Второе открытие Америки Гумбольдт Александр
Каждую ночь, когда мы разбивали лагерь, зверинец и приборы занимали его середину; вокруг были расположены сначала наши гамаки, затем гамаки индейцев, а по наружному краю разводились костры, считавшиеся необходимыми для защиты от нападения ягуаров.
На восходе солнца обезьяны в наших клетках откликались на крики обезьян в лесу. Есть что-то печальное и трогательное в этом общении между животными одного вида, которые выражают взаимные симпатии, не видя друг друга, и из которых одни наслаждаются свободой, а другие скорбят об ее утрате.
В столь загроможденной пироге шириной меньше трех футов высушенные растения, баулы, секстант, компас для измерения наклонения и метеорологические приборы можно было поместить лишь под решеткой из веток, на которой нам приходилось лежать большую часть дня. Чтобы достать что-нибудь из баула или чтобы воспользоваться каким-нибудь прибором, нужно было пристать к берегу и высадиться.
К этим неудобствам присоединялись мучения от mosquitos, набивающихся под низкий навес, и зной, излучаемый пальмовыми листьями, верхняя поверхность которых все время подвергается действию жгучего солнца. Мы то и дело, но всегда безуспешно, пытались улучшить свое положение.
Один из нас, спасаясь от насекомых, прятался под простыню, а другой настойчиво просил разжечь под toldo костер из сырых веток, чтобы отгонять насекомых дымом. Из-за боли в глазах и усиления без того удушливой жары оба средства оказались непригодными. При более или менее веселом характере, при взаимно благожелательных отношениях, при наличии живого интереса к величественной природе громадных речных долин путешественники легко переносят бедствия, которые становятся привычными.
Я упоминаю об этих мелочах лишь для того, чтобы обрисовать условия плавания по Ориноко и доказать, что, несмотря на все наше желание, мы, Бонплан и я, могли во время этой части пути провести далеко не все наблюдения, каких заслуживали окружавшие нас явления, чрезвычайно интересные для науки.
Наши индейцы показали нам место на правом берегу реки, где когда-то была расположена миссия Парарума, основанная иезуитами около 1733 года. Большая смертность от оспы среди индейцев салиба была главной причиной уничтожения миссии. Немногих жителей, уцелевших от жестокой эпидемии, переселили в деревню Каричана, которую нам предстояло вскоре посетить.
По свидетельству отца Рамона, в миссии Парарума в середине прошлого столетия наблюдали, как во время сильной грозы выпал град. Это, пожалуй, единственный известный мне пример града на равнине, расположенной почти на уровне моря, ибо в тропиках град обычно выпадает лишь на высоте свыше 300 туазов.
Если он образуется на одинаковой высоте над равнинами и над плоскогорьями, то следует полагать, что он успевает растаять, проходя при своем падении самые низкие слои атмосферы со средней температурой (на высоте от 0 до 300 туазов) от 27,5 до 24°С. Должен признаться, что при современном состоянии метеорологии довольно трудно объяснить, почему град выпадает в Филадельфии, в Риме и в Монпелье в самые жаркие месяцы, средняя температура которых достигает 25–26°, между тем как в Кумане, в Ла-Гуайре и вообще на экваториальных равнинах это явление не наблюдается.
В Соединенных Штатах и в Южной Европе (на 40–43° северной широты) жара летом на равнинах стоит почти такая же, как в тропиках. Колебания температуры в сторону понижения, по моим исследованиям, также весьма незначительны. Итак, если отсутствие града в жарком поясе на уровне моря обусловлено таянием градин при прохождении ими нижних слоев воздуха, то следует предположить, что эти градины в момент своего образования в умеренном поясе бывают большего размера, чем в жарком поясе.
Мы еще так мало знаем условия, при которых вода замерзает в грозовой туче в нашем климате, что не можем судить, существуют ли те же условия над равнинами у экватора. Я сомневаюсь, что град всегда образуется в той области атмосферы, где средняя температура равняется нулю, то есть расположенной летом в наших краях лишь на высоте в 1500–1600 туазов.
Облака, в которых слышится шум от столкновения градин перед их падением и которые движутся в горизонтальном направлении, мне всегда казались значительно менее высокими; нетрудно понять, что на этих более низких высотах ненормальное охлаждение вызывается расширением восходящего воздуха, усиливающим теплоемкость, токами холодного воздуха из более высоких широт и, главное (по мнению Гей-Люссака), излучением тепла верхней поверхностью облаков.
Мне еще представится случай вернуться к этой теме, когда я буду говорить о различных формах, в каких проявляется град и крупа в Андах на высоте в 2000 и в 2600 туазов, и буду обсуждать вопрос, можно ли рассматривать слои облаков, окутывающих горы, как горизонтальное продолжение слоя, который мы видим непосредственно над собой на равнинах.
Усеянное островами русло Ориноко начинает делиться на многочисленные протоки; самый западный из них в течение января и февраля остается сухим. Общая ширина реки превышает 2500–3000 туазов. Напротив острова Яванаво мы увидели на востоке устье Каньо-Ауякоа.
Между Каньо-Ауякоа и рекой Паруаси, или Паруати, местность становится все более лесистой. Среди пальмового леса неподалеку от Ориноко возвышается отдельная скала чрезвычайно живописного вида. Это гранитный столб с голыми крутыми склонами, достигающими в высоту почти двухсот футов.
Вершина скалы, господствующая над самыми высокими деревьями, заканчивается скалистой площадкой, плоской и горизонтальной. Сама вершина, которую миссионеры называют Моготе-де-Кокуиса, также увенчана деревьями. Это простое в своем величии природное сооружение напоминает циклопические. Его резкие очертания, венчающая его группа деревьев и кустов четко вырисовываются на фоне небесной лазури. Это как бы лес, возвышающийся над лесом.
Несколько дальше, около устья Паруаси, Ориноко становится уже. К востоку мы увидели гору с гладкой вершиной, выступающую в виде мыса. Ее высота равняется примерно тремстам футам. Когда-то гора служила цитаделью для иезуитов. Они построили на ней маленькую крепость с тремя пушечными батареями, где постоянно находился военный отряд. В Каричане и в Атурес мы видели снятые оттуда пушки, наполовину занесенные песком.
Крепость иезуитов (или fortaleza de San-Francisco Xavier) была разрушена после закрытия ордена иезуитов, но это место до сих пор называется el Castillo[131]. На рукописной карте, составленной недавно в Каракасе одним представителем белого духовенства, я обнаружил ее под странным названием Trinchera del despotismo monacal[132]. Во все революционные периоды географическая номенклатура носит на себе следы того духа новшества, который овладевает народными массами.
Иезуиты держали на этой скале гарнизон не только для защиты миссий от набегов карибов; его использовали также для наступательной войны или, как здесь принято говорить, для завоевания душ, conquista de almas. Солдаты, побуждаемые обещаниями денежных наград, совершали вооруженные вторжения, или entradas, на территорию независимых индейцев.
Всех, кто осмеливался сопротивляться, убивали; сжигали хижины, уничтожали плантации и уводили в плен стариков, женщин и детей. Пленников отправляли в миссии на Мете, Риу-Негру и Верхнем Ориноко. Выбирали самые далекие места, чтобы индейцы не пытались вернуться в родную страну.
Гражданские власти смотрели сквозь пальцы на этот насильственный способ завоевания душ, хотя он и был запрещен испанскими законами, а высшие сановники ордена иезуитов восхваляли его как полезный для религии и для роста влияния миссий. «К голосу евангелия прислушиваются только там, – наивно говорит один иезуит с Ориноко[133] в „Назидательных письмах”, – где индейцы слышали шум оружия, el ecоde la polovora. Мягкость – очень медленный способ.
Карая туземцев, облегчают их обращение». Эти унижающие человечество принципы разделялись, конечно, не всеми членами ордена, который в Новом Свете, как и повсюду, где народное образование оставалось исключительно в руках монахов, оказал услуги просвещению и цивилизации. Однако entradas, духовные завоевания с помощью штыков, были пороком, присущим политике, при которой все внимание обращалось на быстрый рост миссий.
Утешительно, что этой системе не следуют францисканцы, доминиканцы и августинцы, управляющие в настоящее время обширной частью Южной Америки; благодаря мягкости или строгости своих нравов они оказывают могущественное влияние на судьбу многих тысяч индейцев. Вооруженные вторжения почти совершенно прекратились, а в тех случаях, когда они происходят, высшие власти монашеских орденов осуждают их.
Мы пока не берем на себя смелости решить, обусловлено ли улучшение монашеского режима отсутствием рьяности и ленивым равнодушием или же его следует приписать, как многие склонны думать, прогрессу просвещения, более возвышенным и более соответствующим истинному духу христианства чувствам.
За устьем Паруаси Ориноко снова суживается. Усеянный островками и бесчисленным множеством гранитных скал, он образует пороги или небольшие водопады, которые на первый взгляд могут встревожить путешественника беспрерывными водоворотами, но которые в любое время года не опасны для судов. Гряда подводных скал, пересекающая почтивсю реку, носит название Raudal Маримара.
Мы прошли ее без труда по узкому каналу, где вода как бы кипела, с силой вырываясь из-под Пьедра-де-Маримара – сплошной гранитной глыбы высотой в 80 футов и окружностью в 300 футов, без трещин и без следов слоистости. Река проникает очень далеко в глубь суши и образует там в скалах обширные бухты. Одна из бухт, отграниченная двумя лишенными растительности мысами и очень дикая, называется гаванью Каричана.
Вечером скалистые берега отбрасывают огромные тени на поверхность реки. Вода кажется черной от отражений этих гранитных глыб, похожих по цвету своей наружной поверхности то на каменный уголь, то на свинцовую руду. Ночь мы провели в деревушке Каричана, где нас, по рекомендации славного миссионера Fray [брата]Хосе Антонио де Торре, приютили в церковном доме, или convento. Уже прошло почти две недели, как мы не спали под крышей.
11 апреля. Чтобы избежать последствий разлива реки, часто столь гибельных для здоровья, миссия Каричана была построена на расстоянии трех четвертей лье от берега. Индейцы принадлежат к племени салиба; у них неприятный гнусавый выговор. Первоначальная родина салиба – вероятно, западный берег Ориноко между реками Вичада и Гуавьяре, а также между Метой и Пауто.
В настоящее время индейцев салиба можно встретить не только в Каричане, но и в миссиях провинции Касанаре, в Кабапуне, Гуанапало, Кабиуне и Макуко. В последней деревне, основанной в 1730 году иезуитом Fray Мануэлем Рамоном, число жителей достигает 1300. Салиба народ общительный, кроткий, почти робкий и легче, чем остальные племена с Ориноко, поддающийся если не цивилизации, то порабощению.
Поэтому миссионеры-иезуиты в своих сочинениях постоянно расхваливают их ум и послушание. Салиба очень любят музыку; с самых древних времен у них существуют трубы из обожженной глины длиной в 4–5 футов с многочисленными шарообразными расширениями, соединенными между собой узкими трубочками. Трубы издают чрезвычайно заунывные звуки.
Иезуиты успешно развивали природную склонность салиба к инструментальной музыке; даже после закрытия ордена миссионеры на реке Мета сохранили в Сан-Мигель-де-Макуко прекрасный церковный оркестр и музыкальную школу для индейской молодежи. Еще совсем недавно один путешественник был изумлен, увидев, что индейцы играли на скрипке, виолончели, треугольнике, гитаре и флейте.
Режим изолированных миссий на Ориноко не столь благоприятен для прогресса цивилизации и для роста населения салиба, как режим, установленный на равнинах Касанаре и Меты монахами-августинцами. В Макуко индейцам принесло пользу общение с белыми, которые живут в той же самой деревне и почти все являются беглецами из Сокорро[134].
Во времена иезуитов три деревни на Ориноко – Парарума, Кастильо, или Марумаруту, и Каричана – были слиты в одну – Каричану, ставшую таким образом очень большой миссией. В 1759 году, когда еще существовала Fortaleza de San Francisco Xavier с ее тремя батареями, отец Каулин насчитывал в миссии Каричана 400 индейцев салиба. В 1800 году я застал там едва 150.
От деревни уцелело лишь несколько хижин, построенных из горшечной глины и симметрично расположенных вокруг огромного креста.
Среди индейцев салиба мы увидели женщину белой расы, сестру одного иезуита из Новой Гранады. Трудно описать удовольствие, какое вы испытываете, когда среди индейцев, говорящих на неизвестном вам языке, вы встретите человека, с которым можно беседовать без переводчика. В каждой миссии есть по меньшей мере два переводчика, lenguarazes.
Это те же индейцы, но несколько более понятливые, чем остальные; с их помощью миссионеры на Ориноко, в настоящее время редко утруждающие себя изучением местных наречий, общаются с новообращенными. Переводчики постоянно сопровождали нас, когда мы занимались гербаризацией; но они скорее понимают кастильский язык, чем говорят на нем.
Они как бы наудачу, но всегда заученно улыбаясь, отвечают: «Да, мой отец, нет, мой отец» – на все обращенные к ним вопросы. Можно представить себе, как раздражают в течение многих месяцев такие разговоры, когда вы хотите что-либо узнать о живо интересующих вас предметах. Часто мы бывали вынуждены прибегать к услугам одновременно нескольких переводчиков и заставлять их по очереди переводить одну и ту же фразу, чтобы сговориться с индейцами.
«Выше моей миссии, – сказал добрый монах из Уруаны, – вы будете путешествовать, как немые». Его предсказание почти полностью оправдалось; и чтобы не упускать той пользы, какую можно извлечь даже из общения с самыми дикими индейцами, мы иногда предпочитали язык знаков.
Как только индеец заметит, что вы не хотите прибегать к услугам переводчика, как только вы начнете спрашивать непосредственно его, указывая ему на те или иные предметы, он выходит из состояния обычной апатии и проявляет исключительную сообразительность, стараясь, чтобы его поняли. Он разнообразит знаки, произносит слова медленно, повторяет их, если даже его об этом не просят.
Его самолюбию, вероятно, льстит уважение, какое ему оказывают, обращаясь за разъяснениями. Особенно легко можно сговариваться с независимым индейцем, и я считаю своим долгом посоветовать путешественнику обращаться в христианских поселениях главным образом к тем индейцам, которые были покорены лишь недавно, или к тем, которые время от времени возвращаются в леса, чтобы наслаждаться своей прежней свободой.
Можно не сомневаться, что непосредственные сношения с индейцами более поучительны и более надежны, чем общение через переводчика, если только вы умеете упрощать свои вопросы и если вы повторяете их в разной форме последовательно нескольким лицам.
Впрочем, на берегах Меты, Ориноко, Касикьяре и Риу-Негру говорят на стольких наречиях, что путешественник, как бы ни был он способен к языкам, никогда не может надеяться изучить такое количество их, чтобы его понимали на берегах всех судоходных рек от Ангостуры до крепости Сан-Карлос-дель-Риу-Негру. В Перу и Кито достаточно знать язык инков, кечуа, в Чили – арауканский, в Парагвае – язык гуарани, чтобы вас понимала большая часть населения.
Не так обстоит дело в Испанской Гвиане, где племена, принадлежащие к различным народам, живут вперемежку в одной и той же деревне. Там было бы недостаточно знать даже языки карибов (или карина), гуамо, гуаибо, яруро, отомаков, майпуре, салиба, марибитана, макиритаре и гуайка – десять языков, для которых существуют весьма несовершенные грамматики и которые сходны между собой меньше, чем греческий, немецкий и персидский языки.
Окрестности миссии Каричана показались нам восхитительными. Деревушка расположена на одной из тех поросших злаками равнин, которые от Энкарамады до местности за порогами Майпурес разделяют все небольшие цепи гранитных гор. Опушки лесов виднеются лишь вдали. Повсюду горизонт замыкают горы: то лесистые и темные, то голые, с каменистыми вершинами, золотистые в лучах заходящего солнца.
Своеобразный характер придают ландшафту почти лишенные растительности плоские скалистые выступы[135], часто имеющие в окружности свыше 800 футов и возвышающиеся едва на несколько дюймов над окружающей саванной. Теперь они представляют собой часть равнины.
С удивлением спрашиваешь себя, были ли перегной и растения сметены каким-нибудь необычайным революционным потрясением или же гранитное ядро нашей планеты выступает голым, потому что зародыши жизни развились еще не всюду. Такое же явление, по-видимому, наблюдается в пустыне Шамо [Гоби], которая отделяет Монголию от Китая. Там эти обособленные скалистые выступы называются тзи.
Мне думается, что они представляли бы собой настоящие плоскогорья, если бы окружающие равнины не были покрыты песком и почвой, отложенными реками в самых низких местах. На этих каменистых плоскостях Каричаны можно с интересом наблюдать рождающуюся растительность в различных стадиях ее развития.
Там мы видим лишайниковые растения, рассекающие камень и образующие более или менее толстые скопления; маленькие участки кварцевого песка, питающие сочные травы; наконец, скопившиеся в углублениях пласты чернозема, образованные остатками корней и листьев, поросшие вечнозеленым кустарником.
Если бы дело шло о величественных явлениях природы, я не стал бы упоминать о наших садах и о скромных созданиях человеческих рук; но этот контраст между голыми скалами и цветущими рощицами, эти группы маленьких деревьев, разбросанные по саванне, невольно заставляют вспомнить о всем разнообразии и живописности наших насаждений. Можно было бы подумать, что человек, руководствуясь глубоким чувством красоты природы, пожелал смягчить дикую суровость здешних мест.
На расстояние двух-трех лье от миссии усеянные гранитными холмами равнины покрыты богатой и разнообразной растительностью. Сравнивая местность вокруг Каричаны с окрестностями всех деревень, расположенных выше больших порогов, вы удивляетесь той легкости, с какой здесь можно передвигаться, не следуя вдоль берегов рек: густые леса не преграждают вам путь.
Бонплан совершил несколько поездок верхом на лошади, которые доставили ему богатую коллекцию растений. Я упомяну лишь о Paraguatan, великолепном растении из рода Macrocnemum, с корой, окрашивающей в красный цвет[136]; о Guaricamo с ядовитым корнем[137], о Jacaranda obtusifolia Humb. et Bonpl. и о серрапе, или япе[138], индейцев салиба, являющейся не чем иным, как Coumarouna Aubl., столь известной по всей Терра-Фирме благодаря своим ароматным плодам.
Этот плод, который в Каракасе кладут среди белья, а в Европе под названием бобов Тонка, или Тонго, примешивают к нюхательному табаку, считается ядовитым. В провинции Кумана весьма распространено ложное мнение, будто изготовляемый на Мартинике прекрасный ликер обязан своим особым ароматом плодам япе.
В миссиях это растение носит название симаруба, могущее повести к серьезным заблуждениям, так как настоящая симаруба представляет собой противолихорадочный вид из рода квассия и встречается в Испанской Гвиане в долине реки Каура, где индейцы паудакоты называют ее ачекчари.
На главной площади Каричаны наклонение магнитной стрелки, по моим измерениям, составляло 33,70°. Интенсивность земного магнетизма выражалась 227 колебаниями за 10 минут времени; увеличение интенсивности, по всей вероятности, указывало на какие-то местные влияния.
Глыбы гранита, почерневшие от вод Ориноко, не оказывали, впрочем, заметного действия на магнит. Барометр в полдень показывал 336,6 линий; температура в тени равнялась 30,6° С. Ночью температура воздуха понизилась до 26,2°; гигрометр Делюка показывал 46°.
Днем 10 апреля вода в реке прибыла на несколько дюймов; это явление сильно удивило индейцев, так как первые паводки почти неощутимы и так как за ними в апреле обычно следует на несколько дней спад. Вода в Ориноко уже стояла на три фута выше самого низкого уровня. Индейцы показали нам на гранитной скале следы современных больших паводков. По нашим измерениям, они находились на высоте 42 футов – вдвое выше средней высоты паводка на Ниле.
Однако это измерение было сделано там, где русло Ориноко особенно стеснено скалами, и я мог лишь руководствоваться указаниями, полученными мной от индейцев. Легко понять, что последствия и высота паводков бывают различны в зависимости от профиля реки, характера более или менее высоких берегов, количества притоков, собирающих дождевую воду, а также в зависимости от длины пройденного рекой пути.
Один факт, поражающий воображение всех, кто живет в здешних странах, несомненен: в Каричане, в Сан-Борхе, в Атурес и в Майпурес, там, где река проложила себе русло сквозь горы, вы видите на высоте ста, иногда ста тридцати футов над уровнем самых больших современных паводков черные полосы и следы размыва, которые указывают на древний уровень воды.
Быть может, Ориноко, кажущийся нам таким внушительным и величественным, на самом деле является лишь жалким остатком тех огромных потоков пресной воды, которые, разливаясь от таяния альпийских снегов или от более обильных дождей и протекая на своем пути в тени густых лесов, среди берегов, не благоприятствующих испарению, некогда пересекали, подобно внутренним морским рукавам, страну к востоку от Анд?
В каком состоянии находились тогда гвианские низменности, испытывающие в настоящее время последствия ежегодных наводнений? Какое огромное количество крокодилов, ламантинов и боа должно было населять эти обширные пространства, превращавшиеся то в озерки стоячей воды, то в голые потрескавшиеся равнины! За бурными временами последовали более мирные, в которые мы живем.
Кости мастодонтов и настоящих американских слонов находят тут и там на плоскогорьях Анд. На равнинах Уругвая жил мегатерий. Глубже раскапывая землю в высокогорных долинах, где в наши дни не произрастают ни пальмы, ни древовидные папоротники, мы обнаруживаем пласты каменного угля, включающего остатки гигантских однодольных растений. Итак, в отдаленные времена классы растений размещались иначе, животные были крупнее, реки шире и глубже.
И это все, о чем говорят нам памятники природы. Мы не знаем, спустились ли уже тогда люди на равнины (в эпоху открытия Америки европейцы застали к востоку от Кордильер лишь несколько малочисленных племен) или же древнее предание о потопе, распространенное среди жителей берегов Ориноко, Эребато и Кауры, относится к другим странам, откуда оно перешло в эту часть Нового Света.
11 апреля. Мы выехали из Каричаны в 2 часа пополудни. Русло реки все больше и больше загромождали гранитные глыбы. Мы прошли западнее Каньо-Орупе, а затем мимо большой подводной скалы, известной под названием Piedra del Tigre. Река здесь так глубока, что лот длиной в 22 морские сажени не доставал до дна. Под вечер погода стала пасмурная.
Шквалы, чередовавшиеся с полными затишьями, возвещали о приближении грозы. Дождь лил как из ведра, и лиственный навес, под которым мы лежали, давал лишь слабую защиту. Хорошо хоть, что ливни прогоняют, по крайней мере на некоторое время, mosquitos, доставлявших нам днем жестокие мучения. Мы очутились перед порогом Каривен, и течение было настолько сильное, что мы с трудом пристали к берету.
Нас все время относило к середине реки. Наконец два индейца салиба, превосходные пловцы, бросились в воду, чтобы с помощью веревки подтащить пирогу к берегу и пришвартовать ее к Piedra de Carichana vieja – голому скалистому выступу, на котором мы разбили лагерь. Часть ночи грохотал гром; вода стала очень сильно прибывать, и несколько раз мы опасались, как бы яростные волны не сорвали с причала наше утлое судно.
Гранитная скала, где мы расположились, была одной из тех, на которых путешественники по Ориноко время от времени слышали на восходе солнца какие-то подземные звуки, сходные со звуками органа. Миссионеры называют такие скалы laxas de musica.
«Это колдовство (cosa de bruxas)», – говорил наш молодой кормчий-индеец, знавший кастильский язык. Сами мы никогда не слышали этих таинственных звуков ни в Каричана-Вьеха, ни на Верхнем Ориноко; однако сведения, полученные от достойных доверия людей, не оставляют сомнений в существовании какого-то явления, зависящего, по всей вероятности, от определенного состояния атмосферы.
Скалистые выступы, изобилующие очень тонкими и очень глубокими трещинами, днем нагреваются до 48–50°. По моим измерениям, их температура на поверхности равнялась ночью 39°, при температуре окружающего воздуха в 28°. Легко понять, что разница в температуре между подземным воздухом и наружным достигает максимума к восходу солнца – к моменту, наиболее отдаленному от наивысшей температуры предыдущего дня.
Не являются ли звуки органа, которые вы слышите, когда лежите на скале, прижавшись ухом к камню, результатом тока воздуха, выходящего из трещины? Не способствуют ли изменению звуков удары воздуха по упругим чешуйкам слюды, выступающим из стенок трещины?
Нельзя ли допустить, что древние жители Египта, непрестанно плававшие вверх и вниз по течению Нила, наблюдали такое же явление где-нибудь на скале в Фиваиде и что музыка скал послужила основанием для шарлатанских проделок жрецов со статуей Мемнона?
Возможно, когда «розовоперстая заря наделяла голосом своего сына, достославного Мемнона»[139], этот голос принадлежал человеку, спрятанному под пьедесталом статуи; однако приведенные нами наблюдения индейцев с Ориноко могут, пожалуй, дать естественное объяснение тому, что вызвало к жизни египетское предание о камне, который издавал звуки на восходе солнца.
Почти в то самое время, когда я сообщил эти соображения некоторым европейским ученым, французские путешественники, Жомар, Жолуа и Девийе, пришли к тождественным мыслям. В гранитном памятнике, находящемся в центре ограды дворца в Карнаке, они слышали на восходе солнца какие-то звуки, напоминавшие треск лопнувшей струны.
Это сравнение в точности соответствует тому, к какому прибегали древние, говоря о голосе Мемнона. Французские путешественники решили, как и я, что прохождение разреженного воздуха сквозь трещины какого-нибудь звучащего камня могло надоумить египетских жрецов на шарлатанские проделки со статуей Мемнона.
12 апреля. Мы выехали в 4 часа утра. Миссионер предсказывал, что нам будет очень трудно пройти пороги у устья Меты. Индейцы гребли без отдыха двенадцать с половиной часов. Все это время они ничего не ели, кроме маниока и бананов.
Если же принять в соображение, какого труда стоит преодолеть бешеное течение и подняться через пороги, если подумать о непрерывном физическом напряжении двухмесячного плавания, то нельзя не удивиться крепкому телосложению и воздержанности в пище индейцев Ориноко и Амазонки. Крахмалистые и сахаристые вещества, иногда рыба и жир черепашьих яиц служат дополнением к пище, которую дают им два первых класса животных, млекопитающие и птицы[140].
На протяжении 600 туазов русло реки было усеяно гранитными скалами. Это место называется Raudal Каривен. Мы прошли протоками шириной меньше 5 футов. Несколько раз наша пирога застревала между двумя гранитными глыбами. Мы старались избегать проходов, в которые вода устремлялась с оглушительным шумом.
Никакой реальной опасности нет, если лодкой управляет опытный кормчий-индеец. Когда преодолеть течение слишком трудно, гребцы бросаются в воду, привязывают веревку к вершине скалы и подтягивают пирогу.
Это отнимает много времени, и мы пользовались иногда случаем, чтобы взобраться на скалы, между которыми мы застревали. Скалы здесь самых различных размеров. Они округлые, совершенно черные, блестящие, как свинец, и на них нет никакой растительности. Исчезновение, так сказать, воды в одной из самых больших рек земного шара представляет собой довольно неожиданное зрелище.
Даже вдали от берега мы видели огромные глыбы гранита, выступающие из земли и прислоненные друг к другу. Промежуточные протоки в здешних порогах бывают глубиной свыше 25 футов, и их очень трудно распознать, так как скалы очень часто суживаются к основанию и образуют своды, нависающие над поверхностью реки. В Raudal Каривен мы не видели крокодилов; они, вероятно, избегают шума порогов.
От Кабруто до устья реки Синаруко, на расстоянии почти двух градусов в широтном направлении, левый берег Ориноко совершенно необитаем, но к западу от Raudal Каривен один предприимчивый человек, дон Фелис Релинчон, основал деревушку, поселив в ней индейцев яруро и отомаков. На эту цивилизаторскую попытку монахи не оказывали непосредственного влияния.
Излишне добавлять, что дон Фелис находится в состоянии открытой войны с миссионерами, обосновавшимися на правом берегу Ориноко. Мы рассмотрим в другом месте важный вопрос о том, можно ли при современном состоянии Испанской Америки заменить власть монахов этими Capitanes pobladores и fundadores[141] и какая из двух систем управления, одинаково зиждущихся на капризе и произволе, сулит больше опасности несчастным индейцам.
Продолжая плыть вверх по течению, мы к 9 часам достигли устья Меты напротив того места, где некогда была расположена миссия Санта-Тереса, основанная иезуитами. После Гуавьяре Мета – самый большой приток Ориноко. Ее можно сравнить с Дунаем – не по длине течения, а по многоводности. Средняя глубина ее равняется 36 футам, а местами она достигает 84 футов. Слияние двух рек являет взору очень внушительное зрелище.
На восточном берегу возвышаются отдельные скалы. Гранитные глыбы, нагроможденные друг на друга, издали кажутся развалинами замков. Широкие песчаные берега тянутся между рекой и опушкой леса, а посреди леса вы видите на горизонте вырисовывающиеся на фоне неба отдельные пальмы, которые венчают вершины гор.
Мы провели два часа на большой скале, стоящей посередине Ориноко и называемой Камнем терпения[142], так как пироги, идущие вверх по реке, иногда задерживаются на два дня, выбираясь из водоворота, образованного этой скалой. Мне удалось установить там свои приборы.
По высотам солнца я определил долготу устья Меты в 70°4'29''. Мои хронометрические наблюдения показали, что в отношении этого пункта на карте Южной Америки Д’Анвиля почти нет ошибки в долготе, между тем как ошибка в широте составляет один градус.
Река Мета, протекающая по обширным равнинам Касанаре и судоходная вплоть до подножия Анд Новой Гранады, когда-нибудь приобретет важное политическое значение для жителей Гвианы и Венесуэлы. От залива Тристе и Бокас-дель-Драгон флотилия судов может подняться по Ориноко и Мете до места, расположенного всего в 15–20 лье от Санта-Фе-де-Богота. Тем же путем муку из Новой Гранады можно доставлять на побережье.
Мета представляет собой как бы соединительный канал между странами, расположенными на одной и той же широте, но столь же различающимися по своей продукции, как Франция и Сенегал. Чрезвычайно важно поэтому точно знать истоки реки, так неверно изображенной на наших картах. Мета образуется от слияния двух рек, стекающих с Param Чингаса и Param Сума-Пас. Первая река – Риу-Негру, в которую ниже впадает Пачакьяро; вторая – Агуас-Бланкас, или Умадеа.
Их слияние происходит близ гавани Мараяль. От Пассо-де-ла-Кабулья, где расстаются с Риу-Негру, до столичного города Санта-Фе всего 8—10 лье. Я привел эти любопытные факты, сообщенные мне очевидцами, в первом издании моей карты реки Меты. Отчет о путешествии каноника дона Хосе Кортес Мадарьяги не только подтвердил мои первоначальные предположения относительно источников Меты, но и дал ценные материалы для уточнения моего труда.
От деревень Хирамена и Кабульяро до деревень Гуанапало и Санта-Росалия-де-Кабапуна, на протяжении 60 лье, берега Меты заселены гуще, чем берега Ориноко. Там находится 14 христианских поселений, часть которых весьма многолюдна. Но от устья рек Пауто и Каснаре, на протяжении свыше 50 лье, на берегах Меты хозяйничают дикие гуаибо.
В период владычества иезуитов, и особенно во время экспедиции Итурриаги, в 1756 году, судоходство на этой реке было гораздо более оживленным, чем в наши дни. Миссионеры одного и того же ордена управляли на берегах Меты и Ориноко. Деревни Макуко, Суримена и Касимена, так же как деревни Уруана, Энкарамада и Каричана, были основаны иезуитами. Монахи составили проект создания ряда миссий между местом слияния Касанаре с Метой и слиянием Меты с Ориноко.
Узкая полоса возделанной территории должна была пересечь обширную степь, которая отделяет леса Гвианы от Анд Новой Гранады. В те времена, кроме муки из Санта-Фе, вниз по течению возили в период сбора черепашьих яиц соль из Читы, хлопчатобумажные ткани из Сан-Хиля и узорчатые одеяла из Сокорро. Чтобы несколько обезопасить купцов, занимавшихся внутренней торговлей, из Castillo, или крепости, Каричана время от времени совершали нападения на индейцев гуаибо.
Тот самый путь, который облегчал торговлю товарами Новой Гранады, служил также для ввоза контрабанды с побережья Гвианы; поэтому купцы из Картахена-де-лас-Индиас добились от правительства создания серьезных препятствий для свободной торговли на Мете.
Дух монополии поставил преграды для коммерческого судоходства и на Мете, и на Атрато, и на реке Амазонок. Странная политика, которая учит метрополии, что выгоднее оставлять невозделанными страны, где природа щедро рассыпала семена плодородия!
Дикие индейцы повсюду воспользовались слабой населенностью здешних мест. Они приблизились к рекам, тревожат путешественников, пытаются отвоевать то, что потеряли столетия тому назад. Чтобы сдерживать гуаибо, миссионеры-капуцины, сменившие иезуитов в управлении миссиями на Ориноко, проектировали основать в устье Меты город под названием Вилья-де-Сан-Карлос.
Лень и боязнь трехдневных лихорадок помешали осуществлению этого плана, и Вилья-де-Сан-Карлос так и не возник, если не считать герба, нарисованного на прекрасном пергаменте, да громадного креста, водруженного на берегу Меты. Гуаибо, число которых, как утверждают, достигает нескольких тысяч, во время нашего пребывания в Каричане дали знать миссионеру о своем намерении приплыть на плотах и сжечь его деревню.
Нам представился случай видеть эти плоты (valzas)[143]; они шириной едва в 3 фута, длиной в 12 футов и выдерживают не больше двух-трех индейцев; однако 15–16 таких плотов связывают друг с другом стеблями Paullinia L., Dolichos L. и других лиан. Трудно представить себе, каким образом эти суденышки остаются связанными между собой при проходе через пороги.
Множество беглецов из деревень, расположенных на Касанаре и на Апуре, присоединилось к гуаибо; они научили их питаться говядиной и пользоваться шкурами. Скотоводческие фермы близ Сан-Висенте, Рубио и Сан-Антонио потеряли большое количество рогатого скота из-за набегов индейцев.
До впадения Касанаре путешественники, поднимающиеся вверх по течению Меты, опасаясь тех же индейцев, не решаются ночевать на берегу. В периоды низкой воды нередко случается, что мелкие торговцы из Новой Гранады, иногда все еще посещающие лагерь на Параруме, погибают от отравленных стрел гуаибо.
За устьем Меты подводных камней и скал в Ориноко как будто меньше. Мы плыли по каналу шириной в 500 туазов. Индейцы-гребцы не покидали пироги; они больше не буксировали ее, не толкали руками и не докучали нам своими дикими криками. Мы прошли к западу от Каньо-Уита и Каньо-Эндава. Наступила уже ночь, когда мы добрались до Raudal Табахе.
Индейцы не решились плыть в темноте через пороги, и мы легли спать на суше в исключительно неудобном месте – на скале, наклонно стоявшей под углом свыше 18°, в трещинах которой ютилось несметное множество летучих мышей. Всю ночь мы слышали очень близко рев ягуара.
Наша большая собака отвечала на него протяжным воем. Я тщетно ждал появления звезд; небо было ужасающе черным. На фоне глухого шума оринокских водопадов резко выделялись раскаты грома, грохотавшего вдали в стороне леса.
13 апреля. Рано утром мы прошли пороги Табахе, конечный пункт путешествия отца Гумильи[144], и снова пристали к берегу. Сопровождавший нас отец Сеа пожелал отслужить мессу в новой миссии Сан-Борха, основанной 10 лет тому назад. Там мы увидели шесть домов, в которых жили еще не обученные катехизису гуаибо. Они ничем не отличались от диких индейцев.
Их глаза, довольно большие и черные, были живее, чем у индейцев в старинных миссиях. Мы предложили им водки, но они не захотели даже попробовать. У девушек все лицо было испещрено круглыми черными пятнами. Они напоминали мушки, с помощью которых когда-то женщины в Европе подчеркивали, по их мнению, белизну кожи. Остальная часть тела гуаибо не была раскрашена.
Некоторые мужчины носили бороду; они как будто гордились ею и, дотрагиваясь до наших подбородков, знаками показывали нам, что они такие же, как мы. У большинства гуаибо была стройная фигура. Как и среди салиба и маку, я изумился здесь разнообразию черт лица индейцев с Ориноко. Взгляд у них мрачный и печальный, но не суровый и не свирепый.
Не имея никакого представления об обрядах христианской религии (миссионер из Каричаны служит мессу в Сан-Борхе всего три-четыре раза в год), они вели себя в церкви в высшей степени благопристойно. Индейцы любят представления; они, не задумываясь, готовы претерпеть всякого рода неудобства и тяготы, если только знают, что на них смотрят.
В тот момент, когда совершалось причастие, они стали заранее показывать друг другу знаками, что священник сейчас поднесет чашу к губам. Если не считать этих жестов, они стояли неподвижно и относились ко всему с полнейшим безразличием.
Интерес, с которым мы изучали этих бедных дикарей, послужил, быть может, причиной гибели миссии. Некоторые из них, предпочитавшие бродячую жизнь земледельческим работам, убедили остальных вернуться на равнины Меты. Они говорили, что «белые снова придут в Сан-Борху и увезут их в своих лодках, чтобы продать, как пойтос, то есть рабов, в Ангостуре».
Гуаибо услышали известие о нашем возвращении с Риу-Негру по Касикьяре; и когда они узнали о нашем прибытии к первому из больших порогов, к порогу Атурес, они все убежали, чтобы скрыться в саваннах, тянущихся к западу от Ориноко. Отцы-иезуиты когда-то уже пытались основать миссию в том же месте, носившую то же название.
Нет ни одного племени, которое было бы так трудно приучить к оседлой жизни, как гуаибо. Они предпочитают питаться гнилой рыбой, сколопендрами и червями, чем возделывать небольшой участок земли. Поэтому у других индейцев возникла поговорка: «Гуаибо ест все, что существует на земле и под землей».
Когда мы поднялись по течению Ориноко дальше к югу, жара вовсе не усилилась, а, напротив, ее стало легче переносить. Температура воздуха равнялась днем 26–27,5°, ночью 23,7°. Вода в Ориноко сохраняла обычную температуру в 27,7°. Мучения, причиняемые mosquitos, невероятно усилились, несмотря на уменьшение зноя. Мы нигде так не страдали от них, как в Сан-Борхе. Стоило заговорить или снять сетку с лица, как в рот и в нос набивались насекомые.
Нас удивляло, что температура не достигала 35–36°; из-за крайнего раздражения кожи воздух казался нам раскаленным. Мы стали лагерем на берегу Гуарипо. Страх перед рыбками Caribes помешал нам выкупаться. Крокодилы, которых мы видели в этот день, были все необычайного размера – в 22–24 фута.
14 апреля. Мучения из-за Zancudos заставили нас пуститься в путь в 5 часов утра. Слой воздуха над рекой не так кишит насекомыми, как на опушке леса. Мы остановились позавтракать на острове Гуачако, где непосредственно на граните лежит формация песчаника или агломерата. Песчаник содержит обломки кварца и даже полевого шпата, сцементированные затвердевшей глиной.
В нем можно обнаружить мелкие жилы бурой железной руды, расслаивающейся на листочки или пластинки толщиной в одну линию. Мы уже находили такие пластинки на берегах между Энкарамадой и Барагуаном, где миссионеры принимали их то за золото, то за олово. Вероятно, эта вторичная формация некогда занимала большое пространство. Миновав устье реки Паруэни, за которой живут индейцы маку, мы расположились лагерем на острове Панумана.
Мне с трудом удалось взять высоты Канопуса, чтобы установить долготу этого пункта, около которого река неожиданно поворачивает на запад. На острове Панумана растительность очень богатая. Там мы снова увидели голые скалистые выступы, группы меластомовых, заросли низкого кустарника – необыкновенное сочетание, поразившее нас раньше на равнинах Каричаны.
Горы у Больших Порогов замыкали горизонт на юго-востоке. По мере того как мы двигались вперед, мы стали замечать, что берега Ориноко приобретали более внушительный и более живописный вид.
Глава VI
Устье реки Анавени. – Гора Униана. – Миссия Атурес. – Пороги, или Raudal Manapa. – Островки Сурупамана и Уирапури.
На пути с юга на север Ориноко пересекает цепь гранитных гор. Сжатый в своем течении в двух участках, он с грохотом разбивается о скалы, образующие уступы и поперечные плотины. Нет ничего величественнее этих мест. Ни водопад Текендама[145], ни грандиозное зрелище Кордильер не могли ослабить впечатление, произведенное на меня с первого взгляда порогами Атурес и Майпурес.
Если вы находитесь в таком пункте, откуда можете сразу охватить взором этот непрерывный ряд порогов, эту громадную поверхность пены и тумана, освещенную лучами заходящего солнца, то вам кажется, будто вся река повисла над своим руслом.
Два больших порога Ориноко, слава о которых распространена так широко и с таких давних времен, находятся в том месте, где река прокладывает себе путь сквозь горы Парима. Индейцы называют эти пороги Мапара и Куиттуна, но миссионеры переименовали их в Атурес и Майпурес – по названиям первых племен, которые они объединили в ближайших деревнях.
На каракасском побережье большие пороги попросту называют двумя Raudales[146] (пороги), из чего следует, что другие пороги, даже Камисета и Каричана, считаются недостойными внимания по сравнению с порогами Атурес и Майпурес.
Последние, расположенные между 5 и 6° северной широты, в ста лье к западу от Кордильер Новой Гранады, на меридиане Пуэрто-Кабельо, отстоят друг от друга всего на 12 лье. Удивительно, что об их существовании ничего не было известно Д’Анвилю, который на своей большой прекрасной карте Южной Америки указывает незначительные водопады Маримара и Сан-Борха, называя их порогами Каричана и Табахе.
Большие пороги делят область христианских поселений Испанской Гвианы на две неравные части. Поселения, расположенные между Raudal Атурес и устьем реки, называют миссиями Нижнего Ориноко; деревни между Raudal Майпурес и горами Дуида входят в состав миссий Верхнего Ориноко.
Течение Нижнего Ориноко, если, по примеру Кондамина, считать его изгибы равными 1/3 расстояния, проходимого рекой по прямой, составляет 260 морских лье; течение Верхнего Ориноко, если предположить, что его истоки находятся в трех градусах к востоку от Дуиды, равняется 167 лье.
За большими порогами начинается неведомая страна. По этой области, местами гористой, местами ровной, текут притоки и Амазонки, и Ориноко. Вследствие легкости сообщения с Риу-Негру и с Гран-Пара она относится, по-видимому, скорее к Бразилии, чем к испанским колониям. Ни один миссионер, описавший Ориноко до меня, ни Гумилья, ни Джили, ни Каулин, не проникали дальше Raudal Майпурес.
Хотя Каулин привел довольно точные данные о топографии Верхнего Ориноко и Касикьяре, он сделал это лишь на основании сведений, полученных от военных, которые участвовали в экспедиции Солано. Выше больших порогов мы обнаружили на берегах Ориноко, на протяжении 100 с лишним лье, только три христианских поселения; в них жили всего 6 или 8 белых, то есть людей европейской расы.
Не приходится удивляться, что эти ненаселенные места во все времена представляли классический пример легендарного волшебного края. Именно там, по серьезным утверждениям миссионеров, обитали индейцы, у которых был один глаз на лбу, собачья голова и рот ниже живота; именно там они видели все, что сообщали древние о гарамантах, аримаспах и гиперборейцах.
Неправильно было бы предполагать, что эти простые, часто довольно невежественные миссионеры сами придумали все эти нелепые сказки; они заимствовали их в значительной мере из рассказов индейцев. В миссиях, как на море, как на Востоке и вообще повсюду, где людей одолевает скука, любят рассказывать. Миссионер по своему положению не склонен к скептицизму; то, что индейцы повторяли ему много раз, запечатлевается у него в памяти.
Вернувшись в Европу, в цивилизованный мир, он находит награду за перенесенные им тяготы в том изумлении, какое вызывают его рассказы о фактах, будто бы собранных им, и его яркие описания чужедальних краев. Эти выдумки путешественников и монахов (cuentos de viageros y frailes) становятся еще более неправдоподобными по мере того, как вы отдаляетесь от лесов Ориноко и приближаетесь к побережью, где живут белые.
Когда в Кумане, Нуэва-Барселоне и в других морских гаванях, поддерживающих частые сношения с миссиями, кто-нибудь позволит себе выразить сомнение, его заставляют умолкнуть следующими словами: «Монахи видели это, разумеется, выше больших порогов, mas ariba de los Raudales».
Вступая в страну, которая так мало посещалась и только часть которой была описана теми, кто в ней побывал, я по ряду причин буду продолжать свой рассказ в форме путевого дневника. При таком изложении читатель легче поймет, что я имел возможность наблюдать сам и что сообщаю со слов миссионеров и индейцев.
Он будет следовать за путешественниками в их повседневных занятиях; и, осознав, как мало времени они имели в своем распоряжении и какие трудности им приходилось преодолевать, он будет снисходительнее в своих суждениях о них.
15 апреля. Мы покинули остров Панумана в 4 часа утра, за два часа до восхода солнца; большая часть неба была в густых тучах; они поднимались до высоты свыше чем в 40°, и их то и дело бороздили молнии. Мы были удивлены, не слыша грома; может быть, это происходило потому, что гроза разразилась на большой высоте?
В Европе электрические разряды без грома, носящие почему-то название зарниц, бывают, пожалуй, видны ближе к горизонту. При пасмурном небе, которое отражало теплоту, излучаемую землей, жара была удушливая; ни малейшее дуновение ветерка не шевелило листвы деревьев. Ягуары, как обычно, переплыли протоку Ориноко, отделявшую нас от берега; мы слышали их рев совсем близко.
Ночью индейцы посоветовали нам покинуть лагерь и укрыться в брошенной хижине, стоявшей среди conucos жителей Атурес, позаботившихся забить вход досками; такая предосторожность нам показалась совершенно излишней. Однако близ порогов так много тигров, что два года тому назад здесь, на пануманских conucos, индеец, возвращавшийся в конце периода дождей в свою хижину, увидел, что она занята самкой тигра с двумя детенышами.
Животные прожили в хижине несколько месяцев; их удалось выгнать с большим трудом, и лишь после очень упорной борьбы прежний хозяин смог вернуться в свой дом. Ягуары любят укрываться в покинутых зданиях, и я думаю, что для одинокого путешественника благоразумней ночевать под открытым небом между двумя кострами, чем искать приюта в необитаемых хижинах.
Покидая остров Панумана, мы увидели на западном берегу реки костры лагеря диких гуаибо; сопровождавший нас миссионер несколько раз выстрелил из ружья в воздух. «Это для того, – сказал он, – чтобы устрашить их и показать, что мы в состоянии себя защитить». У индейцев, конечно, не было лодок, и они не имели никакого желания напасть на нас посреди реки.
На восходе солнца мы миновали устье реки Анавени, которая течет с расположенных на востоке гор. Теперь ее берега пустынны, но во времена иезуитов отец Ольмо основал там деревушку, где жили индейцы япуины, или яруро. Днем зной был такой сильный, что мы надолго остановились у лесистого берега, чтобы поудить рыбу. Мы едва смогли захватить с собой весь улов.
Лишь очень поздно достигли мы расположенной у начала больших порогов бухты, носящей название Нижней гавани[147], и не без труда проделали темной ночью путь по узкой тропинке, которая вела к миссии Атурес, находящейся на расстоянии одного лье от берега реки. Идти приходится по равнине, усеянной большими глыбами гранита.
Деревушка Сан-Хуан-Непомусено-де-лос-Атурес была основана в 1748 году иезуитом Франсиско Гонсалесом. Если плыть вверх по течению реки, это последнее христианское поселение, обязанное своим происхождением деятельности ордена Святого Игнатия. Поселения, расположенные южнее, на Атабапо, Касикьяре и Риу-Негру, были созданы монахами-обсервантами францисканского ордена.
Когда-то Ориноко, по-видимому, протекал там, где в настоящее время находится деревня Атурес; исключительно ровная саванна, окружающая деревню, несомненно, была частью речного русла. К востоку от миссии я видел гряду скал, которая некогда, вероятно, являлась древним берегом Ориноко. С течением столетий река повернула на запад, так как вблизи изрытых потоками восточных гор откладывалось больше наносов.
Пороги, как я уже говорил, носят название Мапара, между тем как название деревни происходит от племени атуре, которое в настоящее время считается вымершим. На картах XVII века я обнаружил остров и пороги Атуле; это – слово Атурес, написанное в соответствии с произношением индейцев таманаков, которые, как и другие народы, смешивают согласные «л» и «р».
До самой середины XVIII века этот горный район был очень мало известен в Европе, и Д’Анвиль в первом издании своей «Южной Америки» показал, что от Ориноко близ Сальто-де-лос-Атурес отходит рукав, впадающий в Амазонку и названный им Риу-Негру.
На старинных картах, а также в труде отца Гумильи указывается, что миссия находится на 1°30' северной широты; по мнению аббата Джили, она расположена на 3°50'. На основании меридиональных высот Канопуса и Южного Креста я установил для нее широту в 5°38'4'', а на основании сравнения времени – долготу в 4°41'17''к западу от Парижского меридиана.
Наклонение магнитной стрелки равнялось 16 апреля 32,25° (стоградусной шкалы). Интенсивность земного магнетизма выражалась 223 колебаниями за 10 минут времени, между тем как в Париже она составляла 245 колебаний.
Мы застали маленькую миссию в самом жалком состоянии. В эпоху экспедиции Солано, обычно называемой экспедицией для установления границ, в ней жили еще 520 индейцев. Ко времени нашего плавания через пороги это число сократилось до 47, и миссионер уверял нас, что убыль населения с каждым годом становится все заметнее. Он показал нам, что за 32 месяца в приходских книгах был зарегистрирован всего один брак.
Еще два брака были заключены между индейцами, не обращенными в христианство; для подтверждения, как мы выражаемся в Европе, гражданского состояния торжество происходило в присутствии индейского governador. При основании миссии в ней были объединены индейцы атуре, майпуре, мейепуре, абани и куирупа. Вместо этих племен мы видели лишь гуаибо и несколько семей племени маку.
Атуре почти все исчезли; мы знаем о них лишь по гробницам в пещере Атаруипе, которые напоминают могильники гуанчи на Тенерифе. Как мы выяснили на месте, атуре, подобно куакуа и маку, или пиароа, принадлежали к большой ветви народов салиба, тогда как майпуре, абани, парени и гуайпуньяве принадлежат к тому же народу, что и кабре, или кавере, прославившиеся длительными войнами с карибами.
В путанице мелких племен, разобщенных между собой, как некогда были разобщены племена Лациума, Малой Азии и Согдианы, уловить какие-нибудь общие связи можно лишь по сходству языков. Это единственные памятники, дошедшие до нас со времен младенческого состояния человечества; и только они, не связанные с определенной территорией, одновременно подвижные и прочные, преодолели, так сказать, все преграды времени и пространства.
Своей стойкостью и широким распространением они обязаны не столько культурным народам-победителям, сколько тем бродячим и полудиким племенам, которые, убегая от могущественного врага, сохраняют в своем глубочайшем несчастье лишь жен, детей и язык предков.
Между 4 и 8° северной широты Ориноко не только отделяет огромные леса Парима от голых саванн на берегах Апуре, Меты и Гуавьяре, но служит также границей между племенами с очень различными нравами. На западе в безлесных равнинах бродят гуаибо, чирикоа и гуамо – гордые своей дикой независимостью, грязные, отвратительные племена, которых трудно сделать оседлыми, приучить к регулярной работе.
Испанские миссионеры очень удачно характеризуют их, называя Indios andantes (индейцы, которые постоянно двигаются, индейцы-бродяги). На востоке от Ориноко, между расположенными поблизости друг от друга истоками Кауры, Катаниапо и Вентуари, живут маку, салиба, курасикана, парека и макиритаре – племена кроткие, спокойные, любящие земледелие, легко подчиняющиеся дисциплине миссий.
Равнинные индейцы отличаются от лесных индейцев языком, а также нравами и умственными способностями; язык и тех и других изобилует яркими и смелыми оборотами, но у первых речь более грубая, более лаконичная и более страстная, а у вторых она более мягкая, более многословная, изобилует иносказаниями.
В миссии Атурес, как и в большей части миссий на Ориноко, расположенных между устьями Апуре и Атабапо, живут одновременно обе группы описанных нами народностей; там вы встречаете и лесных индейцев, и бывших бродячих индейцев (Indios monteros и Indios llaneros, или andantes).
Вместе с миссионерами мы посетили хижины маку, называемых испанцами пираоа, и хижины гуаибо. В первых мы обнаружили больше порядка, большую чистоту и зажиточность. Rochelas, то есть постоянные поселения независимых маку (мне не хотелось бы называть их дикими), находятся на расстоянии двух-трех дней пути к востоку от Атурес, в стороне истоков небольшой реки Катаниапо.
Независимые маку очень многочисленны; как и большая часть лесных индейцев, они возделывают не маис, а маниок, и живут в полном согласии с индейцами-христианами из миссии. Это согласие было установлено и мудро поддерживается францисканским монахом Бернардо Сеа. Алькад обращенных в христианство маку с разрешения миссионера ежегодно покидает на несколько месяцев деревню Атурес и живет на принадлежащих ему плантациях в лесу около деревушки независимых маку.
В результате мирного общения многие Indios monteros недавно поселились в миссии. Они настойчиво просили, чтобы им дали ножи, рыболовные крючки и бусы из цветного стекла, которые, несмотря на прямое запрещение монахов, носят не как ожерелье, а как украшение гуаюко[148].
Получив желаемое, они вернулись в леса, так как им наскучил режим миссий. Эпидемические лихорадки, свирепствующие в начале периода дождей, много способствовали их неожиданному бегству. В 1799 году наблюдалась очень большая смертность в Каричане, на берегах Меты и близ Raudal Атурес.
Лесной индеец начинает чувствовать отвращение к жизни цивилизованных людей, как только в его семье, обосновавшейся в миссии, случится даже не несчастье, а лишь какое-нибудь неприятное и неожиданное событие. Некоторые из новообращенных индейцев навсегда покидали христианские поселения из-за сильной засухи, как будто это бедствие не поразило бы и их плантаций, если бы они сохранили свою первоначальную независимость!
Я не знаю, насколько правильно распространенное в миссиях на Ориноко мнение, что соседство голых камней, в особенности скал, покрытых корой из углерода, окисей железа и марганца, вредно для здоровья. В жарком поясе еще больше, чем где бы то ни было, жители совершенно произвольно расширяют круг болезнетворных влияний.
Там боятся спать на открытом воздухе, когда лицо освещено полной луной, думают также, что опасно лежать на граните поблизости от реки, и приводят множество примеров того, как люди, проведя ночь на этих черных и голых скалах, просыпались утром в сильном приступе лихорадки.
Не придавая особой веры таким утверждениям миссионеров и индейцев, мы все же избегали laxas negras и ложились спать на белом береговом песке, если не оказывалось дерева, к которому можно было бы подвесить гамаки.
Среди причин уменьшеня населения близ Raudales я не упомянул оспы – болезни, которая в других районах Америки произвела такие жестокие опустошения, что охваченные ужасом индейцы сожгли свои хижины, убили детей и отказались от всякого общения друг с другом.
Этот бич на берегах Верхнего Ориноко почти неизвестен; и если бы болезнь туда проникла, можно надеяться, что ее последствия немедленно были бы сведены на нет вакциной, благотворное действие которой повседневно ощущается на побережье Терра-Фирмы.
Обезлюдение христианских поселений происходит из-за отвращения, внушаемого индейцам режимом миссий, из-за нездорового климата, одновременно жаркого и влажного, из-за плохой пищи, недостаточного ухода за больными детьми и преступного обычая женщин предотвращать беременность путем применения ядовитых трав. Среди варварских племен Гвианы, как и среди полуцивилизованных жителей островов Южного моря, многие молодые женщины не хотят быть матерями.
Если у них есть дети, последним грозят не только опасности, связанные с диким образом жизни, но и другие опасности, порождаемые самыми странными общераспространенными предрассудками. Если рождаются братья-близнецы, то ложное представление о приличии и о чести семьи требует, чтобы одного из них умертвили. «Произвести на свет близнецов – это значит стать всеобщим посмешищем, это значит быть похожим на крыс, двуутробок, самых гадких животных, мечущих зараз много детенышей».
Больше того: «Два ребенка, рожденные женщиной одновременно, не могут быть от одного отца». Такова физиологическая аксиома индейцев салиба; и во всех климатических поясах, на различных стадиях развития общества мы видим, что когда какая-нибудь аксиома становится достоянием народных масс, они держатся за нее крепче, чем образованные люди, которые впервые выдвинули ее.
Чтобы не нарушать семейного покоя, старые родители матери или муре-япоикнеи (повитухи) берут на себя уничтожение одного из близнецов. Если ребенок, не близнец, рождается с каким-нибудь физическим уродством, отец сразу убивает его. Индейцы хотят иметь лишь хорошо сложенных, крепких детей, так как уродства свидетельствуют о каком-то влиянии злого духа молокуиамо или птицы Тикитики, врага человеческого рода.
Иногда та же участь постигает очень слабых детей. Если вы спросите отца, что случилось с одним из его сыновей, он начинает притворно уверять, будто тот погиб естественной смертью. Он не признается в поступке, который, по его мнению, предосудителен, но не преступен. «Бедный муре[149], – скажет он вам, – не мог поспевать за нами; все время приходилось его ждать; больше мы его не видели, он не пришел спать туда, где мы остановились на ночь».
Таковы безыскусственность и простота нравов, таково столь восхваляемое счастье человека в естественном состоянии! Сына убивают, чтобы избежать насмешек по случаю рождения близнецов, чтобы не задерживаться при передвижениях, чтобы не подвергаться пустяковым лишениям.
Должен признаться, что такие акты жестокости не столь часты, как принято думать; однако они наблюдаются даже в миссиях, когда индейцы покидают деревню и уходят на conucos в соседние леса. Было бы неправильным приписывать их полигамии, распространенной среди некрещеных индейцев.
Полигамия, несомненно, способствует нарушению счастья и мира в семье; однако этот обычай, узаконенный мусульманством, не мешает жителям Востока нежно любить своих детей. У индейцев с Ориноко отец возвращается домой только для того, чтобы поесть и лечь спать в свой гамак; он не ласкает ни своих малолетних детей, ни жен, обязанных ему служить.
Отцовская любовь начинает проявляться лишь тогда, когда сын становится достаточно сильным и может принимать участие в охоте, в рыбной ловле и в земледельческих работах на плантациях.
Хотя пагубный обычай пить различные снадобья, вызывающие выкидыш, уменьшает рождаемость, они не настолько вредят здоровью, чтобы молодые женщины не могли стать матерями в более позднем возрасте. Это явление, весьма примечательное с физиологической точки зрения, с давних пор поражало монахов-миссионеров.
Иезуит Джили, который в течение 15 лет исповедовал индейцев с Ориноко, хвалится тем, что «знает i segreti della donne maritate»[150], говорит по этому поводу с удивительной наивностью: «В Европе замужние женщины боятся иметь детей, потому что не знают, как их прокормить, одеть и снабдить приданым. Женщинам на Ориноко все эти страхи неведомы.
Они выбирают время для того, чтобы стать матерями, в соответствии с двумя прямо противоположными взглядами, в зависимости от тех представлений, какие у них создаются о способах сохранить свежесть и красоту. Одни считают – и это мнение наиболее распространено, – что лучше начинать рожать детей поздно, чтобы в первые годы замужества не было помех для домашних и земледельческих работ.
Другие, напротив, думают, что они укрепят свое здоровье и достигнут более счастливой старости, если станут матерями очень рано. В зависимости от того, какого из двух взглядов придерживаются индианки, плодогонные средства применяются в разном возрасте».
Размышляя об этих эгоистических соображениях дикарей, приходишь к выводу, что следует поздравить цивилизованные народы Европы, до сих пор не знакомые, по-видимому, с довольно безвредными для здоровья средствами. Употребление таких снадобий, возможно, усилило бы порчу нравов в городах, где четвертая часть детей родится на свет лишь для того, чтобы быть брошенными своими родителями.
Впрочем, вероятно и то, что в нашем климате новые плодогонные средства представляли бы такую же опасность, как и применение артыша, алоэ и эфирных масел корицы и гвоздики. Крепкое телосложение дикаря, у которого различные системы организма более независимы друг от друга, дает возможность успешней и дольше сопротивляться чрезмерному введению возбуждающих средств и употреблению ядовитых веществ, чем слабое телосложение цивилизованного человека.
Я счел своим долгом остановиться на малоприятных патологических подробностях, потому что они знакомят с частью причин, делающих почти неощутимым прирост населения как среди первобытных представителей нашего рода, так и на высокой стадии цивилизации.
Пока разгружали нашу пирогу, мы подходили к берегу, где это было возможно, и любовались вблизи жутким зрелищем большой реки, рвущейся сквозь преграду и как бы превратившейся в пену. Я пытаюсь описать не ощущения, испытанные нами, а общий вид местности – одной из самых знаменитых в Новом Свете.
Чем грандиознее и величественнее явления, тем важнее охватить их в мельчайших подробностях, точно очертить контуры той картины, которую вы хотите воспроизвести в воображении читателя, возможно проще описать то, что характерно для великих и непреходящих памятников природы.
При плавании по Ориноко от его устья до впадения Анавени, на расстоянии 260 лье, не встречается никаких препятствий. Правда, около Муитако, в бухте, носящей название Адская пасть[151], есть подводные скалы и водовороты; близ Каричаны и Сан-Борхи существуют пороги (Raudalitos). Однако там река не перегорожена целиком, остается проход, по которому суда могут идти вверх и вниз.
Во время плавания по Нижнему Ориноко единственную опасность для путешественников представляют естественные плоты, состоящие из деревьев, вырванных и унесенных рекой при больших паводках. Горе пирогам, которые наткнутся ночью на эти заграждения из стволов и перепутанных лиан! Покрытые водяными растениями, они здесь, как и на Миссисипи, напоминают плавучие луга, chinampas[152] мексиканских озер.
Когда индейцы хотят захватить врасплох какое-нибудь вражеское племя, они связывают веревками несколько челноков и покрывают их травой и ветками, чтобы придать им сходство со скоплением древесных стволов, плывущих по тальвегу, то есть по фарватеру, Ориноко.
Как утверждают, карибы некогда с большим искусством применяли эту хитрость; в настоящее время испанские контрабандисты в окрестностях Ангостуры пользуются той же уловкой, чтобы обмануть бдительность таможенных чиновников.
Лишь поднявшись по Ориноко выше устья реки Анавени, вы встречаете между горами Униана и Сипапу большие пороги Мапара и Куиттуна, или, как обычно их называют миссионеры, Raudales Атурес и Майпурес. Эти плотины, тянущиеся от одного берега до другого, имеют в общем почти одинаковый вид.
Среди бесчисленных островов, скалистых гряд, нагромождений гранитных глыб, поросших пальмами, одна из самых больших рек Нового Света разбивается многочисленными порогами на множество водоворотов. Впрочем, несмотря на единообразие внешнего вида, каждый из этих порогов отличается своими особенностями. Первый, более северный, легче преодолеть при низком уровне воды.
Для плавания через второй порог, Майпурес, индейцы предпочитают период больших паводков. Выше Майпурес и устья Каньо-Камехи Ориноко снова свободен от всяких преград на расстоянии больше 167 лье, почти до его истоков, иначе говоря, до Raudalito Гуахарибос, к востоку от Каньо-Чигуире и от высоких гор Юмарикуин.
Я посетил бассейны двух рек, Ориноко и Амазонки, и меня чрезвычайно удивило, как много различий между ними. На Амазонке, длина которой составляет около 980 морских лье (20 лье на градус), большие водопады находятся почти у самых истоков, в пределах начальной, одной шестой части ее течения. На протяжении пяти шестых своей общей длины она течет совершенно свободно.
На Ориноко местоположение больших водопадов значительно более неблагоприятно для плавания; они находятся если не на половине, то во всяком случае гораздо дальше первой трети его течения.
На обеих реках существование порогов обусловлено не горами и не террасами расположенных друг над другом плоскогорий, где они берут свое начало; оно обусловлено другими горами, другими террасами, сквозь которые рекам приходится пробиваться после длинного спокойного пути, низвергаясь с уступа на уступ.
Амазонка не прокладывает себе дороги сквозь главный хребет Анд, как утверждали в то время, когда совершенно бездоказательно предполагали, будто повсюду, где горы делятся на параллельные цепи, промежуточная или центральная цепь должна быть выше остальных. Амазонка берет начало (это обстоятельство довольно существенно для геологии) на востоке от западной цепи – единственной заслуживающей на этой широте названия высокого хребта Анд.
Она образуется от соединения реки Агуамирос и реки Чавинильо, которая вытекает из озера Льяурикоча, расположенного в продольной долине между западной и средней цепями Анд. Чтобы лучше уяснить себе эти гидрографические связи, следует помнить, что на три цепи делится колоссальный массив, или узел, гор в провинциях Паско и Уануко. Западная цепь, самая высокая и носящая название Кордильера-Реаль-де-Ниеве, тянется (между Уари и Кахатамбо, Гуамачуко и Лукмой, Микуипампой и Гуангамаркой) через Невадо-де-ла-Виуда, Невадо-де-Пелагатос, Невадо-де-Мойопата и Невадо-де-Уайлильяс и через Парамо-де-Гуамани и Парамо-де-Гуаринга к городу Лоха.
Средняя цепь служит водоразделом между Верхним Мараньоном и Гуальягой и на большом протяжении имеет в вышину всего 1000 туазов; границы вечного снега она достигает лишь на юге от провинции Уануко в кордильере Сасагуанка. Сначала она идет к северу через Уакрачуко, Чачапойас, Мойобамба и Парамо-де-Пискогуаньюна, затем постепенно понижается к Пеке, Копальину и миссии Сантьяго, находящейся на восточном крае провинции Хаэн-де-Бракаморос.
Третья цепь, восточная, тянется вдоль правого берега реки Гуальяга и заканчивается на 7° южной широты. Пока Амазонка течет с юга на север по продольной долине между двумя хребтами неодинаковой высоты (иначе говоря, начиная от скотоводческих ферм Куивилья и Гуанкайбамба, где реку переходят по деревянным мостам, и до впадения реки Чинчипе), плаванию по ней в лодке не препятствуют ни скалы, ни какие-либо другие преграды.
Водопады появляются лишь там, где Амазонка, поворачивая к востоку, пересекает среднюю цепь Анд, которая на севере значительно расширяется. Первые скалы красного песчаника, или древнего конгломерата, она встречает между Тамбильо и Pongo[153] Рентама, где я измерил ширину, глубину и скорость течения реки.
Скалы красного песчаника исчезают к востоку от знаменитого ущелья Мансериче около Pongo-Таючук, где холмы возвышаются уже всего на 40–60 туазов над уровнем Амазонки. Река не доходит до самой восточной цепи, окаймляющей Pampas Сакраменто. Между холмами Таючук и Гран-Пара, на расстоянии свыше 750 лье, никаких помех для судоходства не существует.
Из этого беглого обзора следует, что если бы Мараньону не приходилось пересекать гористую местность между Сантьяго и Томепендой, относящуюся к центральной цепи Анд, то он был бы судоходен от устья до Пумпо, близ Пискобамбы, расположенной в провинции Кончукас, в 43 лье к северу от его истоков.
Мы уже указывали выше, что на Ориноко, как и на Амазонке, большие пороги находятся довольно далеко от его истоков. Пройдя спокойно расстояние свыше 160 лье (от маленького Raudal Гуахарибос, к востоку от Эсмеральды, до гор Сипапу), река, приняв в себя воды Яо, Вентуари, Атабапо и Гуавьяре, внезапно меняет свое первоначальное направление с востока на запад на направление с юга на север и пересекая сухопутный пролив[154] на равнинах Меты, встречает первые уступы кордильеры Парима.
Читать бесплатно другие книги:
