Статский советник по делам обольщения Вербинина Валерия
– Да, потому что застала ее врасплох. Но фон Лиденхоф никогда не сумеет заставить ее признаться в том, что она совершила.
Глава девятнадцатая, в которой Антон Филиппович делает неожиданное открытие
– Признаться, я поражаюсь вам обоим, – сказал генерал Багратионов. – Вы опытные агенты, а между тем повели себя совершенно недопустимым образом. Во-первых, вы вообразили, что против вас существует какой-то заговор со стороны ваших же собственных коллег…
– Однако, Петр Петрович, согласитесь, что в данных обстоятельствах… – начал Ломов.
– Во-вторых, – продолжал генерал, не слушая его, – вы напали на Антона Филипповича, вы обращались с ним как с врагом, вы дали ему понять, что подозреваете его в пособничестве нашим недругам. Своими действиями вы, Сергей Васильевич, и вы, госпожа баронесса, поставили меня в крайне неловкое положение. Из-за вас мне теперь придется объясняться с тетушкой Непомнящего, которая ему покровительствует, и высокими лицами, которым она – уж будьте благонадежны – нажалуется на вас. И что я могу им сказать?
– А может, пришить старушку, – с надеждой подал голос Сергей Васильевич, – и дело с концом?
Признаться, генерал был бы не против, если бы с тетушкой горе-агента Непомнящего и в самом деле приключилось какое-нибудь непоправимое несчастье. Можно не сомневаться, что в этом случае Антон Филиппович был бы уволен из Особой службы на следующий же день; но генерал Багратионов былреалистом и понимал, что от мечты до ее осуществления – дистанция огромного размера. Поэтому он напустил на себя строгий вид и сказал:
– А что скажете вы, госпожа баронесса? Ведь это с вашего согласия Антон Филиппович был задержан в вашем особняке, как какой-нибудь преступник. Как прикажете мне поступить, дабы эта печальная история не имела никаких последствий и вообще забылась как можно скорее?
– Какая печальная история, Петр Петрович? – изумилась баронесса Корф столь бесхитростным тоном, что Ломов весь обратился в слух, ожидая продолжения. – Антон Филиппович остался в моем доме по собственной воле, чтобы помочь нам раскрыть убийство.
– Вот как? – протянул Багратионов каким-то неопределенным тоном. – Значит, по собственной воле, да?
– Разумеется! Антон Филиппович вообще приложил нешуточные усилия, чтобы узнать духи, которыми была надушена Гвендолен Мэйнбридж. Согласитесь, что это позволило бы поставить в деле точку, после чего мы просто передали бы сведения, которыми располагаем, Карлу фон Лиденхофу.
– Нет, – покачал головой Багратионов, – это лишнее, сударыня. Хотя я ценю усердие Антона Филипповича и, разумеется, представлю его к награде… гм… за проявленную им расторопность, но нет никакой нужды выяснять марку духов этой дамы. Карлу фон Лиденхофу вообще ни к чему знать, что это господин Непомнящий пытался залезть в окошко, иначе дело может принять крайне неприятный оборот.
– Но нам все же придется представить объяснение по поводу человека, который влез в окно, – напомнил Ломов. – Хоть что-то мы должны будем о нем сказать!
– Разумеется, – кивнул Багратионов. Амалия указала ему выход из довольно щекотливой ситуации, и генерал был намерен им воспользоваться. Разумеется, Непомнящему только показалось, что коллеги собирались его прикончить; на самом деле все это было шуткой, и вообще он помогал им, как мог. – Итак, в окно влез… м-м… грабитель. Да, грабитель, – продолжал генерал, переводя взгляд с одного агента на другого. – Он спугнул убийцу, и тот скрылся. Пожалуй, надо будет поговорить с моими знакомыми из полиции, пусть они и в самом деле кого-нибудь поймают…
И Амалия, и Ломов были бы не прочь сейчас наговорить генералу много чего любопытного, но они служили в Особой службе уже не первый год и отлично понимали, что любые слова в этой ситуации бесполезны. Итак, растяпа, который заварил всю кашу, получит награду и будет иметь все основания гордиться собой, в то время как они сами…
– Но Антон Филиппович уехал из Москвы вопреки вашим инструкциям, – напомнила Амалия. – Как быть с этим фактом?
– Ну что ж, – пророкотал генерал, – я пожурю его… так сказать, по-отечески… Но так как задание было для отвода глаз, то я не вижу смысла на нем задерживаться.
– Что вы намерены делать, Петр Петрович? – спросила Амалия. – Вы расскажете Карлу фон Лиденхофу нашу версию убийства, опустив, разумеется, некоторые детали?
– Разумеется, я передам ему, к каким выводам вы пришли, – ответил генерал. – Что Гвендолен Мэйн-бридж, очевидно, в сообщничестве со своим мужем, мистером Мэйнбриджем, отравила Михаэля Риттера, так как хотела отомстить за гибель своих братьев. Возможно, за ней стоял кто-то еще, но, я полагаю, Карл фон Лиденхоф сам сумеет во всем разобраться, уже без нашей помощи. Впрочем, судя по его действиям, вряд ли наша версия станет для него откровением.
– Он их пришьет, – убежденно заявил Ломов. – Миссис Мэйнбридж недолго будет наслаждаться своей местью.
– Сергей Васильевич, – строго промолвил генерал, – прошу вас… Не следует всех людей мерить по себе. Герр фон Лиденхоф – чрезвычайно осмотрительный молодой человек. Уверен, что, рассмотрев все обстоятельства дела, он придет к выводу, что преступление – доказать которое, кстати говоря, практически невозможно – стало итогом, так сказать, непреодолимых обстоятельств. Конечно, миссис Мэйнбридж не следовало брать на себя роль судьи и палача в одном лице, тем более что, какя понимаю, дуэль состоялась по правилам. В конце концов, не хочешь погибнуть на дуэли – не стреляйся. Ее братья погибли, потому что недооценили Михаэля Риттера, а Риттер погиб, потому что недооценил силу ненависти этой дамы. Полагаю, что на этом следует поставить точку. Главное для нас в этой крайне неприятной истории – чтобы убийство Риттера не свалили на агентов Особой службы…
И он произнес еще много слов в том же духе, развивая последнюю мысль и упирая на благоразумие Карла фон Лиденхофа, который не допустит, чтобы отношения Российской и Германской империй пострадали из-за гибели немецкого агента.
Итак, дело можно было считать раскрытым – и одновременно закрытым, если можно так выразиться. Однако домой Амалия вернулась не в самом лучшем настроении. Антон Филиппович Непомнящий все еще томился в заточении в ее особняке, а с утра успел вдобавок перенюхать около сотни образцов духов, которые ему доставили из петербургских парфюмерных магазинов. Его вердикт был категоричен: ни один из ароматов не являлся тем запахом, который витал на месте преступления.
– Боюсь, теперь это уже не имеет значения, – сказала ему Амалия. – Вам повезло: генерал Багратионов решил не упоминать о вашей роли в этом деле. Вас не было в Петербурге, вы не пытались залезть в окно, и вам строжайше запрещается обсуждать с кем бы то ни было любые подробности происшествия.
– О, – воскликнул Антон Филиппович, приосанившись, – за меня можете не беспокоиться, я буду нем, как могила!
– Это очень кстати, – кивнула Амалия, – потому что я слышала, какое распоряжение отдал Петр Петрович господину Ломову, когда думал, что я его не слышу. Если вы проболтаетесь, если хотя бы намеком покажете, что вы в курсе дела…
Горе-агент охнул, пошатнулся и позеленел.
– Так что, меня могут… того?
– Сергей Васильевич – большой специалист в таких делах, – многозначительно промолвила Амалия. – Я сочла своим долгом вас предупредить, потому что это страшный человек. Берегите себя, – почти нежно добавила она.
– Но так же нельзя! – воскликнул Антон Филиппович пылко. – Мало ли что может случиться… Вдруг кто-нибудь еще проболтается, а мне придется отвечать? Сударыня, может быть, вы знаете какой-нибудь выход…
– Может быть, если вы выйдете в отставку и уедете подальше от Петербурга – да хотя бы в Крым, – начальство о вас забудет? – заметила Амалия. – Потому что, пока вы находитесь на Особой службе, я ни за что не могу ручаться. Мало ли что взбредет в голову генералу Багратионову…
Антон Филиппович оживился, посветлел лицом, раз пять поцеловал руку Амалии, то и дело попадая губами мимо, и объявил, что он сегодня же подаст в отставку. В самом деле, довольно с него Особой службы, а в Крыму можно преотлично устроиться, и опять же, у тетушки там полно знакомых, которые не дадут ему пропасть.
Амалия проводила Непомнящего почти до дверей, когда швейцар впустил в дом дядюшку Казимира, который где-то пропадал и только что вернулся. От Амалии не укрылось, что Антон Филиппович как-то насторожился и стал поводить носом, пока дядюшка, судя по всему, пребывавший в наилучшем настроении, снимал перчатки, шапку, шарф и избавлялся от пальто.
– Невероятно! – пробормотал Непомнящий, придвинувшись поближе к Казимиру. – Просто невероятно!
– В чем дело? – осведомился дядюшка.
– Это они! – победно объявил Антон Филиппович, оборачиваясь к Амалии. – Точно они, я сразу же их узнал! Это духи, которыми пахло в той комнате!
Принюхавшись, Амалия и в самом деле уловила, что от одежды дядюшки пахло неизвестными ей сладковатыми женскими духами.
– Что такое, что случилось? – забеспокоился Казимир.
– Дядя, – начала Амалия, и в голосе ее зазвенели металлические нотки, – что это за духи?
– Это? – изумился дядюшка. – Ах, это… Понимаешь, я был у одной дамы…
– Дядюшка!!!
– Не понимаю, к чему такой тон? Ничего особенного ведь не произошло…
– Как зовут эту даму? – требовательно спросила Амалия. Казимир вздохнул.
– Это госпожа Фелис.
– Так, так, – нетерпеливо промолвила Амалия, – а что за духи?
– Откуда мне знать? – пожал плечами дядюшка. – И вообще, я устал. Я…
– Вы вернетесь к ней, – оборвала его собеседница, – и узнаете, какими духами она пользуется.
– Но я…
– Никаких но! Считайте, что это дело государственной важности…
– А почему от него вообще пахнет ее духами? – наивно спросил Непомнящий. – Да еще так сильно…
Тут, по правде говоря, Амалия покраснела. У нее была своя версия насчет того, почему от Казимира пахло духами Марии Фелис, но она сомневалась, что ей хватит литературных слов для того, чтобы объяснить молодому растяпе истинное положение вещей.
– Это получилось совершенно случайно! – воскликнул Казимирчик. – И я вовсе не хочу туда возвращаться… Я еще не ел! У меня маковой росинки с утра не было…
Но Амалия, не слушая его, уже нахлобучила на него шапку и подала ему пальто, чтобы он снова оделся.
– Больше никогда и ни за что не буду вам помогать! – сказал на прощание оскорбленный до глубины души Казимир. – Чуть что, сразу же выталкивают тебя из дома с каким-нибудь невозможным заданием…
– Дядюшка, – объявила Амалия, – я верю, что для вас нет ничего невозможного! А нам просто позарез нужно выяснить, что это за духи…
Страдая из-за того, что его опять втравили в какую-то бузу, Казимир нанял извозчика (как тогда говорили, «сел на извозчика») и отправился обратно к гостинице, в которой жила Мария Фелис.
Едва он постучал, как за дверью послышались легкие шаги Розиты. Однако она не впустила его, а сама вышла к нему.
– Госпожа занята! – шепнула горничная, делая большие глаза. – Она не сможет вас принять…
– Чем это она может быть занята? – удивился Казимирчик. – Мы вроде бы только что расстались…
– Ну мало ли чем, – туманно отвечала плутовка, косясь через плечо.
– Что это, – забеспокоился Казимир, – кто-то кричит?
– Конечно, кричит, – пожала плечами Розита. – Только не вздумай устраивать сцен! Моя госпожа, конечно, пустила тебя в постель, но больше она ничего тебе не обещала…
Казимир не считал себя ханжой, но все же – будем откровенны – он немного обиделся. «Это получается, я только вышел за дверь, а она уже позвала к себе другого? Какой кошмар! На кого я променял жену пивовара? Такая любящая женщина, преданная, ни на кого, кроме меня, не смотрит…»
– Розита, – сказал он, вспомнив, зачем его сюда прислали, – мне нужна твоя помощь.
– Я не буду ее прерывать, – покачала головой горничная. – Даже не проси.
– Нет, это совсем другое! Мне позарез нужно знать, какими духами она сегодня душилась.
– Зачем?
– Вдруг я подарю ей духи, а они у нее уже есть? Неловко как-то…
– Ты ей драгоценности дари, – посоветовала Розита. – Бриллианты, сапфиры, изумруды, и не ошибешься. Главное, чтобы украшение было подороже. За сегодняшнее ты уже, между прочим, ей должен…
«Как же, – помыслил Казимирчик, – держи карман шире! Если бы у меня и были деньги на украшения, я бы дарил их своей сестре или Амалии, а не черт знает кому…»
Ему понадобилось пустить в ход все свое обаяние, подкрепленное золотой монетой, чтобы Розита смягчилась и согласилась принести духи, которые его интересовали.
– Входи, что уж тебе в коридоре-то стоять… Только тихо себя веди, понял?
Казимир оказался в уже знакомой ему гостиной, по которой бродил гепард. Время от времени он останавливался и, навострив уши, прислушивался к странным звукам, доносившимся из спальни.
«Бедное животное! – расчувствовался дядя Амалии. – Если он хотя бы умел владеть пером, то сбежал бы от своей хозяйки, настрочил бы о ней похабные мемуары и жил бы себе припеваючи. Но так как он всего лишь гепард, то ему приходится терпеть…»
Пятнистый зверь на высоких лапах подошел к нему, и Казимир погладил его по голове. Гепард вздохнул, улегся на ковер и закрыл глаза.
– Вот, нашла, – объявила Розита, быстрым шагом входя в комнату с флаконом в руках. – Духи «Золотая мечта». Они только что поступили в продажу, и фирма прислала флакон в подарок моей хозяйке…
Казимир взял флакон, поглядел на этикетку, осторожно вынул пробку и принюхался. Сомнений больше не оставалось – это был тот же самый сладковатый аромат, которым пропахла его одежда, когда он с Марией обнимался на диване, после чего они проследовали в спальню.
– Я же говорю тебе: духи – ерунда, – сказала Розита, забирая флакон из его рук. – Вот бриллианты – совсем другое дело… Если ты подаришь ей духи, она даже не взглянет на тебя второй раз.
«Очень мне нужны ее взгляды!» – подумал Казимир. В спальне тем временем кто-то истошно завизжал. Визгу вторило мужское уханье, и тут у благородного шляхтича лопнуло терпение.
– Я очень тебе за все благодарен, – быстро промолвил он, отступая к дверям. – Пожалуй, не надо говорить хозяйке, что я возвращался. И вообще, если хочешь знать, меня тут не было!
Он вышел из номера, быстрее молнии скатился по лестнице и, кликнув извозчика, поспешил домой.
Глава двадцатая, в которой в государственное лицо швыряют корсетом, а также происходят другие интересные события
– Значит, в комнате, где произошло убийство, пахло духами «Золотая мечта», – сказал Ломов. – И что это нам дает?
– Сергей Васильевич, это улика или, если угодно, след. Вы узнали, какими духами пользуется Гвендолен Мэйнбридж?
– Миссис Мэйнбридж и ее муж уже покинули Петербург, – сказал Ломов. – Прислуга гостиницы уверяет, что у нее было несколько духов, но не в больших хрустальных флаконах, а в маленьких скляночках, чтобы не занимать много места. Так или иначе, этикеток на них не было, и в принципе она могла использовать любые из них.
– А также смешивать их, как делают некоторые, – добавила Амалия. – Но поскольку речь идет о совершенно новых духах…
– Она могла купить их в Париже. Они ведь ехали в Петербург через Париж.
– Хорошо, она купила духи в Париже. И что дальше? Даже если она отлила часть духов в небольшой флакон, что она сделала с тем флаконом, который купила, и с остатками духов? Не могла же она их выбросить – это слишком дорогое удовольствие…
Сергей Васильевич Ломов вздохнул. Наязыке у него уже некоторое время вертелось замечание, которое он не осмеливался произнести вслух, потому что не знал, как на него отреагирует Амалия. Все же он решил рискнуть.
– Вам не кажется, сударыня, что духи уже не играют в этой истории никакой роли? Мы больше не расследуем убийство Риттера, полиция так вообще за него не принималась, а Карлу фон Лиденхофу и так известно все, что ему нужно. Я уж не говорю о том, что он вообще не должен знать ни о каких духах, иначе нам придется объяснять, откуда мы о них узнали…
– В этом деле все одно к одному, – проговорила Амалия. – У миссис Мэйнбридж был мотив для убийства, у ее мужа – мотив, чтобы ей помогать, у них нет алиби, они имели возможность убить Риттера… И тут мы спотыкаемся о духи, которые взялись непонятно откуда.
– Хорошо, – буркнул Ломов. – А как вам такая версия, сударыня? Некая дама шла по коридору, услышала хрипы Риттера, заглянула в комнату, испугалась и убежала. Вот вам и объяснение духов, которые вовсе не связаны с убийством.
– Убежала и ничего никому не сообщила?
– Почему бы и нет? Малодушие может проявляться по-разному, в том числе и в полном бездействии.
– Тогда надо установить, кем была эта дама.
– Сударыня, – терпеливо промолвил Сергей Васильевич, – расследование закончено, и нет никаких причин для того, чтобы и далее тратить на него наше время. В конце концов, наша главная задача до сих пор не решена – хотя Лина Кассини и стала холодна к министру из-за истории с картиной, он из кожи лезет, чтобы вернуть себе ее расположение, и не ровён час они снова начнут встречаться. Вот этим и надо заняться, а не искать даму, которая душится «Золотой мечтой». – Сочтя, очевидно, что он уже сказал достаточно, Сергей Васильевич решил свернуть разговор на другую тему. – Кстати, Петр Петрович просил вам передать, что он чрезвычайно вам благодарен и при первом же удобном случае представит вас к высочайшей награде. Генералу неведомо, каким образом вы вынудили Антона Филиппыча подать в отставку, но он отдает должное вашей сообразительности. Должен заметить, что его благодарность, пожалуй, будет все-таки поменьше моей, Амалия Константиновна. Честно говоря, я опасался, что однажды мне придется прихлопнуть этого растяпу, чтобы он больше не путался у нас под ногами.
– Значит, вы советуете мне забыть о деле Риттера? – спросила Амалия, которая не обратила на последние слова Ломова никакого внимания.
– Не забыть, сударыня, а извлечь из него уроки и пойти дальше, – возразил ее собеседник. – Ведь поначалу все казалось таким значительным: провокации, мировые заговоры, и прочая, и прочая. А на самом деле вся история, если присмотреться, не стоит выеденного яйца. Ему просто-напросто отомстили за дуэль, о которой он наверняка и думать забыл. – Амалия промолчала. – Ну же, сударыня, если вы сейчас станете доказывать мне, что Мэйнбриджи просто так оказались на вечере и просто так вышли из зала за несколько минут до убийства, имея к тому же мотив избавиться от жертвы… Это же несерьезно!
– Вы правы, – согласилась Амалия. – Просто меня беспокоят… скажем так, несовпадения.
– Никаких несовпадений нет, – твердо ответил Ломов. – В конце концов, в комнату могла войти посторонняя, надушенная этими духами, либо Гвендолен Мэйнбридж могла хранить духи в чемодане и надушиться ими только на вечер, и прислуга не заметила флакон просто потому, что его не было на видном месте. Все объясняется, и объясняется очень легко.
– А откуда она взяла яд? – спросила Амалия.
– Вы хотите сказать, что у нее не было ни единой возможности его раздобыть? – сухо спросил Сергей Васильевич. Его уже начал утомлять этот разговор. Он подозревал, что «зефирная принцесса» прониклась сочувствием к переживаниям преступницы и теперь искала любой предлог, чтобы выгородить ее.
– Я хочу сказать, – пояснила Амалия, – что это было преднамеренное убийство, осуществленное очень методично. Вот и все. И меня не покидает ощущение, что нас дергают за ниточки, Сергей Васильевич… Очень аккуратно, почти ювелирно. И мне это совершенно не нравится.
– Это Карл фон Лиденхоф так на вас повлиял, – сердито сказал Ломов. – Не увлекайтесь, сударыня, иначе вы начнете видеть тайный умысел там, где его нет и в помине. И помните, что при желании можно отыскать сто скрытых смыслов даже в рисунке мелом, который сделал ребенок. Конечно, в нашем деле осторожность не помешает, но все хорошо в меру, госпожа баронесса.
Он вновь завел речь о Лине Кассини и о том, как бы разлучить ее с министром раз и навсегда.
Что касается итальянки, то, не подозревая об интригах, объектом которых стала ее персона, она наслаждалась жизнью – или, по крайней мере, проводила время весьма приятственно. Лина Кассини давала концерты, выступала на частных вечерах, принимала комплименты и то и дело получала подарки, в том числе от министра, который из кожи лез, чтобы загладить свою оплошность. Он преподнес ей бриллиантовое колье и дорогую жемчужную нить, какой не было даже у Марии Фелис. Лина сначала отослала подарки обратно, но потом смягчилась настолько, что соблаговолила их принять – вместе с другими безделушками, которые стоили целое состояние. Но, хотя она принимала подарки от министра, сама она все больше и больше времени проводила с Казимиром, который, по его словам, скрывался у Лины от пылкой Марии, которая прямо-таки не давала ему прохода.
– Вам не следовало вообще с ней связываться, – как-то заметила ему Лина, не удержавшись. Казимирчик вытаращил глаза.
– Сударыня! Я могу поклясться вам чем угодно, что меня с госпожой Фелис ничего не связывает! Как вы могли так обо мне подумать?
Строго говоря, дядюшка Амалии почти не лукавил – разумеется, если считать, что двух людей могут связывать только брачные узы. Впрочем, о какой связи можно вообще говорить, если дама изменила кавалеру через полчаса, а то и меньше?
– До меня долетели другие слухи, – промолвила Лина со вздохом, грозя собеседнику пальчиком, на котором красовалось внушительное кольцо с огромным изумрудом – подарок министра. – Вы, сударь, опасный сердцеед!
В таких случаях сердцеед обычно принимался оправдываться, причем, оправдываясь, он якобы по близорукости неловко взмахивал рукой, что-нибудь опрокидывал и разбивал. На следующий день он неизменно возвращался с подарком, который призван был заменить разбитую вещь. Благодаря этой нехитрой тактике Казимир бывал у Лины каждый день. Добавлю, что никакая близорукость не могла заставить коварного дядюшкуразбить что-нибудь действительно ценное.
Но в тот злополучный день Казимир не успел раскрыть рта – не успел даже занять нужную позицию, чтобы обрушить на пол какую-нибудь необыкновенно уродливую вазу, подношение очередных почитателей, потому что вошла Тереза и объявила, что месье Непо (так она сократила громоздкую фамилию Антона Филипповича) жаждет узреть госпожу и уже пригрозил, что не уйдет, пока она не ослепит его своим сиянием.
– Ах, какая докука! – вздохнула Лина. Казимир поднялся на ноги и собирался тактично откланяться, но она покачала головой: – Нет-нет, прошу вас, не уходите… Мне будет легче, если вы будете со мной рядом.
Она многозначительно улыбнулась и раскрыла веер – один из вееров, которые он ей подарил, на шелке которого среди нарисованных орхидей порхали изящно выписанные бабочки.
«Черт возьми, – воспрянул духом Казимир, – да дело, кажется, на мази! Еще немного, и меня допустят в спальню, а там уж я заставлю ее забыть о министре. Будьте благонадежны, никакие подарки не помогут ему занять прежнее место, даже если он поднесет Лине луну с бантиком. Конечно, с Марией Фелис было куда проще: раз – и готово. Но эта красавица, похожая на античную статую, – совсем другое дело. Чертовски осмотрительная особа, и эти ее замедленные жесты, как бы ленивые движения… – Лина Кассини только что грациозно вскинула головку, обмахиваясь веером. В ее волосах поблескивала заколка сложной формы, усыпанная бриллиантами. – Никогда не видел ее непричесанной, в мятом платье, никогда не замечал, чтобы она выговаривала горничной или выходила из себя. Удивительная женщина, очень удивительная!»
Между тем Антон Филиппович Непомнящий уже вошел в гостиную, в экстазе устремился к хозяйке и поцеловал ее ручку, которую она явно не собиралась ему протягивать. Решив до поры до времени ничем себя не обнаруживать, Казимир вернулся на место и приготовился присутствовать при том, как итальянская красавица за пять минут избавится от докучного поклонника, после чего, пожалуй, можно будет что-нибудь расколотить, попросить у Лины прощения, завладеть ее изящными пальчиками и, пожалуй, довести операцию соблазнения до победного конца.
Антон Филиппович долго и путано стал объясняться, что недавно он вышел в отставку и его мечта о свободной жизни наконец-то осуществилась. Теперь для полного счастья ему не хватает только общества любимой женщины, за которую он готов отдать свою жизнь – свою кровь – и вообще заложить душу.
«Ну да, держи карман шире, – ехидно помыслил Казимирчик. – Можно подумать, кто-то на нее польстится…»
Говоря все эти патетические слова, Антон Филиппович нервно поглядывал на Казимира, который сидел и делал вид, что изучает вид за окном. Гостю очень, очень хотелось бы, чтобы в этот переломный, как он полагал, момент его жизни дядюшка Амалии находился бы где-нибудь подальше отсюда. Но было бы слишком неучтиво намекнуть в присутствии Лины, что ее знакомый тут лишний, и Непомнящий смирился.
– Поэтому, сударыня, – подытожил он свою речь, – я имею честь просить вас о чести стать моей женой.
Дважды упомянув слово «честь» в одной фразе, он рухнул перед Линой на колени и сделал попытку достать из кармана обручальное кольцо, но коробочка, в котором оно находилось, застряла в кармане. Антон Филиппович дернул рукой раз, другой, третий, с треском оторвал край кармана и вырвал из него коробочку. От резкого движения она раскрылась, и кольцо упало на пол.
– Я очень польщена вашим предложением, месье, – промолвила Лина своим чарующим голосом, – но, к сожалению, я не могу на него согласиться.
Антон Филиппович, который шарил рукой по ковру у ног Лины, нащупывая злополучное кольцо, застыл на месте, и лицо у него сделалось такое, что Казимиру впервые по-настоящему стало его жалко.
– Вы… но вы… и я…
Больше Непомнящий ничего сказать не сумел.
Видя, как он расстроен, Лина сменила тон и заговорила с ним, как с ребенком. Нет, она не имеет ничего против него лично. Но она певица, ее призвание – выступать на сцене, она не создана для того, чтобы сидеть в четырех стенах. Она благодарна ему за честь, которую он сделал ей своим предложением, но она не может выйти замуж – не только за него, но и вообще ни за кого другого. Она замужем за своим творчеством, которое составляет смысл ее жизни. Лина говорила так убедительно и была так трогательна, что Казимир едва подавил желание захлопать в ладоши и закричать: «Браво!» Его не оставляло ощущение, что он присутствует на каком-то представлении, на котором незлая, но опытная и практичная кокотка дает урок своему молодому обожателю, которому сиюминутная страсть заменила и опыт, и разум, и вообще все на свете.
– Но я не буду возражать, если вы захотите продолжить карьеру! – вскинулся Непомнящий. – Я человек широких взглядов…
Казимир отлично знал, что нет на свете человека таких широких взглядов, который позволил бы своей жене принимать от других мужчин дорогостоящие подарки, а если и есть, то именуется он совсем не «человек широких взглядов», а просто-напросто «сутенер». Но дядюшка Амалии, как и все кошачьи, тонко чувствовал момент и понимал, что Лина справится с ненужным ей поклонником и без его помощи.
В самом деле, она очень мягко объяснила молодому недотепе, что когда жена вечно в разъездах и на гастролях, это дурно сказывается на семейной жизни, и она уже наблюдала такие примеры, которые всегда заканчивались одинаково – разводом. Даже если муж решит везде сопровождать супругу, емурано или поздно становится обидно, что она знаменита, а он – нет, и это опять же плохо кончается. Нет, продолжала Лина, для себя она уже все решила. Она не создана для семейной жизни, она не может принимать на себя такую ответственность и вообще просит Антона Филипповича встать с ковра и не стоять на коленях, потому что это, должно быть, неудобно, а раз неудобно ему, то и она чувствует себя неловко.
Антон Филиппович поднялся на ноги, стиснув в руке коробочку с бесполезным кольцом. Он чувствовал себя бесконечно несчастным, и еще его бесило, что у его позорного фиаско был свидетель – сытый, безмятежный, самодовольный господин кошачьего вида, который в этот момент прямо-таки приводил его в бешенство.
– Это вы из-за него мне отказываете? – проскрежетал Непомнящий и махнул коробочкой в сторону Казимира, обличительно указывая на него.
Видя, как вздулась жила на лбу Непомнящего, Лина невольно забеспокоилась и сделала шаг назад. Когда она была еще совсем юной и ездила с труппой бродячих артистов, на ее глазах разыгралась жуткая история – одну из девушек застрелил ревнивый поклонник. «Не стоило вообще впускать его, – сердито подумала она. – Больше никогда не буду его принимать!»
– Я полагаю, вам лучше уйти, – вмешался Казимир по-русски. До тех пор вся беседа шла на французском языке.
Лина бросила на говорящего благодарный взгляд, и это окончательно вывело Непомнящего из себя.
– Я уйду, сударыня, и больше вас не потревожу! Но мне жаль, – продолжал он, злобно косясь на невозмутимого Казимирчика, – жаль, что вы променяли меня на этого… на человека, который взялся привлечь ваше внимание, чтобы разлучить вас с…
И он, сжигая все мосты, назвал фамилию министра. Лина остолбенела.
– Да, – с горечью продолжал Непомнящий, – представьте себе, что ваше увлечение министром не прошло незамеченным, и этому прохвосту, – он снова указал на Казимира, – было поручено задание завлечь вас, чтобы вы больше не встречались с нашим сановником. Вы, сударыня, стали игрушкой в руках нечистоплотных сил, которые не гнушаются никакими средствами, чтобы добиться своей цели. Вы доверились человеку, который того не стоит, вы…
– Я немедленно попрошу вас уйти! – вырвалось у Лины.
Но избавиться от Непомнящего было не так-то просто.
– Вы думаете, сударыня, я лгу? – вскинулся он. – Спросите, в какой службе числится его племянница, узнайте, кто ее начальник и чем обычно занимаются его подчиненные… О, вы узнаете немало интересного, уверяю вас!
Лина молчала. Антон Филиппович кинул на Казимира уничижающий взгляд и вышел, сжимая в руке бархатную коробочку, в которой могло заключаться его счастье – но в которой, как всегда, оказалось одно разочарование.
– Он сумасшедший, – потерянно сказал Казимир, – просто сумасшедший! Придумал всякие небылицы, чтобы опорочить меня в ваших глазах…
Но виноватая интонация выдала его с головой. Казимир был захвачен врасплох тем, что его задание предали огласке, да что там – его самого попросту сдали со всеми потрохами. Амалия не успела должным образом подготовить дядюшку к тому, что любого агента подстерегает возможность провала, и теперь обстоятельства сложились так, что он потерпел крушение именно тогда, когда желанный берег казался так близок.
– Это правда? – спросила Лина. И вроде бы в ее голосе не было ни чрезмерного льда, ни особенной враждебности – но Казимир, услышав его, закоченел.
– Разумеется, нет! Я же говорил вам…
Оправившись от удара, нанесенного Непомнящим, Казимир был готов произнести тысячу слов, чтобы усыпить ее подозрения, привести десятки самых убедительных доводов, пересыпать их тончайшей лестью, как изысканной приправой. Но Лина, как бы невзначай положив его веер на столик, медленно покачала головой.
– Значит, вы предприняли все эти усилия, чтобы разлучить меня с Панталоне… – Она усмехнулась каким-то своим потаенным мыслям. – Должно быть, вам нелегко далась эта миссия, не так ли? Столько усилий, и всё зря…
– Уверяю вас, сударыня… – начал ее собеседник.
– Нет, – сказала Лина спокойно, – не надо оправдываться. Я все понимаю. Только, если мои отношения с этим… господином так мешали вашим друзьям, можно было поступить гораздо проще. Вы могли бы, – она усмехнулась, – предложить мне денег за то, чтобы я бросила его. Уверяю вас, я не настолько привязана к Панталоне, чтобы за него держаться… Так что, может быть, вам хватило бы умеренной суммы, чтобы меня уговорить. А вы попытались завлечь меня, обмануть… Это нехорошо, сударь. Очень нехорошо!
Но даже сейчас, когда она явно была расстроена, в ее словах не чувствовалось настоящего гнева, и Лина Кассини казалась такой же, как и прежде, – прекрасной статуей в человеческом облике, которая не дает себе расслабиться и всегда чуть-чуть играет роль. Она вела себя так, словно поступок Казимира дал ей случай убедиться в том, что она усвоила уже давно, – что все люди подлецы, все без исключения, и теперь она мысленно могла поставить еще один воображаемый плюсик напротив этого утверждения.
– Я думаю, вам лучше уйти, – сказала Лина, глядя на Казимира прямым сверкающим взором из-под длиннейших ресниц. – Убирайтесь к черту, – добавила она все тем же размеренным, спокойным тоном, лишенным эмоций.
Казимир поднялся с места. По правде говоря, ему было немножко стыдно, но он знал, что как только выйдет на улицу, это неприятное ощущение пройдет. Куда хуже было то, что он даже не представлял себе, что скажет вечером Амалии. Конечно, он провалил задание не по своей вине; ну и что с того? Антон Филиппович уже в отставке, наказать его все равно никак не смогут. Стало быть, все шишки посыплются на него, Казимира. И ладно если только на него, но ведь не исключено, что и Амалию попытаются съесть под тем предлогом, что она со своим сообщником провалила секретное задание государственной важности. Что они с Аделаидой будут делать, если ее выгонят с работы? Жизнь на Английской набережной требовала больших расходов. Есть, конечно, еще небольшое имение, когда-то принадлежавшее отцу Амалии, но ведь, что греха таить, ни у Казимира, ни у сестры, ни у племянницы нет вкуса к ведению хозяйства. Нет – и никогда не было.
Он подумал, поцеловать ли руку Лины на прощание, но молодая женщина царственно отвернулась. И тут где-то в соседней комнате зазвенели сердитые женские голоса, дверь распахнулась, и Мария Фелис, которую Тереза тщетно пыталась остановить, в шубе, распахнутой на груди, и высоченной меховой шапке типа гусарской, ворвалась в гостиную.
– Ах, подлец! – закричала она, сверкая своими бесподобными черными глазами, и топнула ногой. – Что, поймала я тебя? Hijo de puta! Свинячий сын! Ко мне и носу не кажешь, а у этой оглобли торчишь целыми днями…
– Не понимаю, что вам взбрело в голову, сударыня, – оборвала ее Лина, и на сей раз ее тон был по-настоящему ледяным. – Месье уже уходит.
– Уходит? – завизжала Мария, подступая поближе к ненавистной сопернице. – Только попробуй еще раз к нему подойти, я тебе глаза выцарапаю! Потаскуха безголосая! Драная кошка!
– К кому хочу, к тому и подойду, а твоего разрешения спрашивать не буду! – рассердилась Лина. – Коротышка! Старьевщица! Погонщица мулов!
– Ах ты, итальянская коза! Да у тебя спина кривая! Оглобля!
– А у тебя…
Что сказала Лина Марии, Казимир потом категорически отказался повторять, лишь намекнув, что это было настолько неприлично, что он, наверное, все же ослышался.
Достоверно известно лишь одно: что после этих слов Мария, выйдя из себя, подскочила к Лине и сделала попытку вцепиться ей в волосы. В ответ итальянка завизжала и стала отбиваться. Мохнатая шапка Марии первой пала жертвой брани: она упала на пол, и ее затоптали.
Тереза, тихо ахнув и зачем-то перекрестившись, кинулась прочь из гостиной, где две первые красавицы Европы тузили друг дружку, как поцапавшиеся базарные торговки. Можно только сожалеть о том, что при схватке не присутствовал составитель словаря непечатных выражений – испанские, итальянские и французские ругательства, которые певица и танцовщица в пылу борьбы обрушивали друг на друга, определенно представляли немалый научный интерес.
В ярости Лина разодрала нитку жемчужного ожерелья, которое висело у Марии на шее, и все жемчужины рассыпались по ковру. Мария в ответ попыталась расцарапать ей лицо и поломала заколку с бриллиантами. Тогда Лина, тряхнув рассыпавшимися по плечам волосами, вцепилась Марии в шею. Та изловчилась и укусила противницу за руку. Вереща так, что ее было слышно на улице – что вы хотите, занятия пением все-таки не проходят даром, – Лина кинулась на Марию, повалила ее, и соперницы покатились по ковру, брыкаясь и лягаясь. При этом они не переставали крыть друг друга последними, а также предпоследними словами.
Но вы, мой благосклонный читатель, наверняка пожелаете знать, что делал в это время Казимир Браницкий, ставший невольным свидетелем столь эпического противостояния. Вы, вероятно, полагаете, что он с опасностью для одежды и лица ворвался в гущу свалки и, как мог, стал растаскивать обезумевших красавиц; но увы, мне нечем вас обрадовать. У Казимира уже имелся некоторый опыт присутствия на женских драках, из которых он вынес для себя одно-единственное правило: не вмешиваться, иначе будет только хуже.
Хуже, само собой, ему самому, а не кому-то еще.
Хотя женская драка еще более отвратительна на вид, чем мужская, но любому конфликту рано или поздно приходит конец. В какой-то момент казалось, что более пылкая Мария вот-вот одержит победу над своей соперницей, но тут случилось нечто ужасное. А именно: Лина из всех сил вцепилась в косы Марии, уложенные, как обычно, в сложную прическу, и рванула их на себя. Невидимые шпильки брызнули во все стороны, и косы остались в руке Лины.
Это был шиньон, то есть чужие волосы, которые накладываются для достижения эффекта более пышной прически.
– А-а-а! – победно завизжала Лина, потрясая своим трофеем, как индеец – скальпом врага, за которым он долго охотился. – Вот тебе, вот тебе! Видела? Получи!
Казимир оторопел. Теперь на голове у Марии оставались только собственные волосы, довольно короткие, едва ли ниже плеч, и к тому же редкие, потому что сквозь пряди просвечивала кожа. Признанная красавица в одно мгновение обернулась лысой карлицей.
Заверещав не своим голосом, она извернулась всем телом, схватила шапку, изрядно пострадавшую во время драки, вскочила на ноги и, наскоро нахлобучивая шапку на голову, кинулась прочь из номера. Поле битвы осталось за итальянкой.
– Я так и знала, что она лысая! – победно кричала вслед сопернице Лина. – Я всегда это говорила! Коза испанская! Puta!
Ее глаза сверкали, волосы рассыпались по плечам, по руке, укушенной Марией, текла кровь, платье было разорвано и испачкано. Куда девалась невозмутимая, похожая на статую красавица, чей безупречный профиль был запечатлен на сотнях тысяч открыток? Перед Казимиром стояла форменная хулиганка, дворовая девчонка, только что выдравшая шиньон у соперницы и обратившая ее в бегство.
– Боже мой, – воскликнула Лина, хохоча во все горло, – как же я счастлива!
Она со всего маху швырнула косы соперницы на стол. Казимирчик содрогнулся и незаметно сделал шаг к двери.
– Ты ведь понял, да? – затараторила Лина, оборачиваясь к нему. – Ты ведь поэтому не стал вмешиваться!
Казимирчик ничего не понял, но на всякий случай сделал еще один незаметный шаг к выходу. Он подозревал, что женщина, обратившая в бегство такую, как Мария Фелис, вполне может пожелать заняться и его волосами, и ему эта мысль ужасно не нравилась.
– Боже мой! – вскричала Лина, молитвенно складывая руки. – Как долго я мечтала о том, чтобы свести счеты с этой мерзавкой! Сколько гадостей она мне сделала, сколько мужчин у меня увела – это же просто кошмар какой-то! И наконец я ее проучила, да, проучила… И все благодаря тебе!
Казимирчик вытаращил глаза, издал горлом какой-то странный звук и застыл на месте.
– Ты, конечно, негодяй, как и все мужчины, – объявила Лина, подходя к нему, – но я тебя прощаю. Если бы не ты, то ничего этого бы не произошло. – Она задорно тряхнула волосами. – Нет, ты видел, как я ее отколотила? Больше она уже не осмелится ко мне сунуться!
И, хохоча, она повисла у Казимирчика на шее. А мой герой, если говорить начистоту, принадлежал к тем мужчинам, которые способны с достоинством перенести, если вдруг на шею им прыгнет первая красавица Европы.
За содержание того, что случилось в номере Лины потом, автор никакой ответственности не несет.
Впрочем, на самом интересном месте моих героев едва не прервали. Уже известный вам министр явился к Лине, увидел открытую дверь (потому что Тереза в ужасе убежала и боялась вернуться), весьма удивился и, переступив через порог, вскоре оказался в гостиной. В руках он нес шляпу и трость, но, увидев, что происходило в комнате, разом уронил и трость, и шляпу.
– Дорогая! – пролепетал он, меняясь в лице. – Что это вы делаете, лежа на ковре?
– Разве ты не видишь? – рассердилась Лина. – Птиц ловлю! Что за глупый вопрос! Поди прочь, Панталоне, не видишь, мне не до тебя!
И в доказательство своих слов она швырнула в сановника собственный корсет, который весьма кстати подвернулся ей под руку.
– Простите, что побеспокоил, – проблеял министр, багровый от смущения.
Кое-как он подобрал шляпу и трость и скрылся за дверью, – теперь уж навсегда.
Глава двадцать первая, в которой идет речь о зайцах, а также о людях, которые за ними гонятся
Эта история наделала немало шума. Мария Фелис слегла в постель, жаловалась, что она ужасно себя чувствует, – настолько, что вот-вот отдаст Богу душу, и выразила желание покинуть Россию как можно скорее. Впрочем, как только ей напомнили о неустойке, которую ей придется заплатить, если хоть одно из ее выступлений сорвется, она тотчас же поднялась с постели, кое-как замазала синяки, с помощью Розиты приколола новый шиньон и отправилась на репетицию. Вечером она плясала как ни в чем не бывало, а поклонники, полные сочувствия к ее переживаниям, надарили ей втрое больше подарков, чем обычно.
– Какая щедрая страна! – расчувствовалась Мария. – Хоть деньги будут наградой за мои мучения.
Забегая вперед, скажем, что через несколько лет она – с помощью одного бойкого пера, которому за работу платили сущие гроши, – напишет мемуары, центральным эпизодом которых станет потасовка с Линой Кассини. Будущие историки и биографы почерпнут из этих мемуаров немало интересного – что, к примеру, за Марией ухаживал некий принц, которого также хотела заполучить мерзавка-итальянка. Однажды онаявилась в номер Марии и устроила ей скандал, но испанка просто-напросто надавала ей тумаков и выставила вон. «Больше она уже не осмелилась ко мне подходить», – так заключило бойкое перо этот литературный пассаж.
Но, разумеется, в то время, когда после битвы прекрасных дам прошли не годы, а всего лишь дни, в Петербурге были прекрасно осведомлены о том, кто на самом деле победил и чем все закончилось. Однако Казимир, стоит отдать ему должное, сумел так устроиться, что о его участии – и вообще о том, что он стал причиной женской драки, мало кто догадывался. Был, конечно, человек, который никак не мог забыть об этом, – бывший любовник Лины, влиятельный министр. Мне доподлинно известно, что как-то раз он явился к Багратионову и, обрисовав ему аморальный облик итальянской дивы, приехавшей в Россию, предложил ее попросту выслать, дабы она более не могла наносить урон нравам россиян.
– А также, я полагаю, стоит ей на будущее воспретить въезд на территорию Российской империи, – строго добавил злопамятный вельможа.
Багратионов насупился и напустил на себя серьезный вид, хотя его так и подмывало улыбнуться. Он не особенно верил в судьбу, но признавал, что есть некие высшие силы, которым порой нравится с нами шутки шутить.
– Иван Петрович, – укоризненно сказал он министру, – как же можно! Знаменитость, европейская звезда… А мы вдруг вышлем ее, как какого-нибудь мазурика? Что будут думать о нас в Европе?
– Плевать, что о нас будут думать в Европе, пока у нас есть сильная армия! – запальчиво ответил министр.
– Армия армией, но и общественное мнение не стоит упускать из виду, – загадочно промолвил Багратионов. – Я уж не говорю о том, что на одном из концертов госпожи Кассини побывали великие князья и остались в совершеннейшем восторге.
Министр понял, что против мнения великих князей он прах и ничто, и, скрипнув зубами, откланялся.
«Как от министра от него державе одна польза, – мелькнуло в голове Багратионова, как только за гостем закрылась дверь. – А как от человека… Феномен какой-то!»
Он пожал плечами и углубился в изучение служебных бумаг.
