Женщина-трансформер Нестерина Елена

Для улицы цепь мне подобрали длинную, другой её конец пристегнули к тяжёлой металлической катушке, вкопанной у порога. Я взмыла в небо. Благодать, благодать, счастье! Конечно, дёрнувшая за ногу цепь тут же напомнила об ограниченности моих возможностей. Но я не расстроилась. Насколько этой самой цепи хватало, я нарезала круги в воздухе. Смотрела вниз: все три тюремщика стояли на улице. И, может, смотрели на меня. Этого я видеть не могла. Без очков-то…

Три. Всё последнее время их три. А где раненый джигит? Который далеко не убежит? Где попорченный посредник? Покупателей ищет? Почему он больше так и не появился?

А дом этот стоял среди чиста поля. Новый, видать, совсем. Невдалеке виднелся лес. С другой стороны – что-то вроде брошенной стройки, точнее не могу сказать. И дорога была – потому что машина у забора стояла. А за забором что? Цепи до забора едва хватало. Я постаралась как можно осторожнее, не привлекая внимания, заглянуть за него. Снег, кажется, за забором. А с другой стороны?

Прогулка закончилась. Меня вернули в камеру. Так мы и стали жить – я на арене цирка, поскольку присмотр был неусыпным. Чтобы не терять силы, которые всё равно уходили, я перестала проявлять агрессию, рваться и царапаться. И меня начали выносить на улицу чаще.

Если бы хоть раз, хоть один-единственный раз они оставили бы меня одну – пусть на цепи, но на улице, я бы тут же ударилась о землю, освободилась от наручника и умчалась бы по морозу босиком! Но нет – большие деньги вставали из-за горизонта зелёным рассветом. Даже поправка на русское народное раздолбайство не проходила. Стерегли.

Я существовала – на улице, как собака, или в подвале, как крыса. И всё на цепи. Скоро завою. Или залаю.

Да, голос я больше не подавала, как они ко мне ни приставали. Может, придут к выводу, что им глас из глубины почудился?..

Они не понимали, что сидеть на морозе мне холодно – точно так же, как и им. Поэтому я была вынуждена, чтобы согреться, остервенело мотаться кругами над двором. А что ещё оставалось делать? Ихтиандру в бочке было ещё хуже.

У меня начиналась паника.

Неделя точно прошла, Глеб, я думаю, вернулся из своего Ростова. Что он думает? Где меня ищет? Как же он, наверно, волнуется! Может, нашёл возле коровника мои затоптанные похитителями очки и плеер, о чём-то догадался? Да вряд ли он их нашёл – наверняка выпадал за это время снег.

Да, мне гораздо легче, чем Глебу. Неизвестность изматывает.

Я теряла и теряла силы. Ощущалась нехватка топлива. Мне по – прежнему интенсивно подсовывали еду. Я жевала её, хлебала воду. Не хотелось. Наверное, питание предусматривалось только тогда, когда я принимала человеческий облик. Но обернуться и таким образом позволить им увидеть свой главный козырь я не имела права. И так предыдущая ошибка с пением, возможно, загубила мне жизнь.

Жизнь.

Пытка несвободой – ужасна. Как я страдала от кандалов – страдала физически, несмотря на то, что мою лапу под наручником (в целях сохранения качества бесценного товара) сердобольно обматывали мягкой тряпкой и скотчем. Тело и несвобода – вещи несовместные. А душа и принудительное заточение – тем более. Да ещё и заточение в коммерческих целях.

Жить, едришь твою мать! Какая ж это жизнь, когда в цепях? Бежать не удавалось никак. Никак. Ниоткуда. Ну хоть бы были эти мужики поглупее, хоть бы пораздолбаистее! Хоть бы напились, что ли. Ну пейте же, суки, расслабьтесь в предвкушении немереного бабла!!! Не пили. Мои тюремщики были в непрерывном напряжении. И охраняли меня прямо в каком-то в состоянии экстаза.

Я летала над двором мелкими истерическими кругами и плакала. Планы побега выжигали в моём мозгу пламенные дорожки, но оказывались совершенно невозможными для реализации. В каждом из них не хватало какого-нибудь фактора, в основном случайности, бога из машины, обыкновенного чуда, доброго помощника – серого волка. Я плакала и думала, думала и плакала. Ведь оно придёт, обязательно придёт – какое-то решение, в кино про меня обязательно будет радикальный сюжетный поворот!

Всхлипнув, захлебнувшись и потеряв равновесие, я дёрнулось, что тут же отдалось болью в несчастной ноге, на этот раз правой, немного попорченной ранее. И, изменив траекторию полёта, сошла с круга и стукнулась о крышу навеса. Несильно, но металлочерепица дала о себе знать. На звук выскочили мои тюремщики, которые до этого сидели у стены на скамейке. Посмотрели, что со мной всё в порядке, слегка дёрнули за цепочку – типа, давай вниз. Но я сделала вид, что не заметила их и уселась на краешек крыши.

Я сидела, сложив крылышки, и больше ничего не делала. Как мега-воробей. Мужики смотрели. Я сидела. Пару раз демонстративно покусала зубами под крылом – типа, перья села почистить, чего надо, ребята?

И им ничего не стало надо. Уселись на место.

Тут и замыслил я побег.

Вернее, разработала его в деталях, чего замысливать уже давно принятое решение?

Скоро я, чтобы не привлекать внимания, с крыши слетела, покружила в воздухе, села на снег. Меня утащили в дом. И теперь на каждой прогулке я всё время садилась на крышу. И, зная, что я там устраивалась, за мной не всегда наблюдали. Хоть и стабильно один, двое, а то и трое оставались на улице. Бдели.

С грохотом, взгромождалась на крышу я обычно с металлическим грохотом. Ведь это он и есть, единственный шанс – с лёту шандарахнуться об навес, обернуться и ножками-ножками драпать по крыше! Конечно, грохот будет громче, конечно, они выскочат – но я всё равно рискну. Я буду без проклятого наручника – наножника, а такой вот, свободной, мне и сам чёрт не брат! Если долго в человеческом облике бежать не удастся, я тут же снова о крышу долбанусь – да и улечу! Улечу на хрен!

Улечу я, улечу я, улечу!!!

Напрягая свои подслеповатые глаза, во время прогулок-пролёток я уже давно заметила, в какую сторону обычно уезжали машины от дома. Значит, точно там дорога. Пригодится информация. Приметила старый, изляпанный краской чёрный рабочий халат, что висел у входа во двор. Долго примерялась, крылом сбила его на снег – и подобрала, удалось, подобрала, смяла в когтях и, как коршун курицу, уволокла на крышу. Где постаралась закидать его кучкой недоубранного снежка. Виден, конечно, да и пёс с ним. Не искали его, это главное.

Я усыпляла бдительность, была вялой, летала мало, всё больше сидела нахохлившись и мёрзла. Или на краю навеса, или на табуретке, которую они мне выставили во дворе. Бдительность не усыплялась. Не уходили упорно. Теперь всё сильнее нервничали, азартно курили и, глядя на меня, обсуждали варианты встреч с кем-то, условия раздела денег и прочее, и прочее.

А сегодня Бог послал мне тапки. Их зачем-то выставил на улицу Гера – мужичина, оставшийся в доме один. Остальные укатили, а он меня как вынес, как привязал, так и вертелся во дворе, курил, доски какие-то переставлял.

Я подцепила тапки, долго сидела на них, как курица на яйцах (Геру отвлекала – типа, я просто так тут сижу, отдыхаю, налеталась), щуря до невозможности глаза (ух, морщин, наверное, сформировала себе новых!). И, как только Гера, как мне показалось, отвернулся, поднялась в воздух и метнула тапки за забор. Пусть лежат – получится, обуюсь.

Но что тапки, что тапки и халат, когда сама-то я на привязи?

Не могу, всё, не могу больше, чокнусь, если не вырвусь отсюда!

Ошибку, да, я совершила дурацкую тактическую ошибку – а всё из-за нервической паники. Нету выдержки у меня, нет холодного расчёта. Да ещё и слепая я бакланиха – углядела, что Гера к двери наладился, вон типа со двора, в дом пошёл. И рванула к крыше. Ба-бамс! – треснулась об неё. Превратилась, конечно же. Цепочка с наручником скользнула с грохотом на землю… В рывке я ухватилась за халат, но не удержалась на скользкой крыше и поехала вниз.

Всё. Зачем я поддалась эмоциям? Ведь падаю, натурально падаю, и хоть пока держусь, но сила тяжести тащит меня вниз с покатой крыши…

Женщины. Откуда тут женщины? Ведь только что никого не было, путь казался свободным… Краем своего безумного глаза с миопией средней тяжести я увидела, что из железных ворот выкатились три возбуждённо кричащие бабёнки.

А тут я еду с крыши в костюме Евы. Если бы я всё-таки упала на землю, если бы обернулась – то улетела бы, как и планировала. Я же была уже свободна от оков. Но я тормознула. Промедлила всего одну-две секунды…

Жёны. Это были их жёны. Что они могли подумать, увидев тут меня? Они подумали всё правильно. Ох, как они заорали! Одна из них, наверняка Герина супруга, бросилась в дом. Сейчас Гера получит на орехи… А две другие сволокли меня с крыши.

– Куда ломанулась?

– Стой, бл…ща!

– Вот они чем тут занимаются! Вот чего засели!

– А всё про какую-то работу втирали!

– Деньги они зарабатывают!

– Козлы, ух, козлы-ы!

Меня никогда не били женщины. Мужчины, не считая недавнего случая, тоже. Но разъярённые крепкие бабенции… Я не чувствовала ни промёрзшей земли, закатанной в бетон, только шкребки ногтей и оплеухи. Я изо всех сил сжимала в руке халат – и смотрела на распахнутую железную дверь. На свободу.

– Девки, пустите! Они меня тут неделю держат! Пустите, прошу вас! Разбирайтесь сами! Мне бы домой! Домой!

– Ах ты, проститутка!

– Да, да, проститутка! Пустите, я больше не буду! Меня милиция ищет! Милиция! – как говорится, отчаяние и тумаки придавали мне сил. И я голосила, как воровка на рынке, переводящая стрелки. – А в доме ещё бабы есть! Ловите их! Гера, где ты свою подругу прячешь? Гера?!

Смена объекта – дамы обернулись в сторону открытой двери. Из дома неслись вопли Геры и его жены. Бабенции на пару секунд замерли – и этого мне хватило. Оставив клок своих волос в кулаке одной из них, я рванула в ворота.

О, как я бежала – мимо машины, по скользкой дороге, за неё, по снежной целине – так, мне казалось, не догонят. Следы от моих горящих пяток, наверное, дымились в ноздреватом весеннем снегу. Видимо, от этого мне бежалось легко и быстро – в обуви так не поскачешь, тапки не пригодились. Оглянуться я боялась – жуть охватывала, потому что каждые полсекунды я всем телом чувствовала, как меня хватает рука настигающего преследователя. Преследовательницы. Но нет. Пока нет.

Своё бешеное сердце я держала фактически в зубах – и неслась.

К лесу! Лес всегда укрывал беглецов. Начинало темнеть, а в это время я всегда особенно плохо видела. Но главное, чтобы в этом лесу обнаружилась дорога – ведь машины, сделав небольшой крюк, исчезали именно в нём. Не заблудиться бы… Может, это и не лес никакой, и не заблужусь. Да, не лес, а обсадка или перелесок. Может…

Я падала, рвала кожу перемёрзшим настом, вскакивала. А когда поняла, что подняться не могу, осталась лежать. Не смогу идти – поползу. Обернуться мне всё равно не удастся – сил-то нет.

Халат. Когда разгорячённое лицо моё вытопило снег практически до земли и начало потихоньку застывать, я затряслась как старый холодильник и вспомнила про халат. Оделась. До леса оставалось совсем недалеко. Дойду. Я дойду. Тапки, почему-то всё вспоминала про эти чёртовы тапки. Да ну их. Не приггодиллись…

Надо будет выйти на дорогу и остановить машину. Постараться сослепу не нарваться на малиновую «Ауди» – именно она чаще всего стояла у ворот дома. А бабенции приехали на какой-то белой. На ней-то они и выехали наверняка меня искать. Или не они, а Гера и подкрепление. Которое он, болван, упустивший суперпленницу, наверняка по мобильному вызвал. Интересно, как он объяснит мой побег? Никто не видел, как я оборачиваюсь, женщины-птицы он бабам предъявить не смог, а они вряд ли поверят, что всё это время Гера и двое других не с проститутками резвились, а монстра охраняли. Монстра никто из жён не видел. И, я уверена, больше не увидит. А Геру, если злые бабцы его ещё в котлету не превратили, ждёт зверская порка от подельников. Да и хрен бы с ним, с этим Герой-холерой…

Ох… Ну, вот и лес. Какой же снег глубокий! И чего он, зараза, не тает? Зима у нас будет вечно? Теперь мне было не то что не холодно, жарища. И задыхалась я, как старый астматик. Но вон мелькнули фары. Я всё правильно рассчитала! Дорога!

Стемнело. Босоногим чучелом я стояла у обочины.

Так, я прибежала оттуда, значит, мне нужно останавливать машину, идущую в обратную сторону. Ну, только не малиновую «Ауди» и не белую. Любую белую. И чтобы там женщина внутри была. Она должна мне помочь. Понять. Одеждой поделиться.

Так, дальнобойные фуры тоже не буду трогать – там исключительно мужики ездят, комичная тёлка с трассы обязательно привлечёт их внимание. Мало ли кому экзотики захочется – а тут нате, дрожащая чума по морозу босиком…

Ура, притормозила зелёная машинка. Мэн. Одинокий. Ну, блин, тоже почему-то решил, что я работаю. Он не поверил моему рассказу о том, что я сбежала из плена.

– Девушка, признайтесь, вы меня разыгрываете? Да, розыгрыш это? Скрытой камерой снимают? Или что? – озираясь, начал приставать автомобилист.

Блин, только этого мне ещё не хватало… Ох, лететь бы мне отсюда. Узнать, где я нахожусь – и шпарить. Но нельзя – ведь в небе меня и будут искать. Хоть и темно уже. Темно. В темноте я, слепня, ничего не вижу. Нет. Ехать, только ехать.

– Да нет никакой камеры! – рассердилась я.

Улыбается. Хохмит. Он что, совсем ку-ку, что ли? Привык к телевизионным развлечениям, потребитель хренов. Или его мой внешний вид устраивает? Сейчас он с внутренним ознакомится. Женщина и грозящая опасность – это гремучая смесь.

Но не успел. Уехал. Шуруй по компасу! – крикнула я ему вслед. Остановилась другая машина. Там было двое молодых ребят. Рассказ о секс-рабыне, удравшей на свободу, если их и вдохновил, то не до такой степени, чтобы испоганить её позорным телом свою роскошную машину. Они… дали мне денег. И умчались. Деньгами откупились от проблем. Тоже выход. Ну, и на том спасибо, ребята. Я с вашими тугриками не пропаду. За них меня повезут охотнее!

Ещё машины останавливались. Я говорила уже невнятно – почему – то засыпала. И скоро мне стало всё равно. Я стояла просто так.

Как должен выглядеть человек, чтобы его пожалели? Что делать? Интересно, а я бы посадила в свою машину гражданку с безумным взором, только что месившую придорожный снег босыми пятками? Да, вдруг я окажусь маньячкой, вдруг у меня ножик под халатом? И о чём я только думаю…

«Неотложная помощь». Кажется, так было написано на борту «уазика», который притормозил ни с того ни с сего рядом со мной. Я даже руки не поднимала. Втащили внутрь. Голоса и лица незнакомые. Точно.

Оказывается, кто-то из сердобольных водителей сообщил обо мне на пост ГАИ. Куда меня везут? Да, документов нет. Имя помню. Да всё помню. В покрывале тепло. Что за покрывало? Не знаю. Пахнет хлоркой. Здоровьем. Жизнью. Вкусно.

Кровать. Рядом возятся деловитые тётки. Я присмотрелась, сощурившись – линялые халаты плюс опухшие лица. Явные бомжихи. Вот оно что – приют для бездомных. А я, что я делаю? Не важно, ведь я убежала, убежала! Убегу и отсюда. Глеб. К Глебу. Сейчас – посплю и убегу. То бишь улечу.

Силы, ку-ку! Или они покинули меня ещё тогда, когда я сидела на цепи? Практически без еды, без всего. Неужели тем мужикам было не странно, что их питомец ничего не ест столько времени? Может, конечно, они думали, что я нечто сатанинское, которому питание вообще не полагается. Вроде того как я святым духом (или, наоборот, несвятым, по сатанинской версии) питаться должна?

Да. Наверно, я оголодала, перемёрзла и… Заболела – что! Как только я это отчётливо поняла, всё встало на свои места: запершило горло, закружилась голова, жарко стало. В смысле холодно. Нет, всё-таки жарко. И дышать тяжело. Интересно, чем я заболела?

Не определившись с диагнозом, я уснула. Наконец-то.

А вот теперь проснулась. Это кто такой? Ужас сжал мою душу упругими резиновыми перчатками, остановилось дыхание. Милицейская форма. Нашли. Да трудно, что ли?.. Окно, вон окно – собраться с силами, выбить стекло, а дальше ерунда. Ударюсь о землю, обернусь и улечу. Так, приготовились…

– Как твоя фамилия? Ты принимаешь наркотики?

Голос другой. Зрение ко мне маленько вернулось – а то так и ушло в сплошную серую точку с красными околышами. Другой милиционер. Молоденький. Пронесло.

В смысле повезло. Видимо. Пока прыжок в окно отменяется. Но я не имею права выдавать себя. Ведь я всё равно улечу. Скоро улечу. Нас не догонят.

Собрав мозг в кучку, ФИО я придумала. Простые. Надеюсь, запомню. Сказала, что меня ударили, и я потеряла память. Показала вены – что всё с ними в порядке. Сообразила, надо же. Пришла мощная медсестрища, бесцеремонно задрала моё одеяло, продемонстрировала милиционеру мои… в кровь растёртые наручниками лодыжки.

– И ступни обморожены.

Как – обморожены? Отрежем, отрежем Мересьеву ноги? Да что вы, ребята – я буду летать!

Ой, я это, кажется, крикнула. Про летать. И вскочила с кровати на пол. Да враки – ноги всё чувствуют.

Меня уложили. Будут охранять? Но что я сделала-то? Девушка без паспорта. Без адреса. Бездомный-беспаспортный-безработный – отвести его и утопить в пруду! Гав-гав!

Не утопили. Я снова проснулась живой. На мне была только широкая бледно-голубая рубашища. Ой, ёшкин кот! Знаю я эту нежную невесомость – температура. Большая. Такая, что кажется приятной, качает на кудрявых перисто-кучевых облаках cirrocumulus. В такую температуру приятно пить тёплый кисель, чтобы кто-нибудь добрый или любимый принёс его в постель. Кто-нибудь. Глеб! До чего же я однообразная – все мои мысли упираются в Глеба. Я хотела только к нему.

Но что тут за беготня? А, понятно: посмотри-ка на ребят – вон как ложками стучат! Раздача еды, вот все и ломанулись. Никто мне ничего не поднесёт, так что я тоже должна закинуть топлива в свой страдающий организм.

Опа! Думаю, что же с рукой, чего она затекла-то так – а она мёртвой хваткой деньги сжала. Вот это удача! Значит, моя любовь к деньгам не знает границ, их любит не только мой мозг, но и бессознательное тело. Пригодятся. Кулак-то я себе разжала, завязала деньги в край подола и, осторожно ступая ногами, подошвы которых было очень больно, побрела на звук скребущих по тарелкам ложек.

Меня зарегистрировали. Дали халат. Не тот, в котором я бежала, а здешний форменный. Боты какие-то. Лечить не собирались. Пятки, правда, бинтами обмотали. Может, под бинтами и мазь какая. Буду верить, что всё заживёт.

Позвонить. Мне надо было позвонить. И лекарства – ведь деньги есть, надо купить здоровья, а то так и загнусь на этом уровне. Но на улицу выбраться было нельзя – и одежды верхней нет, и тюремная система охраны.

Неужели бомжихи – эти свободолюбивые дети природы сидят тут в четырёх стенах? Наверняка ведь знают какие-нибудь лазейки. Пленённый кино-Шурик соблазнял сокамерников походом за выпивкой. Рискнём?

Но соседки видели во мне провокатора – и не велись. Видимо, дорожили здешними койкоместами.

Оставался персонал.

И мне повезло. Деньги – лучшие друзья девушек. На них покупаются бриллианты и свобода. За эти самые деньги раздатчица баланды одолжила мне мобильный телефон.

И, набрав номер Глеба, я закричала:

– Это я! Я это, здравствуй! Ты не волнуйся. Меня украли, ну, похитили! Но сейчас меня добрые люди спасли. И я у них. Это другой город. Пиши адрес…

Так его спокойная жизнь закончилась. Я лежала под тонким благотворительным одеялом, качалась на волнах температуры, сухо кашляла и думала. Глебу нужно немедленно сматываться из Ключей. За ним наверняка будут следить – ведь ловцы кондоров знают, что он может на меня вывести. Может, они уже там.

Итак, для оборотня и жениха оборотня настали не лучшие времена.

Нужно немедленно убраться из наших краёв. Я написала Глебу три смс – которые, как настоящий конспиратор, конечно, стёрла из отправленных сообщений телефона доброй женщины. Написала то, что нельзя было сказать при свидетельнице – владелице телефона. Кто именно меня поймал, что речь о нём, Глебе, ими уже заводилась – и потому искать пропавшую птицу будут в её родных краях. Где, собственно, впервые увидели. Где и поймали. И теперь Глеб должен немедленно побросать в «Жигули» по возможности всё наше барахло (ну, или сколько войдёт), уволиться с работ, послать привет семье – и ехать забирать меня отсюда. Пусть только приедет – и я удеру. Окна второго этажа открываются, никому не придёт в голову прыгать из них. Кроме меня, кроме меня!

В разговоре с Глебом я, конечно, сначала уточнила – проблема возникла из-за меня. И он может со мной не связываться. Я пойму. Конечно, миг перед его ответом лишил меня миллиарда нервных клеток – такая ледяная пустота образовалась в моей голове. Но почему я в нём сомневаюсь? Он сказал – «Ты что, я с тобой. Всё правильно, уезжаем».

Du bist min, ich bin din[5]… Эти слова подогнали мне уверенной креативности. Глеб со мной – всё будет хорошо.

И дальнейшая программа действий разворачивалась передо мной спокойно, ясно и чётко. Вот чего мне всегда не хватало в жизни – поддержки любимого человека! Неуверенная я была и дряхлая. А сейчас – Глеб фиг знает где, далеко, я здесь, а чувствую, что способна горы свернуть! Потому что всё тот же du bist min!

«Глеб, проверь, может, они за тобой следят! Машину мы сменим».

Да, он привезёт деньги, тачку его мы продадим, купим другую, оформим на меня – и концы наши потеряются. Ведь моей фамилии милиционер из Ключей не знает. Ещё бы – откуда ему может птичья фамилия быть известна? А Глеба, который исчезнет из своей деревни, он станет разыскивать как раз по фамилии – ну и пущай ищет. Владельца автотранспорта с такой фамилией уже не будет.

Шло время, я ждала. Мозг в режиме ожидания жил своей жизнью, болеющее тело своей. Так, вот как мне сейчас? Я есть или меня нет? То есть – это я под жарким одеялом лежу – или всё несколько по-другому? Кто-то мне что-что говорит? Спи-спи… Я – спи-спи? Ладно, буду спать. Ничего не видно. Темно ещё или уже? Или это можно исправить? Окна, шторы. Блин, пол. Чуть не навернулась. Ого, как меня штормит… За окном почти светло. Но как-то мутно. Где же мои очки? Не могу жить слепняком. А придётся… И сколько времени? Я помню, где я. Помню, что ко мне едет Глеб. Но где же он? Может, он приехал и уехал. Или не нашёл…

Я поднялась. Жильцы сидели по кроватям и стульям. Мне надо на улицу – надо проверить – вдруг Глеб бродит где-нибудь там? Больше тянуть нельзя! Он ведь приехал, приехал! И хватит болеть! Никто меня не обязан тут лечить, спасение утопающего – понятно исключительно чьё дело.

Я развязала узел на рубашке. Вот они, денежки неизвестных добрых парней. Мне много не надо – только пальтишко какое.

И бабка-вахтёрша сжалилась. За половину моих денег дала мне бушлат. Я вывалилась в холодную тёмную прихожую, прижалась к окну и стала осматривать улицу. Ух ты! Дождь идёт! Или снег. Сплошной мутной стеной. Во как.

Глеба на неширокой площади не было видно. И машины его тоже – нигде в окрестностях. Я щурилась, растягивала пальцами веки, приглядываясь – нет. Не приехал. Но приедет, приедет!!!

Дин-дон, дили-дон. Ой, это где это? На улице, конечно. Это церковь рядом. Мне вдруг стало страшно. Я закачалась на безвольных ногах, как будто поплыла по тёпленьким волнам.

А не зайти ли туда?

Господи, а вдруг ничего не получится, вдруг меня не должно быть на белом свете? Наигралась-налеталась, и хватит! Или надо жить в обезьяннике, показываться людям – работать за еду, как слоны и мартышки в зоопарковых клетках и цирках. Но так не хочется! Хочется жить с Глебом! Вдруг мне нельзя – и я иду поперёк судьбы? А у меня своей судьбы-то и нету! Схватила вот мальчишку – и заварила для него котёл проблем. Вот где он? Что с ним? Зачем ему всё это надо?

Я попыталась представить, где сейчас Глеб. Вихри какие-то, мокрая блестящая дорога, мутно небо, ночь мутна – вот что мне виделось. Тяжело ехать в такой дождь с лепящим снегом. Господи, пожалуйста, пусть с Глебом ничего плохого не случится!

Дон-дан-дон, дили-дили, дон-дон-дон – заиграли несколько колоколов сразу. Да, отправлюсь-ка я в церковь! Там все ищут помощи.

И я пошла. Пошла. Но как там Бог меня встретит? Имею ли я теперь право появляться в его храме? Но почему нет? Что изменилось? Приду и скажу: «Я – Божья тварь, раз существую на белом свете, а не на чёрном. Раз в небесный простор ты, Бог, пускаешь меня летать. К тому же христианство хорошо относится к мифическим существам – ведь даже дьякон Кураев за нас заступился! А что я пришла сюда без креста – так крест мой в сердце. В сердце, которое разбито по вертикали и по горизонтали – это ли не крест? Мотаюсь я туда-сюда между небом и землёй… Помоги, что делать, Господи?»

Маленькие красные огни лампадок светились где-то высоко – высоко, святые с икон воздевали руки вверх. Почему они все вдруг ожили и руками машут? Они за меня или против? Молятся они за меня – или просят наказать оборотня, выгнать, уничтожить?

Ой-ёй-ёй, да какие же это святые, какие иконы? Это тени по стенам пляшут. А красные огоньки на потолке – должно быть, датчики противопожарной безопасности. А я, я всё ещё в благотворительном приюте. И никуда не выходила. Да что ж со мной такое? Соберись, тряпка, надо идти – ведь уже даже не звонят. Начали без меня. Опоздала.

А ещё я зайду в аптеку и куплю бисептола – заболела я, похоже, конкретно.

Запах. Я всегда боялась церковного запаха. Боялась искусственных цветочков, черепов под ногами распятия, крестов – во всём этом мне виделась атрибутика смерти. Кресты в храме, кресты на могилах… И этот самый запах – восковых свечей, краски, наверное, иконной. Более приятный дух – ладана из кадильницы. Но это когда ею поп ещё махнёт… Всё равно – смерти запахи, смерти! Когда меня крестили, в храме, слева от нас с купелью, попом и бабушкой, стоял гроб с покойничком, накрытый белым тюлем. Мне было до того страшно, что потрясение сохранилось на всю жизнь. Жирное масло, которым меня батюшка намазал, не стиралось и пахло. Даже когда я помылась. Как будто назло мне въелось – нюхай, нехристь. Крестик на ленточке, иконка на картонке. Все эти конфеты и печенья, что приносила бабушка с поминок, просфоры, которые нужно было съесть на её глазах – твёрдые, невкусные, пресные. Казалось, съешь такую – и приобщишься к другому миру, миру мёртвых, постных, страшных. А так хотелось тогда, в детстве, жить, веселиться, просвирки не есть. Я упиралась, бабушка злилась.

А вот сейчас, как припёрло, сама в храм пришла. К крестам и свечкам. Просфору дадут – съем.

Перекрестилась.

Что нужно делать-то? Внешняя обрядность всегда была чужда моему полупанковскому сознанию. Правда, на свадьбу это не распространялось – хочу, хочу свадьбу по всем правилам! Но это же театр жизни, праздник. А обряды… Бог, я уверена, и так всё читает в моём сердце. И в церкви, наверное, ему это делать легче. За этим сюда и ходят.

Хор пел. Батюшка параллельно ему пел тоже. Их мне видно не было. Много народу. Свечку! Надо купить свечку и поставить к празднику.

Купила. Пробралась к центру событий.

Господи, если я нужна тебе, если я хорошая, если мы с Глебом нужны тебе вместе – помоги нам! Если Глеб нужен отдельно, если у него должна быть другая жизнь – сделай так, как надо, я пойму. Только чтобы это сразу ясно стало. А я буду стараться справиться – со всеми своими испытаниями, правда. Только умение летать у меня не отнимай, пожалуйста, Господи! И если можно, то чтобы мы были с Глебом, чтобы всё-таки с Глебом…

А может, надо исповедаться? Рассказать батюшке о том, кто я – и Бог через него, своего посредника, мне расскажет, как лучше поступить?..

– Можно свечу и передать! Нет, она сама лезет, лошадь ногайская! – зашипело у меня над ухом.

Да я и сама знаю, что можно – только что же это у меня за свечка такая? Ведь была прямая – а теперь изогнулась буквой «зю», упала. Это, наверное, руки у меня такие горячие, вот она и плавится. Сейчас прям закапает. Как такую свечку передавать? Кто возьмёт? Я уж сама.

Надо же, вот она какая – свеча в руке оборотня. Мягкая, жидкая. Кривится-уродуется. Ну какой же она может быть, как не буквой «зю»… Или я к себе несправедлива – ведь я ничем не хуже других? Кто же я для Бога? У него таких много?

– Что шатаешься? Пьяная в храм пришла? Совсем совесть потеряли, молодёжь…

– И без платка – кто с непокрытой головой в Божий храм приходит, бесстыдница!

Бабки. Начинается. Интересно, как такими становятся? Из кого? Из таких, как я? Из бывших отличниц или из махровых потаскух?

Стоп. Я не о том думаю. Интересно, они на меня вообще кинулись – или почувствовали, что я не такая, как они? Что мифический персонаж? Что они станут сейчас делать? Начнут меня из храма изгонять? Вот будет потеха…

Да, из всего-то я устраиваю шоу – даже из собственных проблем…

Ой, ладно. Всё-таки я больше верю в самого Бога, чем в надстройку над ним. Не буду я никаким посредникам открываться. Господи, прочитай мои проблемы в моём сердце, выправи мне, пожалуйста, линию поведения!

«Святая вода» – уже пробравшись к выходу, прочитала я на цинковом чане. Интересно, если я её выпью – это будет тест на положительность-отрицательность? Ведь всякие упыри и вурдалаки её смерть как боятся. А я если выпью и ничего мне не будет – значит, хорошая?

– Можно водички? Сколько это стоит?

Оказалось, нисколько (а я переживала – потому что мне могло на лекарство не хватить). Взяла стаканчик, что стоял сверху чана. Поднесла его к губам. Ну-ка сейчас глотну – и с шипением начну выгорать изнутри, как лихие персонажи фильмов ужасов.

Но нет, я пила и пила. Вода как вода. Ура! Ура! Ура! Если пить с верой, ещё и излечение наступит. Спасибо, Господи! Я – положительный персонаж! Сомнения отпали, испытаний не боюсь!

Только я так подумала, отошла от чана со святой водой, как… ой, только не это! зацепилась ботом, который был надет на босую, перемотанную лишь бинтом ногу и к тому же изрядно велик, за какую-то складку коврика, попыталась схватиться за людей и удержаться на ногах. Но люди отскочили в разные стороны, не давая за себя хвататься. И я грянулась об пол.

Всё произошло так быстро, что заорать успели не все. Рубаха, халат, боты, бинты и бушлат с деньгами на лекарство остались на полу. Я заметалась в воздухе, задевая крыльями оторопевших прихожан. Только бы не сбить лампадки-свечки, пожар не устроить, перья не опалить – билось у меня в голове. И вон, скорее вон!

Как раз снаружи (благородный помощник – у любого сказочного персонажа есть такие!) кто-то открыл дверь. И я ринулась в неё.

Свобода. Улица. Я ринулась вверх. Оглянулась – вижу плохо, но, кажется, забыв о службе, люди выскочили на паперть. Ищут меня. Видят или не видят? Будут стрелять – или некому?

Я летела долго – прямиком в тёмное небо, нещадно обстреливающее меня дождём и градинами. Колючими, плотными. Уже, стало быть, не снег.

Вот это я вляпалась… По-хорошему, сейчас бы надо в приют – и затаиться в кровати. И отказываться от всего на свете – не я летала, и всё. Только вот улики я в церкви оставила – всю приютскую одежду. И бушлат бедной бабули, за мелкие грошики взявшейся помочь оборотню…

Силы в крыльях совершенно кончались. Небесные осадки долбили по мне, заставляя снижаться. И я снижалась, снижалась – до тех пор, пока не увидела под собой ночь-улицу-фонарь.

Нет, я не отыскала чудесным образом именно тот дом, который мне был нужен. Я плохо помнила, как он выглядит. Только то, что это двухэтажное старое здание с заборчиком. Церковь, ориентир – церковь. Её-то я разглядела. Интересно, меня там могут поджидать с вилами-косами, или это уже не современный метод?

Решено – на площадь перед церковью приземляться не буду. Во двор – вон, несколько домов стоят по улице в ряд. Какой-то из них мне и нужен. Надо упасть за забором. Или рядом? А если собака?

Нет, тёмный одноэтажный домик – это точно мне не туда. И вот этот, который строится, тоже. Падаю здесь.

И упала. Подумала только: теперь меня, как неадекватную женщину, стремящуюся убежать и прилюдно оголиться, поймают и переведут в другой дом. Дом душевной скорби. К психотропным лекарствам.

…Так, мы теперь, выходит, водоплавающие? Кажется, я лежала в конкретной жиже – смесь земли, воды и кусков ледышек. Приятная такая жижица, остужает жар, который ну прям разбирает, разжигает-распаляет изнутри. Голой кожей я ощущала этот успокаивающий, добрый холод, постепенно и сама становясь спокойнее, проще, прохладнее.

Новая форма жизни? Кто я теперь? Холоднокровная тварь? Лягушка? Головастик? Эх, что ж руки-то не поднимаются? Есть они – или нет? Просто не видно их, темно.

Нет, есть руки – ну, или что там у меня теперь. Я куда-то погребла, шлёпая по приятной жиже. Надо разогнать ледышки и попить, что ли. Пить очень хочется, очень.

Попила. Скрипит на зубах – земля, наверно. Взболталась в моей луже какая-то взвесь. Надо перестать барахтаться, земля осядет. Плохо, стемнело, не поймёшь, чего пьёшь. Или у меня зрение стало сумеречным, а на самом деле по-прежнему светло?

Нет, сумеречное у меня как раз не зрение, а сознание. Да, поэтому-то, наверно, я всегда была невзрослой. Я ведь часто жила на какой-то такой грани реальности, полусна-полуяви, мне часто казалось, что раз! – и всё окажется по-другому, выяснится, что до этого была не совсем правда, а вот теперь-то настоящая, отличающаяся от скучной реальности жизнь и начнётся. Что не всё можно объяснить так, как объяснялось до этого, ведь во всём есть какой-то другой смысл. Надежда – на что непонятно, но на что-то это самое хорошее, не такое, как всегда было, не покидала меня.

И вот теперь я лягушонка. Где моя коробчонка? Холодно на улице маленькой макаке, рано ещё выбираться на природу, не май месяц… Куда ж нам плыть?..

В этот самый момент меня схватили и потащили куда-то. Быстро же кому-то досталась добыча. Цапля? Ей тоже рано. Да и не дотащит меня цапля – здоровенная я, наверно, лягушища! А может, и цапля – мутант? Все мы здесь мутанты…

Это оказался не мутант, а какая-то женщина. Ей помогали кто-то помельче. Дети. Это они обнаружили меня у забора. С домом я, конечно, ошиблась.

Их мама. Это была их мама. Которой я повторяла только: «Возьмите меня только на ночь. На ночь. Дайте позвонить. Мой муж за всё заплатит!»

И я была не лягушка. Не холоднокровная. Это температура на моём континенте +40, оказывается. Мне дали телефон и градусник. И, наверное, помыли…

Я выныривала. Я набирала номер. Я говорила. Глеб – это был точно Глеб. Он находился где-то рядом. То есть – он приехал. Ну, почти приехал.

Нет, приехал. А меня, выходит, кто-то взял в настоящий ДОМ! В дом с детьми. А я, приблудная гольтепа, даже не в халате. Надо было и там, в лесу на дороге, значит, раздеться, тогда люди в машинах быстрее бы сжалились. И всё бы было проще…

Глеб.

Глеб приехал, Глеб всё нашёл. Глеб забрал меня в машину. Глеб отвёз меня в какую-то больницу. Глеб говорил с врачом о рентгеновском снимке. Воспаление лёгких. Двусторонняя пневмония. Хо – фигня. Глеб сделал мне укол по старой традиции. Или это кто-то другой, Глеб только возле меня стоял?

А, Глеб снял номер в гостинице…

Глеб уходил. Глеб приходил. Глеб спал рядом – я не знаю, можно это или нельзя, заражу его или это не заразно.

И, наверное, за всё, за всё рассчитался с матерью добрых детей. Которых я даже не видела. Во всяком случае, не помню. Спасли оборотня, спасли оборотня… Надо же – моими добрыми помощниками были всё это время исключительно женщины. И Глеб, конечно.

Это утро. Это чай. Это Глеб. Я всерьёз открыла глаза.

Мне стало хорошо – мгновенно. Я не чувствовала никакого воспаления. Мне подсунули чужой снимок! И никакой температуры +40 у меня не было – сон только какой-то. Мне всё это снилось, когда я Глеба ждала. Глеб. Обожаю болеть, оказывается! Когда Глеб меня лечит. И выздоравливаю моментально. Так бы тут и болела – но пора и честь знать. Тем более я кто – оборотень с проблемами. Эх, а вот для полноты комплекта ещё бы и в лягушку научиться обращаться. Не обязательно царевну…

Мы уехали из этого города. В другой, он тут близко оказался. Снова гостиница.

– Машину, Глеб! Нужно же купить новую машину!

Но он уже и так всё нашёл. Я внятно стояла на ногах, когда мы оформляли на меня какую-то тачку. Потому что надо было уматывать. Глебовы «Жигули» по сравнению с тем, что предлагалось за ту же цену, были очень даже о-го-го. Но мы всё равно продали эту машину, взяли тёмно-синюю «Ниву» с хорошей ходовой частью и неаккуратно залатанным раздолбанным кузовом. Поменяли своё шило на мыло, я стала владелицей автотранспорта, а Глеб – держателем генеральной доверенности. Купили несколько карт – подробных, хороших. Справочник терапевта. И, что бы там ни было написано о том, что лечить воспаление лёгких нужно долго и дома, укатили вон и из этого города.

Да, мы поехали. И хоть была я вялая и дряхлая, как перекипячённая тряпка, но продолжала бодро командовать: «Вперёд!» И мы ехали вперёд.

Вовсю разворачивалась славная звонкая весна, солнце опомнилось и включилось на полную мощность. Снег стремительно таял, лужи разливались на всю Ивановскую. А мы с Глебом ехали и ехали!

Он увозил меня, увозил подальше – в те края, где я смогу свободно летать, где меня не будут ловить. Надо только найти их, края эти дикие. Найдём – а карты нам на что?

Уже полторы сотни километров отделяли нас от городка, который находился в Подмосковье средней дальности. Брянские леса – вот где решили мы искать приют. Это Глеб предложил, он всё продумал, пока ко мне ехал. Значит, НАДО ему зачем-то искать этот самый дикий, никому не нужный край вместе со мной. Мы бежали от людей – а я была счастлива! Да, вот оно какое, трудное счастье оборотня. И жениха его – ещё более странного парня, раз он это добровольно делает. Раз везёт своё чудо-юдо прятать, спасать. Я – ЕГО! И это было так приятно! Очень приятно ощущать это – одновременно с тем, что я свободная, свободнейшая птица, а в то же время тут, на земле, есть у меня надёжная – пренадёжная пристань. В виде Глеба. Так что где Глеб, там и я.

Да, выберем деревню поглуше – в таком месте, где никому ничего не надо. Вон их сколько, таких деревень, если по карте смотреть. И буду я там парить над лесами, как гордый орёл над вершиной Казбека. И над речкой буду. Надо обязательно найти местность с речкой. Потому что красиво это очень – лесные реки. Летишь над такой низко-низко, и ждёшь, что из-за поворота выплывет ладья с викингами, которые направляются наших бить. А вот хрена лысого вам удастся незамеченными подплыть, ребята-норманны! – приходит в такие моменты весёлая мысль. – Ведь это я здесь специально лечу, я, русский народный разведчик! Я вас засекла! Тут я разворачиваюсь – и ходу до наших! Приготовиться к бою! Э – ге-гей, славяне!..

– А ты антибиотики выпила?

Глеб. Сейчас выпью. Это ерунда, что пока я не славянский штурмовик, не самолёт-разведчик, а захворавшая дамочка. Это ведь временно. А Глеба надо учить на врача. Он – талант. Ну, хотя бы на фельдшера сначала. Может, из армии вернётся, так и поступить ему? Стоп, а как же теперь с армией, если мы смотались из порта его приписки?

Оказалось, очень просто. Глеб уже обо всём договорился. Сказал председателю, что уезжает к своей девушке в Москву, но от армии бегать не станет. И второго июня, когда объявлен сбор призывников, в военкомат сам приедет.

– И председатель поверил?

– А чего ж, я ему брехать буду? – не глядя на меня, спокойно ответил Глеб.

– И хочешь в армию?

– Ну а чего… Конечно, два года жалко. Но что я, как этот, что ли… – Глеб быстро посмотрел на меня.

Я улыбнулась. Да и я бы на его месте бегать не стала. Странные мы, опять-таки, люди. Нас явно разлучали – да уже совсем скоро, да ещё на два года, а мы так спокойны. Хотя чего – разлучали? Я уже всё придумала: узнаю, где его часть, туда приеду, поселюсь где-нибудь неподалёку, буду обращаться птицей-синицей (весом больше страуса) и прилетать к нему.

– Глеб, а дедовщины не боишься? Вдруг тебя дразнить будут? – спохватилась я. – Ты ж говоришь-то всё ещё не очень.

– Я им подразню.

Я посмотрела на его крестьянское лицо, в котором чувствовалась такая спокойная уверенность, что стало совершенно понятно: хоть этот парень и не Илья Муромец, не Рэмбо, а связываться с ним всё равно никто не станет. Таких уважают, на таких рассчитывают. На таких не только земля, но и армия держится. Дурак этого не поймёт и не сумеет правильно использовать.

Так что опять же – я была за Глеба спокойна. Или я просто дурочка? А, не знаю…

Это было чудесное путешествие. Весь восхитительный день светило солнце, мы мчались на машине-раздолбайке всё дальше и дальше. Радостно нам было – как на празднике. Да это и был настоящий праздник. Мы останавливались возле придорожных торговцев тульскими пряниками и канцерогенной копчёной рыбой, очень вкусной, до опупения объелись сладкой воздушной кукурузой, купили себе первое семейное имущество – две подушки весёленькой расцветочки, комплект постельного белья и невесомое одеяло. Растянутые на верёвке ядрёно-яркие полотенца так приветливо махали нам, что мы остановились и затоварились ими тоже. Глеб выбрал себе синенькое с рекламой BMW, а я – красно – жёлтое с мартышками. Такой смешной и милой была вся эта наша бытовая суета, так приятно было чувствовать себя настоящей семьёй – мы и чувствовали, и радовались. Глеб, наверное, старался пожить поприятнее в условиях надвигающейся армии, а я – что наконец-то дорвалась до счастья!

На ночь мы остановились в чудесном по своей наивной простоте мотеле «У Юрика». Где и зависли на трое суток. Потому что на первое же утро выяснилось: отодраться от кровати я не могу. Если верить справочнику терапевта, это было нормальное течение болезни. В общем, лежать надо стабильно.

Поскольку спешить нам особо было некуда, я и валялась, и выздоравливала себе потихоньку.

А Глеб… Честное слово, каждой женщине бы по такому Глебу! По клону его, конечно, своего я никому не отдам. Так что неправильно, я считаю, осуждать любовные романы, где всё хорошо кончается. И не верить им тоже неправильно. Надо, надо верить! Не может такого быть, чтобы человеку было выделено много-много страданий, ещё больше унылой будничной серости, а счастья только с гулькин носик. Фиг, едришкин-хандришкин! Так и должно быть – хорошо! И удачно складываться. Вот. Так что каждой бы мадам Бовари по своему Ахиллу. У них бы точно всё устроилось – вот он бы ей замутил реально зажигательную жизнь, никакой скуки и провинциальной тоски! Катались бы с ним по миру, искали бы приключений на свои пятые точки. И каждой бы Катерине, которая в Волгу бросилась, по своему Мартину Идену – они бы поняли друг друга и оба топиться бы не стали! А то как напридумывают писатели всякой грусти про любовь – и это считается высокохудожественная литература. А персонажей жалко… Написал бы лучше кто-нибудь такую книжку, где спасли всех ранее пострадавших от любви, дали бы всем дожить счастливо до глубокой старости и умереть в один день, чтобы не тосковать – вот это было бы справедливо.

Наверное, каждая женщина, влюбившись, надеется, что именно этот мужчина и есть её «вторая половинка». И я так же думала. Раньше. Даже по поводу жалкого корявого Антуана старалась так считать. Приводила себе убедительные доводы. Но то «старалась». А теперь, с Глебом, я всё это чувствую. На самом деле. И неправда, что все счастливые пары счастливы одинаково! Кто-то счастлив в борьбе, кто-то непрерывно соревнуется: «Нет, я тебя больше люблю, чем ты меня»; кто-то счастлив за счёт интереса, поддерживаемого ревностью. А мы с Глебом были счастливы простым незатейливым счастьем.

Всё это я думала, бледной дряхлой куклой валяясь под одеялом, из-под которого поблёскивали лишь мои очки старомодной походной модели. Теперь я боялась холода, как огня. Хотя нет, огня не так боялась, главное – чтобы не холодно. Так намёрзлась я, видимо, в период побега и страданий, что даже мысль о том, что может быть холодно, нагоняла ужас.

Я следила за Глебом, который сидел на полу, перебирая маслеными руками какие-то винтики-железячки. Что-то из внутренностей задрыги-машины. Было очевидно, что пока Глеб не очень во всём этом разбирается. Но явно хочет разобраться. А потому уже сдружился тут с какими-то водителями, и они теперь то и дело ломятся к нам в номер дать ему совет или предложить помощь. Глеб контактный. Я, кстати, тоже. Но в то же время мы с ним – редкостные одиночки. Мне иногда казалось, что это у меня на уровне патологии. Пообщалась – и в будку. Хочется подолгу никого не видеть. Но выяснилось, что и Глеб такой же. Какие-то мы с ним хуторяне. Я не люблю с кем-то ездить в лифте, не люблю, когда кто-то подсаживается за столик в кафе, с трудом терплю тех, кто в транспорте рядом со мной плюхается, экскурсантов не выношу, всяких навязчивых личностей, замутивших в очереди разговор на ничего не значащую тему – то есть людей, случайно и на время прибившихся. С ними приходится общаться. А ведь иногда совсем не хочется… Да, и спать ни с кем не могу. Старалась всю жизнь научиться, но никак. Только мучилась, делая вид, что всё хорошо, и обижаясь на то, что раз не могу, значит, я не создана для совместного проживания. Только вот с Глебом могу спать. Ай-люли… Но правда же, правда, это так и есть!

Почему вот я всё время стесняюсь признаваться самой себе в том, что тоже способна на что-то нежное и светлое, почему я саму себя вечно обосру, обсмею, обоями оклею? Боюсь ложного пафоса? Слюнявой сентиментальности? Потому что я – суровый панк? Да ведь не панк, конечно… Трус, что ли?

Какая я – так определить и не могу. А вот какой Глеб – вижу. И могу думать о нём бесконечно. Мужчина мужского типа – это чудо, это редкость. И это такое счастье, что Глеб, как подарок, достался мне именно таким, какой есть. Когда развились в нём только хорошие качества. И он не успел стать капризным, неуверенным (вариант – излишне, болезненно уверенным в себе), лживым, слабонервным. Юный Глеб играет жизнь и отношения набело – и как это отличает его от всех тех мужчин, что были у меня когда-то раньше! Не то было обидно даже, что они старались отгородиться от моей суперпреданной любви – ведь у меня, как у настоящей перфекционистки, всё с размахом, на полную катушку, до крайней степени проявления признака, не каждый такое выдержит. Нет, дело не в этом. Они не выкладывали отношения со мной на главную страницу сайта своей жизни. Держали их в черновиках. Я это только смутно тогда понимала, а сейчас поняла чётко. То были всё наброски, тренировка – так, наверное, объясняли они себе. Я ещё молод, женщин много, хороших и разных, а потому всё впереди, куда торопиться. И надеялись, что настоящая мужская жизнь, настоящие любовные отношения наступят позже. А сейчас пока можно и так… Чего страдать и их теперь обвинять? Это только мой промах – позволила отнестись к себе плохо, не сумела доказать, что я хорошая и нужная, вот и полетела в корзину, освободив место для других женщин.

В общем, наверно, я открыла секрет – мужчина должен попадать в руки женщины в самом юном своём возрасте. В смысле, любимый мужчина. И тогда главная задача этой самой женщины – не дать ему стать плохим: слабым, подлым, нервным и проч. Чтобы заложенные в него природой истинно мужские качества сохранились. Чтобы он не стал таким, каким делает их нынешняя жизнь и неумные женщины. Как я.

Как я раньше! РАНЬШЕ! Я постараюсь поумнеть – в житейско – бытовом плане особенно! И Глеба не отпущу. И не испорчу. Да.

Да, я смотрела на то, как Глеб ковыряется в своих железяках, и понимала: я его обожаю. Но что значит – обожаю? Он как бог для меня? А ведь правда – если генеральный Бог не против и всё правильно понимает, глядя на нас, то Глеб – центр моей маленькой вселенной. Всё, что есть хорошего, у меня связано с ним. Что я готова для него на всё – это фигня, пустые слова. Я больше чем готова. Но очень надеюсь, что моих жертв не понадобится и что я не спровоцирую повод Глебу рисковать за меня жизнью. Что я ему лучше в мирной обстановке пригожусь.

Но не буду, не буду Глеба хвалить! Не расскажу о нём подробностей. Какой есть, весь мой. Когда рассказываешь о своём мужчине другим – до чего же он хороший, расхваливаешь его, он сразу становится всем нужен. И его хвать – и уводят умные, смелые, умелые дамочки. Наконец-то я смогла это учесть. Я буду, я очень буду стараться.

Наконец, мы снова поехали. Я настроила свой спутниковый навигатор, и в комплекте с географической картой мы получили возможность стопроцентно ориентироваться в пространстве. Нас ждало ещё минимум полтысячи километров. А то и больше. Спешить нам было некуда, бензин всё дальше от Москвы хоть чуть-чуть, самую капельку, но дешевел. Мы сравнивали цены на заправках и веселились, пытаясь выявить закономерность.

Никто за нами не гнался – да и попробуй, даже если ты особо крутой деревенский милиционер, вычисли нашу машину! Будем считать, что оторвались. Конечно, мой позорный демарш в церкви не мог остаться незамеченным. Но как это всё объяснят местные жители, сопоставят ли факты, заявят ли куда-то – лучше не думать. Голова могла лопнуть. Что толку – думай, не думай. Лучше спрятаться понадёжнее. Россия, будем надеяться, всё-таки большая.

Выздоравливала я медленно – подкосило вольную птицу сидение на цепи и беготня по полям и лесам с голым задом. Даже летать не хотелось, хотя сворачивай с дороги в любую сторону и летай до упаду! Но Глеб советовал не рисковать. А я и не рвалась.

Снег быстро растаял, весна оказалась дружная и сухая. Мы ехали по шоссе, я глазела направо и налево. Эх, а по бокам-то всё косточки русские! Сколько крестов, памятников и тревожно-ярких пластмассовых венков! Сколько народу набилось на дорогах – кто они, эти люди, как погибли, почему так случилось? Страшно подумать. Я отводила от них взгляд. Но к одному кресту пришлось нам с Глебом подскочить. Горел он, капая пластиковыми цветами венка в шустрое пламя. Мы его потушили, разбросали сухую траву вокруг, как смогли крест поправили, поехали дальше.