Горькая радость Маккалоу Колин

Пастор испытывал похожие чувства, хотя они с Тафтс и не успели обменяться мнениями. Когда Китти была девочкой и ее штормило, именно Эдда замечала тревожные симптомы, спасала несчастного ребенка от идиотского поведения матери, вливала в нее силы и уверенность. Она была проницательной, восприимчивой, тонко чувствующей, любящей и готовой защищать. Но как она сживется с Росоном Шиллером? Почему она так необратимо связала свою судьбу с этим человеком? Мистер Латимер был в курсе ее отношений с Джеком Терлоу, ведь он не был слеп и до него доходили пересуды. Но он, невзирая на заповеди Божьи, был твердо уверен, что подобные отношения лучше, чем несчастливый союз, который уже нельзя разорвать. А вот теперь она леди и скоро будет врачом. И все же он не мог отогнать дурные предчувствия.

Для Мод Латимер эти новости несколько запоздали. Она уже трижды ставила на плиту пустой чайник и чуть не спалила дом. После жестокой борьбы с самим собой пастор был вынужден поместить ее в дом престарелых, где она, совершенно счастливая, рассказывала всем о своей поразительно красивой малышке Китти. Сообщение о замужестве Эдды не возымело никакого действия. Это Китти сделает блестящую партию, когда вырастет. А кто такая Эдда?

Чарлз Бердам не собирался сдавать позиции. В соответствии с данным словом пастор через пару часов отослал Китти домой, но она по-прежнему задирала нос и была не готова простить мужа, разве что ради спокойствия отца. Однако муж встретил ее ледяным молчанием, отказался ужинать и велел Коутсу постелить ему в гардеробной. Тот с невозмутимым видом исполнил распоряжение, но Китти была уверена, что завтра об их размолвке узнает вся Корунда — камердинер Чарлза был безупречен в работе, но обожал сплетничать. Правда, пабы уже закрыты, и большинство жителей спят, но Коутс найдет способ растрепать по всему городу. Китти и раньше спала отдельно «по состоянию здоровья», но инициатива всегда шла от нее. Теперь же все было иначе — супружескую спальню покинул хозяин дома. Вот это сенсация!

Китти истолковала этот демарш как свидетельство того, что распутство заразно и она подхватила его от Эдды. Воздушным путем и через кровь. Значит, Тафтс и Грейс тоже несут на челе пылающий знак блудниц. Видно, Чарли решил выступить в роли евангелиста буржуазного розлива! С этой мыслью Китти погрузилась в сон.

Утром она проснулась, чувствуя необычный прилив сил, и поспешила на завтрак. Чарли снова отсутствовал. Ее горничная миссис Симмонс сообщила, что он уехал в больницу.

— Вот и отлично! — весело сказала Китти. — Мы с ним крупно повздорили, и я теперь сплю отдельно. Буду признательна, если вы с Беатрис — и Коутс, конечно, — перенесете мои вещи в сиреневую анфиладу. Чарли ее терпеть не может!

Миссис Симмонс вернула на место отвисшую челюсть, слегка подтолкнув ее рукой.

— Господь с вами, Китти, не слишком ли круто вы завернули? — спросила она, называя хозяйку по имени, как это было принято в Корунде. Никаких «мадам» там не практиковали.

Китти приняла реакцию миссис Симмонс как должное.

— Может, и круто, зато по делу. Вы знаете, что выкинул этот коротышка? Назвал мою сестру шлюхой за то, что она вышла за богатого человека с рыцарским знанием!

— Разрази меня гром! В лиловые комнаты, вы говорите?

— Да, в лиловые.

Доверив свой переезд опытным рукам миссис Симмонс, Китти отправилась в сиротский приют и предложила там свои услуги.

— Китти, да вы для нас как манна небесная, — обрадовалась сестра Ида Дервиш, возглавлявшая один из приютов, которые в последние два года росли как грибы. — Детская медсестра с дипломом! Дорогая моя, у нас для вас пропасть работы, но как у вас со временем? Доктор Бердам ведь требует внимания.

— Времени у меня пропасть, а наше чертово правительство запрещает мне работать по специальности, потому что я замужем. Последнее, впрочем, весьма спорно. У нас с доктором Бердамом произошла грандиозная перепалка, потому что я не отвечаю его требованиям. А здесь я по крайней мере нужна. Чарли может катиться к черту!

— Китти! Осторожнее с выражениями! Завтра об этом будет говорить весь город.

— Уже говорит. Не забывайте про Коутса, Ида. Он так обидел меня, что я готова его растерзать.

— Кто? Коутс?

— Да нет, милая, Чарли. У вас есть какая-нибудь подходящая одежонка, пока мне не пришлют форменное платье из Сиднея? А то у нас все магазины позакрывались.

Китти вздохнула. Выглядела она уже не так победоносно.

— В глубине души я очень переживаю, но скорее умру, чем покажу это Чарли. Назвать Эдду шлюхой!

— Так вы из-за этого поссорились?

— Да.

— С ума сошел. Или просто ревнует.

К такому же мнению пришли и жители Корунды, когда эта новость стала достоянием гласности. Однако далеко не все. У Чарлза Бердама были преданные почитатели во всех слоях общества, которые с готовностью разделили его мнение об Эдде Латимер. Заносчивая сучка с весьма шатким представлением о морали. Правда, причина ссоры никого не волновала. Пикантность ей придавали ее участницы, которые прежде считались неразлучными как… как близнецы.

Чарлз неделю игнорировал Китти, общественное мнение и то обстоятельство, что теперь его жена обитала в безобразных комнатах в дальнем конце его дома. Вызов, который он столь неосмотрительно бросил, она приняла с прямо-таки неприличной готовностью и теперь досаждала ему, как могла. Не говоря уже о том, что ему пришлось дефилировать с синяком под глазом, который он безуспешно пытался выдать за результат столкновения с дверью.

По прошествии недели он решил немного понизить градус и, услышав, как хлопнула парадная дверь, немедленно приступил к делу. В шесть его жена обычно возвращалась из своего дурацкого приюта.

— Мы можем поговорить, Китти? — вежливо спросил он, появившись в дверях маленькой гостиной, примыкавшей к его кабинету.

Он ожидал, что она будет выглядеть уставшей и замотанной, ведь ее малоприятную работу нельзя было назвать синекурой. Его шпионская сеть донесла, что она исследовала каждую детскую голову на наличие вшей и гнид и тщательно вычистила все отверстия в ребячьих телах — занятия, от которых упорно уклонялся немногочисленный штат переполненного сиротского приюта.

Но Китти словно расцвела и выглядела лучше, чем все последнее время: сине-сиреневые глаза светились энергией, изящные губы сложились в довольную усмешку, а кожа сияла здоровым блеском. И эта женщина рожала мертвых младенцев? Быть такого не может!

— Да, конечно, — ответила она.

— Выпить хочешь?

— Спасибо, налей мне холодного пива.

Подав ей стакан и подождав, пока она расположится в кресле, Чарлз сел напротив.

— Это пора прекратить, — начал он.

— Что прекратить? — поинтересовалась Китти, с удовольствием потягивая пиво.

— Все эти разговоры. Ты сообщаешь всем и каждому, что мы поссорились, что тебе все надоело, что ты недовольна, как я отношусь к твоим родным.

— Господи, сколько грехов сразу!

— Прекрати себя так вести.

— Ты мне приказываешь?

— Да. Я твой муж.

— А что будет, если я не прекращу?

— Тогда мне придется предпринять определенные шаги.

— Шаги… Какие же?

— Я могу лишить тебя содержания, не оплачивать твои долги, использовать свое влияние, чтобы тебя не брали на работу, даже волонтерскую. Ты моя жена, Китти, — твердо и властно заявил Чарлз.

Но Китти почему-то сохраняла хладнокровие. Она посмотрела на мужа, как на какое-то противное насекомое.

— Ах, Чарли! — с некой долей раздражения воскликнула она. — Не будь таким дураком! Корунда — мой родной город, а не твой. Только попробуй прижать меня и пожнешь бурю. Я могу уничтожить тебя в один момент. Китти Латимер, сестра этой шлюхи Эдды? Да нас обеих тут обожают. Ничего подобного ты не сделаешь, да ты и сам это знаешь. Ты просто меня шантажируешь, чтобы я испугалась и подлегла под тебя. Хрен тебе!

— Ты выражаешься, как шлюха, — буркнул Чарлз, чтобы что-нибудь сказать.

Из глубин его сознания почему-то не выплывали хлесткие реплики. Как же он ее любит! И почему все так неудачно складывается? Это все ее треклятые сестрицы, чтоб им пропасть… Как признать, что он ревнивец и собственник, если подобные чувства никогда не посещали его до того момента, как Китти вошла в его жизнь? До него наконец дошло, что ее сестры — неотъемлемая часть ее жизни и избавиться от них вряд ли получится.

— Да, язычок у меня всегда был острый, — с удовольствием сообщила Китти. — Когда тебе с детства твердят, что ты необыкновенная красавица, невольно хочется послать всех подальше. Я не собираюсь извиняться, потому что ты оскорбил меня. Моя сестра Эдда — цельный и сильный характер, умная и преданная женщина. Ты ее не любишь, потому что она не переносит мужского собственничества. К сожалению, мне этого качества не хватает. Но одно я знаю твердо — Эдда никогда не продаст себя даже за возможность стать врачом. Это означает, что Росон Шиллер хочет от Эдды того, что исключает любой вид купли-продажи. Это союз равных, Чарли, а у нас такого не получается, несмотря на все наши убогие усилия.

Чарлз долго молчал, глядя на жену, которую он любил, но не мог понять.

— Ты вернешься в нашу спальню? — наконец со вздохом спросил он.

— Нет, не думаю.

Внутри него разверзлась пустота.

— Все кончено?

— Я этого не сказала. Я, как царица Александра, очень люблю свой лиловый будуар. Это мое маленькое королевство в твоем огромном дворце. Если ты надумаешь прийти ко мне, добро пожаловать в мою постель, но только чтобы заняться сексом. Спать с тобой в одной спальне я больше не буду. И не смей вторгаться в мое царство. Оно мое и только мое. Мне двадцать четыре года, и я хочу самостоятельности. Я мечтаю о детях, но у меня должна быть своя жизнь, а это значит, я и дальше буду работать в приюте, во всяком случае, пока.

— Ну, ты и крепкий орешек.

— Все женщины таковы, когда доходит до дела. Это мужчины вынуждают нас быть стервами. Ну как, договорились?

Чарлз кивнул. В нем боролись два чувства — любовь и ненависть, и он не был уверен, какое из них в конце концов победит…

— Значит, если я захочу сексуального общения, я должен об этом попросить, а вместе спать мы больше не будем. А как в таком случае будет выглядеть наша совместная жизнь?

— Как ты сочтешь нужным. Я буду вести хозяйство, принимать твоих гостей, сидеть с тобой за одним столом, обсуждать новости и семейные дела. Буду хорошей матерью для твоих детей, если Господь будет к нам милосерден и оставит их в живых. Я ничего не забыла, Чарли? Если забыла, можешь мне напомнить, — сказала эта новая Китти.

— Есть ли шанс, что наша прежняя любовь вернется?

Китти засмеялась каким-то странным смехом, царапающим, как осколки стекла.

— Боюсь, что у меня ее не было с самого начала, Чарли. Но ты ее хотел — точнее, хотел меня — и шел напролом, пока я не сломалась. Для меня был возможен только брак — я же не была шлюхой.

Китти усмехнулась, и в глазах у нее заплясали злые искорки.

— Тебе остается только надеяться, мой милый, что я не стану ею и впредь. Ты же считаешь, что у нас это семейное.

«Столько шороху из-за одного неудачного замечания», — думал Чарлз, укладываясь в свою одинокую постель. У него никогда не было близких, и до встречи с Китти он ни к кому не испытывал родственных чувств. Как мог единственный ребенок познать силу и глубину семейных привязанностей, особенно между сестрами-близнецами?

Китти сказала, что он шел напролом и она сломалась. Ее что, принуждали, наступали на горло, всячески истязали? Но это же бред! Думать так — значит недооценивать себя. Чарлз вдруг вспомнил свой первый разговор с Эддой. Она сказала, что Китти очень низкого мнения о себе, причем по вине матери, которая ее чуть не погубила. И почему он тогда не придал этому значения? Вероятно, Эдда обрушила на него слишком много сведений сразу.

Нет, надо быть честным хотя бы с самим собой. Он слышал только то, что лило воду на его мельницу, то есть на покорение Китти. Другое его не интересовало. Он считал, что они с Китти идеальная пара, а Эдда пыталась доказать обратное — и ведь оказалась права! Хотя никто из нас не идеален. И прежде всего ты сам, Чарлз Генри Бердам. И вот результат. Его жена страдает от комплексов, а он ничем не может ей помочь. Она продолжает выполнять супружеские обязанности, но браком это уже не назовешь. Возможно, для нее он всегда был всего лишь не слишком приятным сожительством. Может, потому у нее и случались выкидыши?

Тафтс и Лиаму Финакану выпало быть первыми, кто встретил сэра Росона и леди Шиллер, вернувшихся из морского путешествия в начале 1932 года. У Лиама была конференция в Сиднее, а Тафтс взяла отпуск, чтобы поехать с ним. Они сняли соседние номера в отеле «Метрополь» неподалеку от порта. Дни проводили порознь, вечера вместе, а ночи в целомудренном одиночестве, разделенные стенкой. Все это их вполне устраивало. В последний день Тафтс позвонила Эдда:

— Мы с Росоном остановились в отеле «Австралия» и приглашаем вас с Лиамом сегодня вечером на ужин.

— Примчимся как угорелые!

Лиам, сменивший свою взъерошенность на более цивилизованный облик, был в хорошем костюме и галстуке с эмблемой больницы Гайс. Крошечная Тафтс прекрасно смотрелась в вечернем платье из желтого шифона. Пара, ждавшая их в вестибюле, приковывала к себе все взгляды. Мужчина выглядел весьма импозантно, хоть и не отличался красотой. Эдда в изумрудно-зеленом шелковом платье была сногсшибательна. На левой руке ее блестел большой квадратный изумруд, обрамленный россыпью бриллиантов, на шее змеилось бриллиантовое колье, в ушах сверкали крупные бриллианты чистейшей воды.

— Черт побери! Ты выглядишь на миллион долларов, — приветствовала ее Тафтс, встав на цыпочки, чтобы чмокнуть в щеку.

— Я столько и стою, — засмеялась Эдда.

Встретившись глазами со своим новым зятем, Тафтс сразу же полюбила его, что принесло ей несказанное облегчение.

Слушая, как беседуют Росон с Лиамом, Эдда удивилась, что адвокат и патолог так быстро нашли общий язык. Они дружески и непринужденно перебрасывались репликами, из чего Эдда заключила, что этот педантичный и занудный ирландец одобрил ее мужа.

— Счастливая ты, Эдда, — констатировала Тафтс, когда они отлучились в дамский туалет.

— Да, я очень счастлива, вот только свадебные подарки меня огорчают, — сморщила нос Эдда. — Обручальное кольцо в счет не идет, но против бриллиантов я боролась, как тигрица. Но это не произвело на моего мужа ни малейшего впечатления.

— Они красивые, Эдс, и выбраны со вкусом. Простые и строгие.

— Да, со вкусом у Росона все в порядке. Мы очень подходим друг другу.

— В феврале ты начинаешь учиться?

— Да, да, да! Драгоценности отправятся в банк — я не хочу хранить их дома.

Эдда мечтательно улыбнулась:

— Наш дом! Целый этаж наверху высотного здания в Мельбурне, ну разве это не чудесно? У меня отдельная квартира для занятий этажом ниже.

— Вот это да! Прямо как во сне.

— Да, но я ужасно боюсь проснуться.

— Он тебя любит.

— Ты думаешь?

— Это написано на нем крупными буквами.

— Да, он горы готов свернуть ради меня.

— Я подозреваю, что он вообще привык двигать горы, — заключила Тафтс, беря сестру под руку.

Однако, возвращаясь с Лиамом в «Метрополь», она высказала некоторые опасения:

— Ах, Лиам, я буду за нее молиться.

— А разве она нуждается в твоих молитвах, Хизер? — удивился тот.

— Подозреваю, что нуждается. Росон Шиллер очень милый и мне нравится… Но он не так прост, как кажется, и я не уверена, что Эдда знает о нем все.

— Ну что ж, мы завтра поедем с ними на поезде, так что смотри во все глаза и навостри уши. Я разделяю твои опасения.

— По крайней мере он не жадный. Такие драгоценности!

Лиам насмешливо фыркнул:

— Не морочьте мне голову, мадам! Насколько я знаю, драгоценности стоят в конце списка ваших приоритетов.

— У Эдды тоже. В этом вся проблема.

— Но только если он считает, что для нее они важны. Но мне кажется, он так не считает. С другой стороны, положение обязывает, и его жена должна их носить.

Грейс сочла, что ее титул королевы Трелони не уступает рыцарскому званию Шиллера, и отнеслась к нему весьма благосклонно. Их встреча состоялась в ее желто-зеленом домике на Трелони-уэй за утренним чаем, который вдова с двумя детьми сочла наиболее экономным вариантом приема гостей.

Был самый разгар лета, и мальчики гуляли босые, в одних хлопчатобумажных шортиках.

— В следующем году Брайан идет в школу, а через год настанет черед Джона. Они у меня погодки, — сообщила Грейс, проигнорировав наряд и кольцо Эдды.

— Вам, наверное, приходится нелегко, но, я вижу, вы прекрасная хозяйка, — с теплотой в голосе произнес Росон.

— Справляюсь, как могу. Что толку ныть и жаловаться? Нет худа без добра, так ведь говорится?

— А вы бы не хотели отдать сыновей в частную школу?

Грейс без всякого энтузиазма выслушала это предложение. Замужество Эдды никак не повлияло на ее планы. Поначалу у нее мелькнула мысль использовать его себе на пользу, но она быстро от нее отказалась, оставив такую возможность на потом, когда станет совсем уж невмоготу.

— Брайан и Джон привыкли к Трелони, — с вежливой снисходительностью объяснила она Росону. — Я считаю, что в городской школе Корунды дети получат вполне достойное образование. Уверена, мои мальчики окончат ее с отличием.

— И о какой же карьере вы для них мечтаете?

— После всех ужасов Великой депрессии я бы не хотела, чтобы они работали в сфере торговли. Их отец был блестящим продавцом, но когда все обрушилось, люди просто перестали покупать вещи. На земле они тоже не будут работать, потому что у нас ее нет. Я бы хотела, чтобы они стати школьными учителями или армейскими офицерами. Это по крайней мере верный кусок хлеба.

Росон в растерянности посмотрел на нее. Неужели они с Эддой близнецы? Да, внешне они очень похожи, но что касается ума и характера — тут уж ничего, общего!

— Грейс, если вам понадобится помощь, не стесняйтесь обращаться ко мне. Я не буду проявлять чрезмерную настойчивость, просто помните, что я вам сказал, — решительно произнес он.

— Спасибо, но мы как-то обходимся. Жизнь учит не метить слишком высоко. Тогда и разочаровываться не придется.

— Глупости! — вмешалась Эдда. — Если не ставить себе высоких целей, так и останешься внизу. У тебя двое чудесных ребят, и они должны поступить в университет, а не просто окончить среднюю школу.

Грейс со снисходительной улыбкой повернулась к Росону:

— Ах уж эта Эдда! Это так типично для нее. Вы ее еще не знаете. А я вижу ее насквозь — мы же близнецы. Она такая честолюбивая! Готова покорить весь мир. Но вообще-то я рада, что она наконец всерьез займется медициной. Правда, это вряд ли сделает ее счастливой. У женщин-врачей нелегкая судьба.

— У Эдды все получится.

— Съешьте еще кусочек тоста, Росон. Желе я сделала сама из собственных яблок. У меня в саду есть яблоня «грэнни смит». Домашнее всегда вкуснее покупного. Те, у кого скромный бюджет, не позволяют себе разносолов, зато мы питаемся здоровее. Все свое!

— Желе просто восхитительное, — совершенно искренне похвалил Росон.

— Грейс совершенно невыносима! — процедила сквозь зубы Эдда, когда они ехали домой в машине пастора. — Я думала, что ничего не может быть хуже вечно ноющей Грейс, но Грейс в роли несгибаемой героини, королевы Трелони, превзошла саму себя. Это какой-то кошмар!

— Но ты же все равно любишь ее до беспамятства, — улыбнулся Росон.

Эдда чуть истерично рассмеялась:

— Да, и тут уж ничего не поделаешь.

— Вода многолика, Эдда. Грейс — это озеро у подножия водопада, спокойное, но с тайными глубинами. А вот ты тот самый водопад, мощный, неудержимый, поражающий своим великолепием.

Эдда вспыхнула, польщенная неожиданным комплиментом.

— Китти — это каскад, сверкающий на солнце, симфония звуков и радужных струй.

— А Тафтс?

— Ну, это Тихий океан, не меньше.

— Они с Китти тоже очень похожи внешне, но у всех вас гораздо больше различий, чем сходства, — заметил Росон.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать. Нас сильно изменила жизнь, — вздохнула Эдда. — Я зря советовала Китти выйти замуж за Чарли, но она была в таком смятении! Мы с Тафтс решили, что она просто боится прослыть хищницей. Я считала, что ей нужен мужчина, который будет ее боготворить. А Чарли как раз и был таким мужчиной. Она подействовала на него, как удар тока, и он просто потерял голову. Кто же мог знать, что он окажется таким ревнивцем и собственником.

— Да, похоже, он из тех, кто держит своих женщин взаперти.

По возвращении в Мельбурн Эдду ждало суровое испытание — ей предстояло встретиться с семейством Шиллер. От этих смотрин удовольствие получил лишь сам Росон. Устроившись на заднем плане, он с удовольствием наблюдал, как его жена расправляется с типичными представителями колониальной аристократии. «Шиллеров интересует лишь собственный социальный статус и приумножение своих и без того немалых капиталов, — рассуждал про себя Росон. — Мои братья женились на женщинах с родословной, которые с трудом могут написать письмо; моя мать — высокомерная светская дама с безупречным генеалогическим древом; отец — тяжелый ограниченный человек, уверенный, что место женщины у домашнего очага; из всех Шиллеров только у меня университетский диплом; племянницы вряд ли окончат среднюю школу, племянники получат аттестат, но в университет уж точно не пойдут. При всем при этом Шиллеры очень уважаемые люди.

И вот как гром среди ясного неба на них обрушивается моя жена, не оставляя камня на камне от их невежественного самодовольства. Взгляните на нее! Она само совершенство, ее красота сочетается с умом, обогащенным жизненным опытом, душевные страдания обострили ее чувства, стремление принять на себя ответственность придает ей силы, а страсть к знаниям ставит выше домашнего хозяйства, кухни и детской. У нее потрясающий вкус! Это врожденное качество, его нельзя приобрести.

Бедная глупая Констанция пытается ее унизить, пройдясь насчет отсутствия маникюра, что так не вяжется с моим изумрудным кольцом… На что Эдда с очаровательной улыбкой объясняет, что операционная сестра работает в резиновых перчатках, что исключает длинные ногти, а больничный этикет не позволяет покрывать их ярким лаком. Тут Констанция, Джиллиан и моя мать принимаются вспоминать, как сиделки, эти достойные женщины, помогали им пользоваться судном и справляться с прочими неудобствами, связанными с болезненным состоянием…

Мой отец растерян и не рискует вступать в разговор, потому что достаточно умен, чтобы понимать, что моя жена ему не по зубам и, если захочет, обойдет его во всем, даже в умении делать деньги. Слава богу, такого желания у нее не возникает. А вот братишке Рольфу она понравилась — он живет на земле и ближе всех к природе. Эдда кажется ему языческой богиней, которая имела власть над людьми, пока мужчины не отняли ее силой».

— Ну, каково впечатление у стороннего наблюдателя? — спросила мужа Эдда, когда они вернулись к себе.

— Ему показалось, что ты их затерроризировала, — улыбнулся он.

— Если наблюдатель не возражает, я и дальше продолжу в том же духе.

— Возражает? Да он в восторге от этого!

Квартира сэра Росона занимала весь верхний этаж офисного здания, что означало наличие многих свободных комнат. Потеря гостевой квартиры, отданной Эдде под занятия, ничуть не стеснила его, поскольку три верхних этажа были переделаны в квартиры для гостящих родственников и обслуживающего персонала.

В штат прислуги входила семейная пара Иван и Соня Петровы, которые работали у сэра Росона уже двенадцать лет, повариха Дафна с помощницей Бетти и уборщица Ванда. Петровы и Дафна жили в доме, а Бетти с Вандой приезжали на трамвае из другого района Мельбурна. Рабочий график у всех был довольно свободный — сэр Росон был не из тех, кто трясется над каждым пенни и выжимает все соки из тех, кто у него служит. Прислуга и секретари, которые тоже жили в доме, просто души в нем не чаяли. «Прямо маленькая колония», — подумала растроганная Эдда. Что касается его главной тайны — о ней не знал никто.

Дафна заправляла кухней, Петровы — всем остальным. Будучи в курсе семейных баталий Китти по поводу повара, Эдда немедленно почувствовала разницу. Чарли признавал только профессионалов, Росон же нанял обычную женщину, которая умела хорошо и вкусно готовить.

Иван с Соней эмигрировали из России после революции, но вовсе не потому, что были богатыми аристократами. Просто они ненавидели Ленина со всеми его идеями, что для Эдды было не совсем понятно. В их представлении работа у сэра Росона и была тем самым раем, о котором мечтали трудящиеся. Горничной Эдды стала девятнадцатилетняя дочь Петровых Нина, которая уже с пятнадцати лет работала в таком качестве.

— Мне так нравится быть вашей горничной! — заявила она с характерным мельбурнским акцентом.

— А тебе не кажется, что это несколько устаревшее занятие для женщины? — заметила Эдда. — Ты могла бы стать учительницей, медсестрой или секретаршей и ни от кого не зависеть.

— Да, но хорошие горничные здорово зарабатывают. Мама меня всему научила. До вас я работала у леди Маскелл-Терви, и она хотела удвоить мне зарплату, лишь бы я не ушла. Но быть вашей горничной — просто чудо, хотя мне как-то не с руки называть вас Эдда, как вы просите.

Вспомнив, какая мизерная зарплата у сиделок и сестер, Эдда больше не возвращалась к этой теме. Если эта светловолосая и голубоглазая дочка беженцев согласна стирать чужое нижнее белье и гладить платья за весьма внушительную плату, почему она должна возражать?

К счастью, обслуживающий персонал сэра Росона встретил новую хозяйку с искренней симпатией. Все они были рады, что он наконец женился, причем на такой достойной, по общему мнению, женщине.

Комнаты Эдды находились в дальнем конце квартиры и были просто идеальны. Правда, она там только спала, мылась и одевалась. Все свободное время она проводила в своей «медицинской квартире», в которой тоже была домашняя обстановка, включая застеленную кровать и полотенца в ванной. Прислуга, конечно, шушукалась, но в основном на русском языке. Опасности это не представляло — Петровы знали, от кого зависит их благополучие.

Полки быстро заполнялись книгами. Эдда купила микроскоп, стетоскоп, предметные и покровные стекла, пробирки, основные хирургические инструменты из шведской нержавеющей стали, целую кучу простых хлопчатобумажных платьев, которые было легко стирать и гладить, белые халаты и прочную медицинскую обувь. Она заранее готовилась к началу занятий, чтобы потом не терять время на покупки. Все, как всегда, было под контролем.

Эдда с радостью проводила время с Росоном, который часто выводил ее в свет. Он с удовольствием слушал, как она восторженно рассказывала о своей «медицинской квартире», и всегда отдыхал в ее обществе. Его восхищала ее молодость, красота и энергия, и временами он даже жалел, что его наклонности не дают ему возможности оценить ее в полной мере. Она ведь не была ему женой в полном смысле этого слова, и он не собирался ничего менять, испытывая к ней скорее отцовские чувства.

Его коллеги и политические сподвижники, поначалу скептически воспринявшие столь неожиданный союз, постепенно поддались обаянию Эдды, хотя их жены держали оборону гораздо дольше, а некоторые из них так и не сдались. Все знали, что старшая леди Шиллер не одобряет новую невестку из-за того, что, не имея собственных денег, та лихо тратит деньги Росона. То, что он может позволить себе дорогостоящую жену, было вполне очевидно, однако никто не догадывался, что все эти наряды, драгоценности, меха и расточительный образ жизни были его собственной инициативой. Окружение сэра Росона пока не поняло, что, помимо медицинской карьеры, его жена готова довольствоваться очень малым.

Что касается самого сэра Росона, женитьба на Эдде восполнила все изъяны его холостяцкой жизни. Он выбрал себе «правильную» жену, так что ни у кого не возникало вопросов, почему убежденный холостяк женился именно на этой женщине. Она была потрясающе стильной, красивой, хорошо воспитанной, могла поддержать любую беседу, польстить нужным людям и эффектно осадить любого, оставаясь при этом настоящей леди. Да, Эдда была безупречна — на такой обворожительной и необычной женщине, несомненно, стоило жениться. А ведь она еще учится на врача, подумать только!

Ни с кем из женщин из окружения Росона Эдда так и не подружилась — занятия не оставляли для этого времени. Как урвать два-три часа на утренний кофе или обед с подругой? Совершенно немыслимо. Книги звали ее голосами сирен, обволакивая чарами, противиться которым она не могла.

Часть шестая

Усекновение головы

Депрессия становилась все глубже, и ее трясина постепенно затягивала правительство. Джек Ланг, премьер-министр Нового Южного Уэльса, отказался выплачивать проценты по кредитам штата, вынудив Канберру платить за него. Когда она потребовала возместить расходы, Ланг категорически отказался. Лейбористская партия раскололась на враждующие фракции, поставив под угрозу свое существование. Премьер-министр Скаллин сместил якобы проворовавшегося казначея, что заставило Джо Лайонса уйти в отставку, а затем, в марте 1931 года, выйти из Лейбористской партии. С трудом ковылявшая консервативная Националистическая партия в конце концов протянула ноги, и на ее месте возникло новое политическое образование — Объединенная партия Австралии, которую возглавил не кто иной, как Джо Лайонс, выступавший за продолжение выплат по иностранным кредитам. На выборах его партия одержала триумфальную победу, и Джо Лайонс стал премьер-министром Австралии.

Совсем неподходящее время для начала политической карьеры! Поэтому Чарлз Бердам продолжил исписывать толстые тетради и разрабатывать проект устава для принципиально новой политической партии. Замужество его свояченицы в такой критический период прозвучало как похоронный звон по его надеждам, будь то его собственный брак или политические амбиции. Ну кто мог подумать, что Эдда заарканит этого Шиллера?

Подбитый глаз вынудил Чарлза уйти в отпуск на весь декабрь. Он заперся в библиотеке, где строчил страницу за страницей, вырабатывая собственную политическую платформу. Тафтс уже вполне могла заменить его в больнице. Его самоустранение было воспринято с энтузиазмом, что окончательно переполнило чашу его терпения: он был готов убить Лиама Финакана, весело напевающего «Ах, эти черные глаза».

Его мысли постоянно крутились вокруг жены и их брака, загубленного стараниями ее проклятых сестриц, упорно возвращаясь к теме женской самостоятельности. Гуляющие по городу сплетни приводили его в бешенство, заставляя скрываться за домашними стенами, чтобы не слышать, как досужие языки треплют его имя. В распространении слухов он винил Грейс и женский персонал сиротского приюта. Он и думать не мог, что их источником был его всегда невозмутимый камердинер Коутс. Какая наглость! Он, Чарлз Бердам, должен ползать на коленях, чтобы жена пустила его в свою постель, а ведь она должна выполнять супружеские обязанности по закону. Но поскольку он далеко не Сомс Форсайт, все, что ему остается, это вариться на медленном огне, предусмотрительно не доходя до точки кипения, и заносить в свой скорбный список все новые обиды. Но все равно жена принадлежит только ему и ей следует забыть о своих детских привязанностях.

Пастор попытался исправить ситуацию.

— Чарлз, дорогой мой, ты лучший из мужей, — заявил он, навестив зятя в Бердам-хаусе. — Но, боюсь, твое отношение к женщинам и в особенности к женам несколько устарело. Мы живем при Георге V, а не в викторианские времена, и мужчины должны изменить свои взгляды на семейные отношения. Старые законы больше не действуют, и женщины постепенно получают равные права с мужчинами. Одним из признаков перемен можно считать облегчение разводов по инициативе женщин, причем порой они даже добиваются алиментов, хотя большинство судей этого не одобряют. Каковы бы ни были твои собственные взгляды, ты не должен высказывать их всем и каждому. Я понимаю, что ты назвал так Эдду вгорячах, на самом деле ты хотел задеть Китти. Но ты должен понимать, что мои дочери привязаны друг к другу с самого рождения. То, что ты сказал, не соответствует истине, поэтому Китти так остро среагировала.

Глаза Чарлза потемнели. Он любил Томаса Латимера, но сейчас тот вызывал у него раздражение.

— Том, вы говорите как по писаному, и я вполне вас понимаю. Но этот номер не пройдет. Китти обязана вести себя как замужняя женщина! Сестры должны занимать в ее жизни если не последнее, то, во всяком случае, второстепенное место.

Пастор понял тщетность своих усилий.

— Если ты будешь упираться, Чарли, твоя семейная жизнь потерпит крах. Дай Китти нормально общаться с сестрами и не жди, что все они будут жить по твоей указке.

Он надел шляпу и взял трость.

— Не забывай, что ты здесь приезжий. Я говорю это не для того, чтобы тебя обидеть, просто в жизни Китти было много такого, о чем ты не знаешь.

— Змея на званом чаепитии? — с насмешкой спросил Чарлз. — Похоже, там схлестнулись две змеи.

Преподобный Латимер пошел к двери.

— Политика может разъединять людей не меньше религии, — сказал он, берясь за дверную ручку. — В твоей непримиримости, мой дорогой зять, много показного, и мне она неприятна. Всего доброго.

Чувствуя, что потерпел поражение, но отказываясь это признать, Чарлз мрачно вернулся к своим занятиям.

В это же самое время Китти в своих лиловых апартаментах поила чаем Тафтс и Грейс, не подозревая, что во владения Чарлза вторгся ее отец.

Увидев вошедшую Тафтс, Китти просто ахнула. Та всегда выглядела прилично, но не слишком впечатляюще, однако сейчас ее миниатюрная фигурка дышала солидностью и значительностью: прекрасно сшитое твидовое платье, волнистые волосы, собранные в строгий пучок, неторопливые уверенные движения. Нежные губы, прежде напоминавшие розовый бутон, приобрели четкие очертания распустившегося цветка, а янтарные глаза смотрели твердо и непреклонно. Китти чуть не заплакала от гордости за свою столь преуспевшую сестру.

Вдова Ольсен в самодельной круглой шляпе и единственных искусно заштопанных шелковых чулках выглядела как истинная королева Трелони. Свое вдовство она превратила в профессию, и ее прежняя глуповатость чудесным образом преобразилась в благородство. Она необычайно похорошела. Черные волосы, в которых уже сверкали серебряные нити, свободно падали на плечи, густые ресницы были подчеркнуты тушью, что придавало ее серым глазам особую выразительность, на красивых губах рдела ярко-красная помада. Косметикой ее снабдила Эдда, и этот дар отвергнут не был. Изящная фигура имела все необходимые округлости, а собственноручно сшитое платье удачно подчеркивало эту особенность. Ничего удивительного, что Джек Терлоу не оставлял попыток починить курятник или выкопать картошку!

— Лиловый интерьер идет к твоим глазам, Китс, — заметила Тафтс, усаживаясь в кресло.

— И почему это снобы называют лиловый цвет сиреневым? — проговорила Грейс, как истинная представительница рабочих слоев. — Лиловый — это цвет простых людей, а сиреневый предпочитает светская публика.

— Да плевать на это! — оборвала ее Тафтс, лишний раз продемонстрировав свою авторитарность. — Китс, ты лучше скажи, как там Чарли? Пошел на попятную?

— Не знаю. Вообще-то мне все равно.

— Он ревнив до посинения, — заявила Грейс, уминая булочку с клубничным джемом и взбитыми сливками. — Как же вкусно!

— Ешь, не стесняйся, девочка моя. Да, боюсь, что Чарли — страшный ревнивец.

— Ты его любишь? — спросила Тафтс.

— И да, и нет.

— Я знаю, в чем тут дело, — сказала Грейс, приступая к новой булочке.

— В чем? — хором пропели сестры.

— Ты забрала себе в голову, что у Чарли не может быть здоровых детей.

Последовало молчание. Тафтс налила себе еще чаю — это был ее любимый китайский «рокингэм».

— Да, я и вправду так думаю, — наконец со вздохом призналась Китти.

— А что говорит Нед Мэсон? — поинтересовалась Тафтс.

— Все та же старая песня. Нет никаких физических причин.

— Ты все еще злишься на Чарли? — спросила Грейс. — Он выглядит ужасно, даже не считая подбитого глаза.

— Он в курсе, что я предпочитаю ему сиротский приют.

— Похоже, ты не слишком расстроена.

— Не знаю, что со мной происходит, но жить с таким оголтелым собственником очень тяжело. Как можно ревновать к сестрам? Но он это делает, и я начинаю ненавидеть его за это, — с изрядной долей беспокойства заявила Китти. — Замужние женщины говорят, что это просто черная полоса и что в браке такое случается постоянно. Если бы не выкидыши, я бы, возможно, тоже так думала. Но я не могу этого объяснить.

— Конечно, она не может объяснить, — сказала Грейс, когда они с Тафтс спускались на машине с Католического холма. — А вот я могу.

Тафтс, сидевшая за рулем больничного «форда», бросила быстрый взгляд на сестру.

— Я убежденная старая дева, Грейс, и в подобных вещах разбираюсь плохо. Так что объясни мне все подоступнее.

— Все очень просто, — начала делиться семейным опытом Грейс. — Чарлз опротивел Китти.

Страницы: «« « ... 1213141516171819 » »»