— Да у нас у всех что-нибудь да есть, — насмешливо фыркнула Тафтс. — Ты же медсестра с дипломом и должна это знать. Фибромы представляют опасность только в пожилом возрасте.

— Чарли воспринял это философски, — с ноткой осуждения произнесла Китти.

— Чарли тоже убит, гусыня ты этакая. Просто он не показывает виду, чтобы не расстраивать тебя еще больше. Не считай его бессердечным только потому, что он держит себя в руках. Он рыдал у меня на глазах.

— Но почему-то при мне он не рыдал.

— Я могу только преклоняться перед его самообладанием. Вполне естественно, что он скрывал от тебя свои слезы. Он тебя просто оберегал.

— Папа говорит, они с Чарли дали этому существу имя — Генри — и похоронили. Я при этом не присутствовала.

«Этому существу! — возмутилась про себя Тафтс. — Ах, Китти, не слишком ли мы щадили тебя в детстве? Да нет, вроде в меру. Но почему ты такая беспощадная и вечно придираешься к Чарли? Что-то у вас не так, и это явно не его вина».

Оставив Китти в родильном отделении, Тафтс поспешила в кабинет Чарлза Бердама. Мысли ее все еще были заняты Китти. Последнее время сестры виделись довольно редко, но связь между ними не ослабевала, и Тафтс была уверена, что они с Эддой станут для Китти главной опорой в эти нелегкие для нее времена. А эта тень неодобрения, когда она говорила о Чарли! Его выдержка и хладнокровие помми, похоже, сослужили ему дурную службу.

Волновало ее и другое: зачем ее вызвал главный врач? Это явно не связано с Китти. Чарлз был слишком щепетилен, чтобы говорить о жене с ее сестрой в официальной обстановке. Тогда зачем она ему понадобилась?

Чарлз выглядел как человек, для которого все кончено. В какой-то степени так и было: вчера на его глазах гробик с мертворожденным сыном опустили в могилу в присутствии скорбящих теток и дедушки младенца. И Китти еще смеет упрекать его в черствости? Ну и дела!

— Я бы хотел поговорить с тобой о твоей будущей карьере, — сказал Чарлз.

Тафтс удивленно заморгала:

— А что тут говорить? У меня восемь практиканток, в апреле подтянутся еще пять и будет тринадцать, а еще через год, судя по всему, прибудет десяток новых. Это значит, что к 1934 году школа медсестер Корунды заработает в полную силу и прощайте неквалифицированные сиделки! Тут, конечно, сыграла свою роль война и экономическая депрессия — молодых мужчин не хватает, а безработные обычно не женятся. В качестве сестры-инструктора мне скучать не придется.

— Это верно. У тебя будет заместительница, которую ты сама себе подберешь.

— Пока не наберется человек пятьдесят, мне не нужна никакая заместительница — твердо произнесла Тафтс.

— Вот поэтому я и хочу немного перенаправить твою карьеру.

— Перенаправить? — насторожилась Тафтс.

— Твоя преданность больнице делает тебя подходящей кандидатурой, не говоря уже о твоих личных качествах и возможных перспективах.

Тафтс строго посмотрела на Чарлза.

— Звучит настораживающе.

— Ничего подобного. Я не собираюсь портить тебе карьеру, совсем наоборот. Она станет более весомой.

Горестное выражение на лице Чарлза сменилось улыбкой кинозвезды, и Тафтс почувствовала, что перед этим обаянием ей не устоять.

— Несмотря на депрессию, дела у нас в больнице обстоят неплохо, — пошел в атаку Чарлз. — Я знаю, что прежде больницы были местом, где люди просто пережидали, пока Господь решал, забрать их к себе или дать им еще пожить. О настоящем лечении речь практически не шла. Но все меняется, и довольно быстро. В наши дни мы можем активно вмешаться и спасти многих пациентов, которые всего десять лет назад были обречены на смерть. Мы можем делать рентгеновские снимки переломов, удалять кое-какие органы из брюшной полости, да и прямое переливание крови уже не за горами! Я вижу современную больницу как место, где людей не только спасают от смерти, но и сохраняют им здоровье. Уверен, ты думаешь точно так же.

— А разве не все так думают? Не теряй время, Чарли! Обойдемся без прекраснодушных речей. Ты пытаешься обратить в свою веру единомышленника.

Лицо Чарлза посветлело, он испытующе посмотрел на свояченицу.

— Тафтс, мне нужен заместитель, и я хочу, чтобы им стала ты. Ты!

Тафтс возмущенно вскочила, опрокинув стул; главврач тут же подошел к ней и, подняв стул с пола, усадил ее на место.

— Чарли Бердам, ты с ума сошел! Я даже не старшая медсестра и занимаюсь только обучением. Прекрати фантазировать!

Во рту у Тафтс пересохло. Как остановить этот паровой каток?

— И не думаю. Давай разберемся. Ты прекрасно знаешь, что у меня есть определенные политические амбиции. Я собираюсь баллотироваться в федеральный парламент от Корунды, но не раньше 1933-го или 1934 года, что дает мне дополнительное время. Став членом парламента, я уже не смогу работать в больнице. Как любой человек дела, я сумею блюсти свои коммерческие интересы, но в двух местах я работать не смогу.

— Медиков с дипломом везде полно, — резко бросила Тафтс. — Подбери себе замену сейчас и натаскай его.

— Я уже подобрал — тебя. В настоящее время и, смею надеяться, так будет и в будущем, главный врач больницы не обязательно должен иметь медицинский диплом. Правда, большинство из нас его имеют, но очень скоро убеждаются, что на этой должности требуются не медицинские, а чисто управленческие таланты. А ты блестящая медсестра, прекрасно знающая свое дело. Я немедленно делаю тебя своей заместительницей и обучаю всему, что знаю сам. Ты продолжишь исполнять обязанности сестры-инструктора, но при условии, что у тебя тоже будет заместительница.

Тафтс воздела руки к небу — ну как ему втолковать?

— Чарли, умоляю, послушай меня! Прежде всего я женщина. А женщины никогда не занимают руководящие должности, ни в бизнесе, ни в медицине, нигде. Кроме старших медсестер. Такое назначение будет встречено в штыки! Чиновники в Сиднее и Канберре этого просто не допустят. К тому же у меня нет университетского диплома — и вообще никакого. Власти штата просто уволят меня и все.

Чарлз внимательно выслушал, но ее доводы не показались ему убедительными.

— Будь уверена, я все это предусмотрел. Согласен, тебе нужен медицинский диплом, поэтому я договорился с моим хорошим другом, профессором Хартфордом-Смитом, что ты его получишь. Ты пройдешь краткий интенсивный курс по медицинским предметам и через два года, в ноябре 1933 года, станешь дипломированным медиком. Еще ты подучишься бухгалтерскому делу, это тебе пригодится больше, чем медицинский диплом. Да, придется потрудиться, но дело того стоит. С медициной ты справишься легко, с бухгалтерией будет потруднее, поскольку для тебя это новая область. Хизер Скоуби-Латимер, можешь считать, что ты мое вложение в будущее.

У Тафтс перехватило дыхание, она с изумлением смотрела на своего зятя. Неужели такое возможно? И почему этот опытный и практичный человек решился на такую авантюру? Душа его кровоточила от потери ребенка, но он не опускал рук и делал все возможное для благополучия Корунды. Университетский диплом! Она, женщина, получит степень бакалавра и диплом бухгалтера! Будет ездить на конференции как представитель больницы. Учить практиканток, конечно, интересно, но надо признать, что перспективы, нарисованные Чарлзом, были гораздо более захватывающими.

— Чарли, ты хорошо подумал?

— Не волнуйся, все продумано до мелочей. Вперед, моя дорогая! Только представь: скоро ты будешь начальницей Лиама! — сказал он со смешком.

— Это такой консерватор! Но на эту должность он подошел бы лучше меня.

— Будь это так, я выбрал бы его. Нет, дорогая, Лиам немного староват. Мне нужен кто-нибудь помоложе.

— Я поняла. Лиам не любит живых пациентов, поэтому он и стал патологоанатомом.

Тафтс протянула руку Чарлзу:

— Хорошо, Чарли. Если ты настаиваешь на заместителе-женщине, я согласна. Надеюсь, ты меня не сразу уволишь.

— Тебя я не уволю никогда, Тафтс.

Тафтс помчалась к Лиаму Финакану в отделение патологии, где он сидел среди огромных светокопий, которыми было увешано его отделение, с недавних пор занимавшее новое двухэтажное здание. Чарлз считал, что наладить работу вспомогательных лабораторий гораздо важнее, чем перестраивать палаты или строить новый операционный блок, по той простой причине, что раньше ими всегда пренебрегали, хотя их значение в диагностике и лечении больных трудно переоценить.

Поэтому он начал с рентгенологического отделения. Его тщательно подобранный глава, доктор Эдисон Мэлви, приступил к своим обязанностям еще до того, как в основание здания был уложен первый кирпич и закуплен новейший рентгеновский аппарат со свинцовым экраном. Ушли в прошлое нечеткие снимки и размытые изображения. Доктор Мэлви поклялся, что, когда все заработает, в Корунде будут те же рентгеновские исследования, что проводят августейшие нейрохирурги с Квинс-сквер.

В результате все здание было отдано в распоряжение патологии со всеми ее направлениями. Радости Лиама Финакана не было предела. Непосредственное переливание крови от донора пациенту существенно повысило значение гематологии. Впрочем, другие направления патологии тоже не отставали. Доктор Финакан был так погружен в светокопии, что совершенно не заметил очевидного: у Тафтс какие-то сногсшибательные новости. Тем не менее она терпеливо выслушивала отчет о его сегодняшних достижениях, пока ее вялая реакция не заставила его замолчать.

Узнав наконец новости, Лиам откинулся на спинку стула и, забыв о снимках, уставился на Тафтс.

— Главная проблема Чарли в том, что у него постоянно чешутся руки что-нибудь поменять. Статус-кво — это не для него.

— Ты хочешь сказать, что мне надо было отказаться?

— Нет! Как можно отказываться от такой грандиозной перспективы. Надеюсь, ты согласилась?

— Да, но я в любой момент могу передумать — я же все-таки женщина!

— Ты по-прежнему хочешь посвятить свою жизнь работе в больнице, Хизер? А замуж ты не собираешься?

— Определенно нет, — отрезала Тафтс. — Глядя на Грейс и Китти, я всякий раз убеждаюсь, что замужество не для меня. А когда смотрю на Эдду, то прихожу к выводу, что любовные интрижки меня тоже не привлекают. Слишком рискованно, особенно для главврача.

— Тогда у тебя только два пути, Хизер. Оставаться на насиженном месте или шагнуть в неведомую трясину больничного руководства. Мне кажется, быть сестрой-инструктором для тебя мелковато. Но я не даю тебе никаких советов — решай сама, — с необычным холодком в голосе проговорил доктор Финакан.

Его терзали противоречивые чувства. Глядя на хорошенькое личико, он гадал, как бы могло все сложиться, если бы в их отношения не вмешалась Герти Ньюдигейт, а ему не пришлось осторожничать, избавляясь от жены. Шестнадцать месяцев в разлуке погасили разгорающийся огонь. Ах, Хизер, мы упустили свой шанс!

Тафтс, глядя на Лиама, думала совершенно о другом, хотя и она в глубине души считала, что меры, принятые старшей медсестрой, пришлись на крайне неудачное время. Но близких отношений у них не было, и Тафтс никогда не задумывалась, чем все могло закончиться, не будь на свете Эрис Финакан. Они с Лиамом были друзьями и коллегами. Ее продвижение по карьерной лестнице еще шире открывало дверь в мир Лиама, а о большем она не мечтала.

Бер Ольсен жил по заведенному порядку, который позволял ему как можно меньше видеться с женой и сыновьями. С трудом проглотив тосты, полагавшиеся ему на завтрак, он надевал шляпу и пиджак и выходил за ворота. Потом спускался с холма, переходил Уоллес-роуд и продолжал идти, пока не оказывался на Джордж-стрит, главной улице, которая пересекала всю Корунду.

На углу находился магазинчик Мабуда, но Бер проходил мимо и устало тащился до главного торгового квартала, где витрины многих магазинов были крест-накрест заклеены коричневой бумажной лентой, чтобы показать, что они закрыты. Но Бера это не смущало. Он останавливался у каждого магазина, закрытого или работающего, и подолгу смотрел на витрины. Дойдя до конца, он разворачивался и шел по противоположной стороне. Так он возвращался к магазину Мабуда, где торговали газетами, комиксами, журналами, чаем, мужской и детской одеждой, чайниками и жестяными мисками. Башир Мабуд, симпатизировавший Беру, всегда пытался с ним заговорить, но тот не реагировал или отвечал односложно. Потом он поднимался на холм по Трелони-уэй и возвращался домой, отмахав десяток миль и потратив на это лучшую часть дня.

Бер сильно похудел, но пока не выглядел истощенным. Еда его больше не интересовала, так же как жена и дети. Возвратившись со своей безрадостной прогулки, которую он совершал с постоянством часового механизма, он садился на садовую скамейку, которую им в лучшие времена притащил Джек Терлоу, клал рядом с собой шляпу и, опустив подбородок на грудь, погружался в оцепенение. Скамейку он сразу же развернул так, чтобы сидеть спиной к дому и своей семье, чем крайне огорчил Грейс.

После нескольких неудачных попыток вовлечь Бера хоть в какую-то деятельность, Джек перестал приходить, когда тот сидел дома. Ему было невыносимо видеть, как под напором обстоятельств такой отличный парень полностью теряет себя. Теперь он наведывался к Грейс, когда Бер совершал свои прогулки.

На что же они жили? Грейс, стиснув зубы, принимала от Чарлза то немногое, что помогало ее семье выживать. От большего она решительно отказалась, несмотря на все уговоры Чарли. Взамен она отправляла Китти незатейливые домашние лакомства, до которых вряд ли бы снизошел французский повар, — сухое печенье, лимонный крем и красное, зеленое и оранжевое желе.

Нельзя сказать, что сознание Бера увязло в топком болоте жалости к себе. В этом случае Грейс, Эдда, Джек и Чарлз смогли бы его расшевелить. Но то, что происходило в его мозгу, никак не укладывалось в рамки логики, здравого смысла или мучительных переживаний. Это была в буквальном смысле сумятица бессвязных мыслей, обрывки песенок и мелодий, которые мелькали так быстро, что даже сам Бер не мог понять, в чем их смысл и как они соотносятся с его теперешней жизнью. Его представление о себе находилось в стадии распада, и когда Грей, не скрывая раздражения, кричала на него, призывая взять себя в руки, он искренне не понимал, чего она от него хочет и почему так кипятится. Витрины магазинов, перечеркнутые бумажной лентой, были для него просто картинками, а Башир Мабуд — незнакомым человеком, произносящим какие-то слова. Его угасающее сознание относилось к телу как к некой машине, которая ходила и смотрела, ходила и смотрела, выполняя тем самым свою главную функцию… Когда Бер добирался до своей скамейки в саду, он был так измотан, что в голове у него вообще не оставалось мыслей.

Несколько раз Чарлз приводил к нему семейного врача Латимеров доктора Дэйва Харпера, и Грейс всегда ждала их мнения, как приговора.

— Боюсь, что мы бессильны, — признался ей Чарлз. — Хотя его состояние не становится хуже. Последний раз мы были здесь три недели назад, и за это время Бер нисколько не изменился.

— Он пренебрегает своими обязанностями мужчины, мужа и отца, — с горечью сказала Грейс.

— Это всего лишь красивые слова, Грейс. Ругать его бесполезно, это ничего не изменит. Дорогая моя, ты такая мужественная и стойкая! Ни у кого язык не повернется упрекнуть тебя, даже если ты и поворчишь на Бера.

Чарлз потрепал ее по плечу:

— Выше голову, Грейс!

— Мы едим рыбный паштет и домашний джем, но во многих семьях вообще голодают, так что спасибо тебе за помощь, Чарли, — сказала Грейс, не терпевшая покровительственного тона, но не рискующая показывать это сейчас. — Я знаю, будь твоя воля, мы бы ели ветчину и бифштексы, но я их от тебя не приму. Я благодарна, что ты оплачиваешь счета от Башира Мабуда, но если бы у Бера не помутилось в голове, он был бы против. Мы не пиявки.

— Мне нравится твоя независимость, — искренне признался Чарлз.

— Высокомерный ублюдок, — проворчала Грейс, когда он ушел. — Весь мир страдает, а ему хоть бы что. Тоже мне, важная персона.

То же самое она повторила Эдде, которая тотчас же осадила ее, напомнив, что Чарли только что пережил смерть первенца.

— Может, твои ребята и не едят ветчины, но они здоровы, как кони, так что поубавь тон, Грейс.

По мнению раздавленной жизнью Грейс, Эдда выглядела великолепно. Им уже исполнилось двадцать пять, возраст, который по прежним меркам считался началом увядания женской привлекательности — но это было устаревшее мнение. Длинные приталенные платья, вошедшие в моду в начале 30-х годов, чрезвычайно шли Эдде, подчеркивая ее рост и стройность. Она была такая элегантная! Красный всегда был ее цветом, даже в том рискованном рыжеватом варианте, в котором она предстала перед Грейс сегодня. Платье из тонкого облегающего крепа было надето на голое тело без всяких там нижних юбок и комбинаций, но даже в таком виде Эдда ухитрялась выглядеть вполне приличной женщиной. И она отрастила волосы, густые и черные — зачем?

— Он просто становится в позу, а так вполне приличный парень, — возразила она Грейс, проведя рукой по шелковому чулку, чтобы удостовериться, что шов не съехал в сторону. — У него всегда благие намерения, просто он никак не может отделаться от своих английских замашек. Нам кажется, что он ведет себя покровительственно, а ему это и в голову не приходит. Посмотри, что он придумал для Тафтс — ты ведь за нее рада? — а ведь это все благодаря ему.

— Да, да, я просто счастлива.

Эдда опустила на стол плетеную сумку.

— Ты прекрасно знаешь, что я не занимаюсь благотворительностью, поэтому возьми все это и не обижайся, сестричка. Здесь ветчина, девонширская колбаса, бараньи отбивные и соленая рыба. Не все же вам на паштете сидеть.

Грейс вспыхнула, но сдержалась.

— Спасибо, дорогая, очень мило с твоей стороны.

Пошарив в сумке, она вытащила мясо и положила его на лед.

— Подумать только, женщина — заместитель главврача!

— Ты тоже могла бы продвинуться, если бы не бросила больницу, — безжалостно заявила Эдда. — Пол здесь ни при чем, наша Тафтс отлично справится. Чарлз поможет ей получить степень бакалавра медицины и диплом бухгалтера, так что никакие силы небесные не смогут упрекнуть ее в отсутствии образования. И пусть только кто-нибудь пикнет насчет ее пола. Не рад будет, что на свет родился.

— Ты права, — засмеялась Грейс. — Но ты и сама была бы не прочь стать заместительницей, а, Эдда?

— Да, у Барга или Гайса. Я бы хотела сменить обстановку.

— Ты все время это говоришь. А когда поедешь?

— Когда буду к этому готова.

25 октября 1930 года жители Нового Южного Уэльса отправились к урнам, чтобы выбрать новое правительство. Они проголосовали за Джека Ланга, и в результате к власти пришли лейбористы, чей премьер-министр был убежден, что программа жесткой экономии, предложенная сэром Отто Нимейером, была в корне неверной. Джек Ланг намеревался увеличить государственные расходы и дать работу максимальному количеству людей. Неожиданно возобновилось строительство сиднейского моста и подземки. Ланг был категорически против выплаты процентов по государственным займам штата, пока австралийцы находились в столь бедственном положении, причем именно из-за этих долгов.