Женщина-трансформер Нестерина Елена

Но пожары продолжались. Полыхало вдоль дороги и вдали, и леса, и луговины. Русские жгли Россию. И сделать с этим ничего было нельзя. Весёлый быстрый огонь охотно разбегался по прошлогодней траве, подсушенной весенним солнцем до состояния пороха, набирал силу. И когда он подбирался к сухим бурьянам, что моментально заполоняют всё, пришедшее в запустение, стену огня было уже не остановить. Мы попробовали – подбежали туда, где гудела и полыхала какая-то одиноко стоящая постройка. Но куда там, разве сунешься? А пламя, охватив деревянное строение, помчалось дальше. Откуда-то взявшийся ветер подбодрил его, оно разрослось и двинулось вперёд – к ещё более пышным бурьянным зарослям.

Мы доезжали до дорожных постов, сообщали – про сожжённые деревни, про дачи, которые полыхали. Знаем, говорили милиционеры. За всеми не уследишь – а людям нравится. Кинул спичку – и смотришь, как бежит с треском огонёк. Сгоревшие деревни – это в основном дома московских дачников. Они пока пустые. Были. Вот владельцы удивятся, когда приедут. А в одной деревне даже конюшня сгорела – со всей амуницией и единственной лошадью. Глеб, слушая об этом, напрягся, сморщился, коротко и зло выругался. А когда мы поехали дальше, вспоминал Бекешу и говорил, что обязательно, обязательно его выкупит. Верный.

Едкий дым преследовал нас теперь постоянно. То там горело, то тут. Жутко было смотреть, как от деревень оставались только печки – торчали их трубы посреди чёрного пожарища. Как будто фашисты прошли. Неужели людям жечь траву до такой степени нравилось, что они не принимали в расчёт последствия своих действий?

И с этим народом я собиралась жить…

Однако, когда пришло время сворачивать с шоссе, ситуация немного изменилась. То ли людей в этих лесных краях жило меньше, то ли лень им было траву поджигать, то ли некогда, но и воздух стал почище, не таким дымным, и ощущение, что мы по прифронтовой территории едем, пропало.

Ещё глуше нам хотелось забраться, ещё. И мы катались по просёлочным дорогам. Хотя это громко сказать – катались. Время для переезда мы выбрали не самое удачное – на дорогах была такая грязюка, что застревали мы неоднократно. Однажды нас даже трактором тащили. Вытащили.

Да дело было не только в дорогах. Наверное, из-за этой самой весенней неустроенности и грязи все населённые пункты мне казались какими-то убогими. Хотелось сказочную деревеньку с избушками – посреди леса всю такую, да по-над речкою, да чтобы девушки с коромыслами и парни с балалайками. Шучу. Чтобы поменьше народу и далеко в глуши. А лучше, чтобы вообще никого. Что мы там будем делать, нас пока не волновало. Главное – найти.

Вечер очередного дня застал нас в деревне Мездряково, и мы с Глебом попросились переночевать в один дом – выбрали какой посимпатичнее. Нас пустили, даже разрешили закатить машину за ворота. Хоть и сказали, что чужих тут не бывает. И поинтересовались – а мы-то что ищем?

Мы сказали правду: что жить тут где-нибудь собираемся. Вся семья – муж с женой, старушка и невзрослые дети удивились. Все отсюда, а мы сюда. Но это была правдашная правда, так что чего не поверить-то? Мы узнали, что ещё дальше в лес, уже, правда, без дороги, которая, возможно, просохнет только к концу мая – так, что и машина сможет пройти, есть ещё деревни – Куноловлево и Рыси. Вот там-то такая глухомань, что неизвестно, живы тамошние бабки или нет. Во всяком случае, месяц назад в автолавку, которая приезжает в Мездряково, какие-то приходили.

Вот мы и решили, что как раз таки и посмотрим. Машину оставим тут, раз хозяева не возражают, и сходим.

А идти пришлось далеко. По дороге оказалось километров пятнадцать – сообщил мой навигатор. Он ловил сигналы спутников, ему по фигу было всё остальное. А вот мобильная связь тут ку-ку, накрылась. Но это не беда – я смогу летать в такие места, где телефон берёт, и звонить.

Потому что всё остальное было замечательным. Бесконечный мрачный лес, в основном хвойный, переходящий в бодрые перелески, луга, вершины, река, обозначенная на карте скорее всего как Елень – и на её высоком берегу деревня. Первая деревня, которую мы увидели лишь издали и прошли, поскольку она совсем не отвечала моим требованиям: лес-лес-лес, бац, домишки, и опять лес, никакого простора, не налетаешься, не была обозначена на карте. Да и вторая, до которой мы ещё часа два пилили, тоже не значилась – слишком они, наверное, маленькие и среди лесов затерянные. Вообще пустые места оказались вместо них – подвёл и спутник, и бумажная карта. Но они были не виноваты – просто, видимо, никто серьёзно не интересовался этими районами. А может, всё специально сглючило – чтобы сюда никто не лез. Так что понять, куда мы пришли – в Куноловлево или в Рыси, сразу не удалось.

До тех пор, пока мы не обнаружили местную жительницу.

Бабка невероятно «гэкала», комедийно «якала» – говорила «нясуть» и «будеть», но понять её было можно. «Нясуть» – это из «Откуда же вас черти несут?», а «будеть» – из информации о количестве километров, сколько их от Куноловлева досюда, то есть до Людотина, будет. Вот оно что, Людотино, а где же Рыси? Мы их, оказывается, умудрились пройтить… Да там и не живёт никто.

В Людотине было замечательно. И бабка хорошая. И собака её – маленькая, но шустрая и явно смышлёная.

Домов в деревне оказалось больше десятка, но жили лишь в трёх: две старухи в одном, другая в другом и дед в третьем. Всех их ждали только на том свете, разве что у одной – той, что жила одна, где-то в районе имелись какие-то родственники. Которые изредка, но в эту глухомань заглядывали.

И дом я сразу выбрала – как нарочно для нас построенный: на окраине, над обрывом, под которым река. А впереди, за рекой – широкий простор луга и бескрайнего леса. Здесь можно летать, хоть облетаться!

Правда, дом был ветховат. Его бросили той зимой, когда уехала хозяйка. Насовсем уехала бабка, вроде как в центр цивилизации, в село Пронь. Там как раз и местный сельсовет.

Купим! Можно выбрать и какой другой пустой домишко, задаром, но подходил именно этот, а потому поедем в Пронь, найдём бабку и купим. Оформим его на моё имя, я ещё тут и пропишусь. А может, и родителей своих к себе заберу. А может…

Планы у меня были грандиозными.

Пока я стояла и смотрела на свой аэродром, Глеб проложил сквозь заросли мощного сухого чернобыльника дорогу к крыльцу, оторвал от двери доски и вошёл внутрь. Я прошла за ним. А бабка Маша – тот самый наш гид – за мной.

О, как я ненавидела убираться – но холодный нежилой дом требовал уборки. И хоть следов разрушения видно ещё не было, все вещи стояли аккуратно и на своих местах, сюда поналетела какая-то кружевная пыль, труха, как будто жуки-древоточцы ею друг в друга специально кидались – бузили как хотели, чувствуя себя хозяевами.

Хотя, какие вещи – стол с лавками и табуреткой, какие-то чаны – тазы-вёдра, рукомойник, неумело крашенный буфет, в комнате старючий-дремучий диван, этажерка, занавеска, за ней кровать с матрацем, шкаф. Пустой. Всё.

И холодно, эх, что ж так холодно-то? Ведь через пару дней май…

Глеб смотрел на это богатство, нахмурившись. Ещё бы ему не хмуриться – а что со всем этим делать-то?

И на что мы рассчитывали, когда сюда припёрлись? Я заглянула Глебу в лицо. Закашлялась от растерянности. На улицу хотелось, там тепло, солнце припекает совсем по-летнему.

Вышли.

А не бросит меня тут Глеб, не повернёт обратно, в свои Ключи к матери и бабке, доживать до армии? Ну и пусть бросает – всё равно, деваться мне некуда. В Москве мне не полетать, а у родителей и не полетать, и денег не заработать. Так что остаюсь.

– Печку надо натопить – и будет тепло, – сказал Глеб, взяв меня за руки. У него не такие ладони холодные были. А у меня, наверно, заледенели от испуга. И почему я ему не доверяю? Это у меня неизлечимое. Надо доверять человеку, который такие вещи говорит. А то он бросит, если доверять не буду. Так, опять…

А говорит он вот что:

– Мне кажется, дом нормальный. Я знаю, что нужно делать, не переживай. Всё налажу. Будешь мне помогать?

Конечно, буду!

Тем более что бабка Маша тоже предложила свою помощь. Мы отправились к ней домой, где познакомились с очень старой бабкой Верой Ивановной, выпили чаю. Глеб попросил у них топор, лопату и моющих средств в долг. Определив, где тут колодец, из которого можно брать воду для питья и мытья, мы вернулись в наш будущий дом.

Бабки пришли к нам где-то через полчаса.

А мы с Глебом принялись за уборку. Что мы делали? Если честно, я только распахнула окна, вытерла тряпкой стол, лавки с табуреткой – и уселась. Устала. Правда. Глеб оживлённо возился с печкой, проверял, можно её топить или нет, лазил на чердак, куда я за ним забралась, а также на крышу – трубу проверить. Я туда тоже потянулась, но что-то вместо этого захотела полежать. И устроилась в кухне на лавке. Как-то было мне очень слабенько. И снова заныла простреленная рука. Товарищ, товарищ, болят мои раны…

Перед бабками, которые деловито припёрлись на подмогу, изображать немощную было нельзя. Не поняли бы. Так что, забыв о Глебе и слабости, я, понукаемая Верой Ивановной и бабой Машей, то мела паутину с углов древней шваброй, то махала веником. А когда схватилась с бабкой Машкой за матрац, чтобы стащить его с кровати и отнести на улицу под солнышком прожариться, поняла: всё, не могу больше. Тошнит. От этой пустоты и заброшенности ничейного дома, от отсутствия воды горячей и льда воды, что налили в надраенный Глебом рукомойник, от перспективы толочься на этой кухне у здоровенной печки. А скорее всего, от большого количества таблеток. Кефир надо было пить, а не газировку с тульскими пряниками, восстанавливать побитую антибиотиками кишечную флору.

Так что, доковыляв с матрацем до улицы, я шарахнулась к заборчику, от командирши Маньки подальше. Обман – не тошнит. Но хочется. Нет, это я, наверно, съела у них что-то не то. Хотя только чай с вареньем и блинами пила. Может, вода тут плохая? Или, наоборот, особо экологичная, что я оказалась к ней неподготовленной? Думаю, просто перетрудилась. Чего пристали к больному?

Опять подкатило. И – впустую. Надо представить что-нибудь плохое. Так-так-так… «У меня к тебе нежно» – бя-я-я… Так и есть – блинами.

– Ой, тошнить? – баба Маша высунулась из-за моего плеча и посмотрела на результаты.

Сейчас, со своей здоровой деревенской непосредственностью, начнёт интересоваться, не беременна ли я. Я-то знаю, что нет, но другого наивный сельский житель и не предположит. Вот и рассказывай ей.

Но зря я о людях думаю плохо. Бабка Маша узнала от Глеба, что я болею воспалением лёгких и ещё не выздоровела, что мне нужен покой и уход, а потому предложила мне пойти прилечь в их доме. Доброта не знает границ – или тут какой-то подвох?

Пока я так размышляла, на улицу вышел Глеб. И отправился меня провожать. Я очень люблю Глеба.

Который, в то время, как я дрыхла, колбасился с домом до самой темноты. Я как раз проснулась и смачно наелась нажаренной бабкой Верой яичницы. А тут и Глеб вернулся. Выяснилось, что электричество от нашего с ним дома не отрезано, как он сначала предполагал, просто лампочек работающих нет. Купим, ерунда.

Все жители деревни Людотино пришли с нами знакомиться. Я отдохнула, подобрела, а потому все они мне казались хорошими – и дедулька, и ещё одна бабулька. Они нам были рады. Они нам верили. Они угощали нас тем, что принесли с собой. Глеб, братаясь, даже выпил самогонки. Как бы не споили…

Было уже поздно. Все разошлись, наши бабки укладывались спать, нам с Глебом постелили на печке. Никогда не спала на печке – днём сегодня я дрыхла поверх Манькиной койки. А сейчас будем на печке, значит. Пока спать не хотелось (ещё бы). Умученный Глеб сидел за столом и допивал чай, а я вышла на улицу.

Темнотища – эх, какая темнотища! Луна то потухнет, то погаснет, в смысле то тучи на неё набегут, то она выглядывает. Поэтому пейзаж то ничего, виден, то полный мрак. Я сошла с крыльца. Дом не был обнесен никаким заборчиком-палисадником, выходил сразу на просторную лужайку, которую перерезала старая дорога. Всё по – простому. Удобно.

Я вглядывалась в темноту, прислушивалась к жизни леса. Кажется, слышно было даже, как река где-то там, внизу, перекатывалась по камням. Или это какие-то птахи так журчат, спать укладываясь?

Вот так и будут заканчиваться теперь мои дни, и приходить им на смену чёрные ночи. Три огонька – таким, как вкрутим лампочки, будет свет в окошках моего дома. Вдали ещё огонёк, это соседнего. Остальных не видно. И всё. А если подумать хорошенько: не бредовая ли это идея – жить тут? Что ж я никак не определюсь! Не раскинуть мне мозгами ещё – здраво-прездраво? О, ужас – и зачем же всё-таки, зачем я сюда припёрлась? Неужели я всерьёз думаю, что пафосный слоган «Выбираю деревню на жительство» и другие прекраснодушные измышления о мерзости города с суетой и грехами, о благодати жизни на лоне природы – это самая истинная истина? Ведь не думаю же – если честно. У меня нет другого выбора. Как мозгами ни раскидывай. Пока «наши» не легализовались. Буду жить, оборачиваться и летать здесь. Где они, эти самые «наши»?

Ухнула какая-то крупная птица, ей тревожным баритоном ответила другая. Я решила не пугаться, ни на что не обращать внимания, а думать. Сорвался с земли холодный порыв ветра, мурашки у меня по коже побежали.

Не только из-за ветра мурашки – я вдруг почувствовала, затылком почувствовала на себе чей-то взгляд из тьмы. Мне вдруг стало не по себе – так не по себе, как я ещё ни разу не ощущала. В этот же самый миг меня окликнули. А, это Глеб…

Глеб. Я обернулась – свет луны отразили два больших янтарно – зелёных глаза. Тех, что видят в темноте.

Мгновенно я отвернулась. И всё – больше не в силах была двинуться. Ой… Это были глаза не Глеба. Не человека. Неужели он тоже… оборотень? Только Глеб – какой-то зверь. Что тут думать – волк. Понятно теперь, почему он так легко согласился на бегство, ясно, почему он завёз меня в такую глушь. Ему самому тут оборачиваться удобнее.

Теперь ясно, почему он так надолго уходил из дома! А всё: на конюшню, на конюшню, там работы много. Сам, оказывается, в лес бегал, оборачивался волком и резвился себе на приволье…

Опа, вот она, луна, можно сказать, полная. Светит, зовёт его превращаться…

Ах ты, миленький Глеб, скрывал от меня! Наверное, пугать не хотел. Ну так что ж, оборотень – какая проблема?! Он меня не обидит – оборотни на своих не нападают. И тем более, раз до сих пор не загрыз, значит, не планирует. Вот и будем мы с ним жить, два весёлых гуся. Нет – всё, все эти события в моей жизни неслучайны! Мы встретились, потому что так надо. Кому ещё оборотни нужны? Вот друг к другу и прибились. Мне стало всё совершенно понятно. Все мои мысли по поводу того, что мы не пара, не пара, полностью потеряли актуальность. Я представила, как по залитой лунным светом во-он по той дальней поляне мы мчимся с Глебом – он по траве, я по воздуху. Он волк, я почти птица. Нам хорошо, весело, гармонично. Так что жить и правда мы сможем только здесь.

Мне стало приятно и спокойно от этих мыслей.

– Холодно, – вновь послышался голос Глеба. – Может, иди в дом?

Я уже без всякого страха повернулась к нему. Надо же Глеба хорошенько рассмотреть в его ином обличье. Сделала пару шагов. Яркие глаза вновь блеснули, резко дёрнулись вниз.

– Ты посмотри, какой котяра здоровенный, – сказал Глеб. – Просто рысь какая-то. Вырвался. Ладно, беги…

Теперь меня бросило в жар. А кот тем временем серой тенью метнулся под крыльцо. Кот-оборотень. Глеб-оборотень. Тьфу ты, Боже мой! Здесь по-прежнему один оборотень. Я. Опять меня просто котом глючит. И что за странные у меня с котами отношения? Коты птиц не любят, вот и наводят морок. Цирк. Хорошо хоть не успела Глебу сообщить, что и в виде волка его люблю…

Бабки дрыхли. Мы улеглись на печке. Ничего вроде, мягко. И как в домике – лежбище было с занавесочкой. Здорово. Я проглотила две таблетки пустырника – полдня ведь спала, замучаю Глеба, если теперь полночи буду ворочаться без сна.

– Всё хорошо? – шёпотом спросил Глеб. – Если будет что не так, мы отсюда уедем, ты не волнуйся. Найдём что-нибудь другое.

Конечно, Глеб. Конечно! Он волнуется, он ЗА МЕНЯ переживает. За меня – разбалдень-балду, которая во всём сомневается. Спасибо тебе, моя маленькая радость! Хотя какая же маленькая – моя самая большая и главная радость на свете. Дожила, Господи, до какого счастья я дожила!..

Уставший Глеб засыпал, но его щека и губы всё равно коснулись моего лба – температуру проверил. Я осторожно вывернулась, поцеловала Глеба. А усну, ведь усну, потому что мне стало совсем хорошо и спокойно.

И уснула. Спала до самой хозяйственной возни, которую затеяли бабульки утром. Пробудилась и первым делом подумала – а ведь мне приснился Глеб. В эпизодах, но приснился. На новом месте. Это значит, я – настоящая невеста. Отлично!

Утро было солнечным и лёгким. Мы провели его, восстанавливая наше будущее хозяйство. Это было уже более приятно. Моё – вот это всё теперь будет моё. Здесь я стану жить, хорошо ведь тут и привольно. А дальше – дальше-то ведь мы посмотрим…

Печь вела себя хорошо, тепло держала и не дымила. В доме был роскошный подпол и вообще очень даже всё функционально. Наверное, чистое просторное помещение наводило меня на мысль творческую и позитивную. И я веселела на глазах. Глеб улыбался. И рвался осматривать огородные угодья. Интересно, он и вправду собирается что-то тут сажать-высевать?

– Грядки свои копать будитя? – поинтересовалась баба Маша.

Глеб подумал-подумал и предложил… помочь вскопать их огороды! Бабка обрадовалась, а Глеб мне объяснил: программу «Огородник» я начинаю с нуля, поэтому пусть лучше этим занимаются специалисты, которым я в его отсутствие лучше буду помогать – за приобретение навыков и часть урожая, разумеется. Стратегически верно, чёрт возьми! Ну не умник ли Глеб?

Мы копали до обеда – а что, хоть и однообразное и тяжёлое, но какое-то благородное это оказалось занятие. Родители мои дачей в своём промышленном городке так и не обзавелись, а потому последний раз я орудовала лопатой в институте, когда мы сажали какие-то деревья перед нашим зданием. Но одно дело яма, а другое – бескрайний огород. И это только под лук, огурцы и моркву, как объяснили Вера Ивановна с Машей Алексеевной. Картофельное поле – во-он ту плантацию, они тоже обычно взрыхляют вручную. Раньше то лошадью, то трактором, а теперь никто к ним не приезжает, так что ручками, ручками… Я выпала в осадок. И отведать крапивных щец отправилась в полном молчании. Глеб сказал, что нет проблем, он постарается. Но…

Но я не лезла. Они тут всё понимали лучше меня. Бабки смотрели на Глеба с обожанием. Но он молодец, не гнался за дешёвой славой юного благодетеля. И после обеда заявил, что мы с ним отправляемся в Мездряково за своей машиной. И прибудем, скорее всего, завтра, на ней со всем своим имуществом. Вера с Маней вооружились лопатами и поковыляли копать. А мы направились в лес.

Одни. Далеко, на многие километры раскрашенного пока только в хвойную зелень и нежно-салатовые островки первой травки леса мы были с Глебом совсем одни. Интересно, есть ли тут рыси, по имени которых названа не найденная нами деревня? Бросаются ли они на людей – или им есть и без нас чего пожрать? А волки? А медведи? Я старалась об этом Глеба не спрашивать – такой смышлёный, бесстрашный да с большим охотничьим ножом он наверняка со всеми ими справится. А я как птицей обернусь, как начну их какой-нибудь дубиной гвоздить – в общем, прорвёмся. Эх, хорошо, когда я так во всём уверена!

Мы шли и шли. Дорога казалась нескончаемой – но это не потому, что мы потерялись, просто тяжело после взмахов лопатами-то! Я старалась не ныть, но лучше бы меня кто-нибудь повёз. Глеб всё осматривал дорогу – проедет машина или не проедет? А застрянем – кто нас вытаскивать будет? Я выдавала свои мысли по частям и в позитивном ключе, паника на корабле ни к чему. Но Глеб и не поддался бы панике, не тот он человек. Это я перестраховывалась – по своей давней привычке мужчин в опасных и сложных ситуациях не злить: чтобы истерить и орать на меня не начали. Ну что же я всё живу с оглядкой на прошлое – всё, нет со мной таких типов, которые визжат и вину на меня сваливают, сообщая, что бабы дуры и их нельзя брать в ответственные походы. Глеб вселял всю ту же нескончаемую уверенность, а потому шли мы с ним весело. Ели яйца и варёную картошку, что дали нам с собой добрые старушки. Отдыхали. Снова шли.

И пришли – правда, время всё-таки не рассчитали, а потому последние пару километров пробирались уже в темноте. Хорошо, что дорога была видна. Мы с неё не сворачивали и упорно шли вперёд. Но в Мездрякове уже ложились спать и нас явно не ждали.

Мы хотели ночевать в машине, пусть нас только впустят за ворота и отгонят голосистых собак, что с надрывом исполняли свои сторожевые обязанности. Но хозяева вспомнили своих постояльцев, разогрели ужин и с удивлением слушали, что нам там, у чёрта на куличках, в лесной глуши, очень понравилось.

С утра следующего дня мы завели свою «Ниву» и умчались в центр цивилизации запасаться товарами. Кучу, просто массу всего нам нужно было купить, чтобы нормально жить в деревне, где магазина нет и не будет. Я пока отвечала только за себя, а потому набирала всего, чего считала нужным. А Глеб мыслил стратегически и покупал что-то удивительное. Мальчишка ведь – а доставал магазинщиков села Пронь требованиями дать ему информацию о том, где ему купить керосина, гвоздей и какого-то горбыля. Я стояла дура дурой и слушала, как вместо горбыля Глебу предлагали тёс – но в пять раз дороже. И тот соглашался, интересуясь, самовывоз ли это или можно оформить доставку. Переговоры велись, конечно, другими словами, попроще, но смысл был, как я поняла, такой. Узнав о месте, в которое нужно доставить товар, тёсопродавцы воротили нос и взвинчивали цены, Глеб торговался, интересовался прочим ассортиментом, после чего уломал-таки мужиков на доставку, купив у них… десять мешков пшеницы.

Всё. Нам придётся сеять хлеб. По-другому, его, видимо, будет не достать. Глеб, наверное, выяснил это из разговоров с местными жителями… А ведь правда – мы у бабок ели, кажется, без хлеба. Или это я блины без хлеба ела вчера? В смысле позавчера. А вчера? Не помню. Ой…

Да… Я представила, как Глеб впряжётся в плуг, я буду его погонять, как несчастный сиромаха, и так, обливаясь потом и слезами, вспашем мы наш печальный крестьянский надел. Босой Глеб, как сеятель, будет ходить с решетом и бросать зёрна в пашню. Я сожну нашу ниву острым серпом, в отсутствие мельницы смелю в каменной ступе и долгими зимними вечерами, ожидая Глеба из армии, стану печь себе скудный трудовой хлебушек… О ужас!

Оставив меня в машине, Глеб с деловым видом унёсся куда-то с мужиками. И скоро выскочил из подъехавшего трактора. В кузове (или эта раздрыга прицепом называется?) лежали доски – красивые, ровные, золотисто-жёлтенькие такие. Глеб и два дядьки, которые помогали ему с закупками, закинули к доскам пузатые мешки – пшеницу нашу.

Которую Глеб купил, оказывается, на корм курам! Хорошо, я опять не успела высказать свою версию – про засев полей и помол в ступке! Хотя чего не успела – я Глебу рассказала. Он смеялся. И я тоже. Не буду стесняться спрашивать, не съест же меня Глеб, комплексы, брысь!

Всё, что было из наших товаров небьющегося, мы тоже пристроили в тракторе – масло там всякое растительное, консервы, мешок гречки, моющие средства, без которых я никуда, лопату, косу, топор, канистры бензина, флягу с керосином. Тьму имущества набрали – я только успевала деньги вытаскивать. Магазин наверняка на нас сделал двухмесячную выручку.

Трактористы рвались побыстрее закинуть наши товары на место назначения, так что отыскать в Прони владелицу нашего дома мы не успели. Рванули в Мездряково. Трактор пёр за нами, помахивая провожающим хвостами досок.

Отдав приютившим нас хозяевам-мездряковцам их продовольственный заказ, мы в скоростном режиме закидали оставшиеся вещи в машину и трактор – и покатили в Людотино.

«Нива» лихо проскочила весь путь вслед за трактором, не села нигде ни разу. Умница. В деревню мы въехали пышно. Всё население рвалось сгружать наши доски и прочий скарб. Однако командующий не позволил – и трактористы вытаскивали из прицепа всё сами. Это делать они, собственно, и подрядились. Вот так. У Глеба не забалуешься. Но мужики, как ни странно, на это не обиделись – дружелюбно и по-свойски они пожимали на прощанье руку восемнадцатилетнему капитану Глебу.

Странно. За свою жизнь я привыкла разруливать все ситуации сама, лезла на первый план и руководила решением проблем. А здесь – помимо того, что я оказалась не в теме, так ещё и не у руля. Могла бы обидеться и принудительно возглавить операцию. Но тут работала на неинтенсивном подхвате – и ничего. Это, наверное, потому, что по ходу Глеб объяснял мне, что и зачем он делает. И мне казалось, что мы работаем в команде. Это, я думаю, опять гармония. Здорово и приятно! Глеб растаскивал по домам куроводов мешки, упаковки разной еды – а ведь правда, всё это надо, пешком-то бабки с дедом в магазин не находятся! Я тоже помогала, тоже что-то там таскала – так хотелось, чтобы Глебу было полегче.

Наши односельчане были рады. Наши – надо же, как быстро я стала считать их нашими. И мне это нравилось.

В конце разгрузки я уже точно не ходила за Глебом глупым несмышлёнышем. Уж вещи из нашего личного хозяйства я быстро нашла куда пристроить. Скоро дом заполнился весёлым барахлишком – и даже ноутбук мой с адаптером и принтером устроился на столе, как всегда тут и жил. Не дожидаясь Глеба, я вкрутила в кухне новую лампочку – свет был! Вкрутила в комнате, на дворе и на улице, под навесом крылечка – пусть она светит мне издалека, когда я стану улетать от дома.

Ужин нам устроили императорский! Бабки наготовили всякой пышности, разлили по рюмкам сладкое сливовое вино, заставили деда Васю съесть зелёную сливу, что оказалась на дне бутылки – на счастье и долголетие. Нас хвалили; все до одной, и деда Василий тоже, прослезились, желая нам семейного счастья.

И тут не выдержала и заплакала я. Что-то много я именно тут стала плакать. Ага – какими-то тёплыми слезами. Это, наверное, слёзы счастья такие – с нулевым содержанием соли. Простой созидательный труд, доброжелательная преданность, честная простота и бескорыстная доверчивость – это же так хорошо и легко, что, наверно, так и должно быть! Чтобы ощущать свою счастливую нужность, чтобы чувствовать себя человеком. Я плакала и улыбалась, Глеб обнимал меня за плечи – и это было так приятно, что я плакала от осознания того, что, наверное, этого-то и не заслужила. Меня все бросились хвалить, успокаивать – не этого ли обычно стараются добиться заядлые плаксы? Но я-то знала, что плачу от другого – что есть у меня счастье, настоящее счастье, а я могу в него и не поверить, могу спугнуть, сглазить, испортить. Но я же ведь постараюсь этого не сделать, правда! Так что и от своей уверенности (и одновременно привычной неуверенности) в успехе я тоже плакала.

На колени мне ни с того ни с сего прыгнул местный котофей – килограммов десять, точно. Это он меня недавно, паразит, напугал. Интересно, чегой-то это его так разнесло? Чем этого котейку тут так хорошо кормят? По-барски, стало быть, ему живётся, раз такую тушку наел. Кот потоптался, устроился, сложившись гигантским калачом, затрещал, довольный. Я почесала его за ухом с пышной кисточкой – правда, что ли, полурысь? Толстый Пушок испустил тонкий счастливый вздох, все гости умилились. Любят паршивца, концертирует он, стало быть, на радость одиноким старушкам.

Снова стало многословно и весело. Мы поведали старикам о наших планах, поговорили с ними о посадках, Глеб рассказал о тракторе, который пообещали пригнать на огороды мужики, чтобы вспахать землю под картошку.

А второе июня приближалось. До него остался всего месяц. Даже уже меньше. Месяц до того момента, когда Глеба с группой последних весенних призывников заберут в армию. Когда я останусь одна. Когда я даже не знаю что будет.

Всё. Ничего плохого думать не хотелось. Мы с Глебом шли к себе от дома бабы Тони. Вокруг, в сине-чёрной влажной ночи надрывались соловьи – громко, мощно и сочно звучали их голоса. Много, в каждом кусте. Даже у нас под самыми окнами, возле дома в сирени парочка поселилась – и теперь соловей-мужчина старался, выпевал трели, чтобы его соловей-жене не скучно было на гнезде сидеть. Милые какие птицы.

У лягушек тоже вовсю шла семейная жизнь. Со всей округи неслись их жизнерадостные вопли.

– Курва, курва! – кричала одна лягушка на другую. Наверное, та из – под самого носа увела у неё какого-нибудь пупырчатого принца – лягуха.

– А ты какова, а ты какова? – пыталась пристыдить подружку, а может, оправдаться, более успешная лярвочка.

Я думала о чём угодно, только чтобы не о втором июня. О соловьях, о новеньких подушках, на которые надела нарядное бельё от придорожных торговцев, о своём свежекупленном полотенце, которое оказалось не с мартышками, а с банальными Микки-Маусами. Буду надеяться, что со всем остальным в своей новой жизни я не так ошиблась. Точно.

То, что мы беспрерывно работали, это понятно. Чего мы только не делали! Я забыла про болезнь – даже не кашляла (но лекарство принимала исправно), и про руку, которую что-то ныть разобрало. Бегала-суетилась, помогала, понимала, предлагала, улучшала, упрощала. Мне нравилось. Копать научилась, да! И не такой уж адский это оказался труд, как мне представлялось: бери больше, бросай дальше, пока летит – отдыхай.

Но летать – я ж чего сюда приехала! Только девятого мая, что тоже символично, мне наконец это удалось. Непоздним вечером, до захода солнца, я надела линзы, вышла с Глебом на широкий луг перед нашим домом. Справа от нас висело над лесом жизнерадостное солнышко, над головой носились стрижи, прилетевшие на днях в свои норки-гнёзда под обрывом над рекой. Сейчас и я, и я к ним – в небо!

Я прошла несколько шагов вперёд и оглянулась. Глеб смотрел на меня, с настоящей любовью на меня смотрел. Я научилась это понимать. Он на меня вообще часто смотрит, я сколько раз замечала. Я чем-то хороша, раз ему на меня смотреть нравится. Знаю: тем, что летаю, я хороша – это основное. В другие особые свои заслуги я не верю. Раз меня этим наградил Бог, надо Глеба радовать. Летать. И себя, себя-то радовать как! Небо. Моё. Навсегда, надеюсь. Чудо!

Нас никто не видел – дом же был на отшибе и повёрнут входом в сторону от тропинки, ведущей из основной части деревни. За эту изолированную взлётно-посадочную площадку я его и выбрала. Так что беспокоиться было не о чем. Да и чего вообще беспокоиться?

Я улыбнулась Глебу. Нет, к тому, что он мне рад, я никогда не привыкну. Не верю, что к счастью привыкают – это только люди со склонностью к бешению с жиру так могут. А я не имею этой склонности.

Счастье билось во мне, торопило оторваться от земли. Я разбежалась – впервые за почти месяц перерыва это показалось мне как-то даже глупо-неестественно, прижала к себе руки, подобрала ноги. И – бамс! Ударилась.

Оно. Получилось. Две-три секунды разрывающей и обещающей чего-то приятного боли, она казалась мне почему-то похожей на оргазм вулкана, – и я другой человек. Своё другое воплощение.

Подумаешь, что была я слабая, была больная, дряхлая, в подвале запертая и на цепь посаженная – всё это моего умения летать не отбило! Оттолкнувшись от земли и взмахнув крыльями, я устремилась в светлое небо. И над рекой я пролетела, и над лесом – все они у меня ещё будут, будут. Хорошо. Но к Глебу. Надо скорее к Глебу. Потому что вот он, ждёт меня. И смотрит.

Глеб.

Нагоняя на него крыльями потоки воздуха, я осторожно уселась Глебу на руки, которые он специально сложил бубликом.

– Ты чего такой тревожный, Глеб? – да, я сразу заметила, что он как-то заволновался. – Кто-то меня видел? А тогда что же?

– Не сможешь ты всё время прятаться, понимаешь? – да что же это такое: я никогда ещё не видела Глеба в таком беспокойном состоянии. – Рано или поздно тебя и здесь заметят. А я буду фиг знает где, я никак не смогу тебе помочь! По каким тебя циркам тогда искать? Хочется, чтобы, когда я из армии приду, тебя дома увидеть, а не в зверинце на цепочке или как дуру в телевизоре, понимаешь?

– Да понимаю, понимаю. Но что тут поделаешь? Если заметят…

– Если заметят, то это будут наши люди, – вот так заявил Глеб, заставил меня обернуться, одеться. И потащил в дом.

Я бежала за ним на цыпочках, как дурочка: тюк-тюк-тюк. Чувствовала себя совершенно какой-то невесомой. Когда мужчина так за тебя переживает, так волнуется – за продолжение жизни с таким мужчиной хочется жизнь отдать. Эх, замечательная у меня глупость противоречивая в мозгах! В моём стиле. Одно исключает другое – но всё равно, я готова на такое. Чудилка? Ну да ладно…

Пока я раздумывала о противоречивых подвигах, Глеб искал коробку с моей сказочной амуницией. Но я его быстрее нашла, свой картонно-ёлочный кокошник, который склеил Глеб. Заплела косы, перевив их всякими бусами, нацепила самые длинные свои серьги, накрасила губы – бабки-то наши уже старые, слепые.

А дальше… Глеб, продолжая таскать меня за собой за руку, быстро и решительно обошёл дома всех жителей Людотина, заставив стариков выйти на широкую луговину. Глеб был похож на юного комиссара времён Гражданской войны – таким он выглядел отчаянно-взволнованным, удивительно внутренне сильным, искренне верящим в ту цель, которую он видел перед собой. И убеждённым, что дело, которое он делает, нужно ВСЕМ.

Удивлённые бабки и дед, выстроившись перед Глебом, кряхтели и молчали. А Глеб, не отпуская меня от себя, заговорил:

– Не бойтесь, ладно? Этого всего не может быть, но на самом деле оно есть. Это правда. Я в армию ухожу, и она… – Глеб выставил меня перед собой. – Останется тут с вами. Помогите ей. Пожалуйста. Ей нужно совсем немного – жить. И летать. Но чтобы никто об этом не знал. Потому что она правда летает. Вот, посмотрите.

Глеб быстро вытащил из сумки самопальную корону, с улыбкой кивнул мне. А дальше просто – я ударилась о землю. И обернулась птицей. Глеб надел корону мне на голову.

Сверкали, отбрасывая весёлые зайчики во все стороны, ёлочные блестючки, качались длинные серьги. Я широко распахнула крылья, сомкнула их. И сказала:

– Это я. Узнаёте? Вы меня не бойтесь. Я ничего такого не делаю. Просто летаю. Если вас это не будет пугать…

Я взмахнула крыльями, поднялась в небо и сделала круг над собравшимися. Кто-то ахнул, баба Вера, как я заметила, перекрестилась. Я осторожно села на траву. И замерла, стараясь держать голову прямо, чтобы не свалилась с меня картонная красота. Глеб обещал когда-нибудь сделать настоящую корону – из серебра-золота. А пока пусть такая. Нормально.

Снова заговорил Глеб. Он, наверное, никогда не произносил таких длинных речей перед аудиторией, но сейчас его это не волновало. За меня, за меня потому что он волновался! За меня. Никогда не привыкну. Мама…

Глеб рассказывал о том, что случилось со мной весной, как меня держали в подвале и на цепи, как хотели продать для увеселения публики, даже про райских и вещих птиц поведал. Очень понятно, коротко и толково, кстати. Но не в этом дело…

– Пусть летает. Не говорите никому! – просил Глеб, и на лице его была настоящая мольба. Мольба сильного человека, оказавшегося в отчаянной ситуации. – Она же чудо!

– Конечно, чудо! – всплеснув руками, ахнула бабушка Тоня. Подошла ко мне и осторожно погладила пальцами по перьям. – Ну надо ж тебе, Господи…

Остальные тоже подтянулись. С одной стороны, понятно – поверить в то, что ты видишь ЭТО собственными глазами, почти невозможно. Но ведь я же была – я говорила с ними, блистала кокошником, махала крыльями, сверкала прелестями.

Снова взмыла в небо, вернулась, ударилась о сыру землю (ух, на самом деле сыру!), обернулась женщиной. Невестой, не фиг собачий!

Глеб, чтобы не смущать общественность, тут же накинул на меня куртку. Подобрал свалившуюся картонную корону.

А я ещё думала, как бы кто из зрителей не преставился… Вот циничная же я… Нет. Обошлось. Людотинские жители обступили меня. Спрашивали, восхищались, плакали (Маня), я снова билась о землю, снова взлетала. Падала, поднималась на ноги, стояла под лучами заходящего майского солнца босиком и без куртки. А люди всё удивлялись.

Они нас обнимали. Целовали. Хлопали по плечам и снова обнимали. Они желали нам счастья, да, опять желали. Они говорили, что меня им Бог послал. И Глебу тоже – тоже послал на счастье. Что они станут меня беречь. Что никого-то тут, в лесах, теперь и нету – только они и звери с птицами. Которые меня не обидят. А мне здесь будет хорошо. И они станут полётами моими любоваться. Ведь это ж надо, какое чудо – и к ним! Это ж надо!..

Теперь чуть не плакал Глеб. Лучше бы плакал – так дрожал его голос, так он сдерживал волнение, благодарное счастливое волнение, так он меня к себе прижимал, так целовал бабок и деда.

Хотелось запомнить этот день на всю жизнь – и вытаскивать его из памяти для счастливейшего наслаждения. Ведь если в дальнейшей моей биографии наступит «всё плохо», что ещё можно помнить, чем радовать страдающее сердце? Только счастливой любовью. Или памятью о ней.

– Я хорошая, правда! – как чистую, как самую правдивую правду говорила я. На душе у меня было солнечно, приподнято и осмысленно. Хорошее это было состояние. Настоящее какое-то. – Я вам обязательно как-нибудь пригожусь! Ведь мне дороги не нужны, и летаю я быстрее, чем хожу. Вот почту кто вам носит?

– Да какая почта… – махнул рукой дед Василий Кузьмич.

– А пенсии?

– Раньше почтальонка мездряковская таскала, – ответила баба Вера. – Сейчас у неё ноги не ходять. А из Прони не набегаисси сюда. Маньку вон посылаем.

Ну, так я и думала. Мы с Глебом переглянулись. Устроюсь на почту. И куда там ещё надо – в сберкассу, что ли? Буду по району пенсии разносить. «Алконост-экспресс», ускоренная доставка. Оборудую себе несколько тайных аэродромов по окрестностям. Там буду оборачиваться, вещички из сумки вытаскивать и выходить к людям во всём цивильном. Чин – чинарём, обычная селянка. В общем, там, где машина не пройдёт и бронепоезд не промчится – да, там я пулей могу просвистать. Потому что кто я в рифму к «не промчится»? Правильно, супер-птица.

Пока афишировать себя перед широкой общественностью в лице жителей окрестных деревень я не буду – посмотрим на их поведение и общую адекватность реакции. А за своих я была уверена. И, кажется, Глеб тоже. Вот он как улыбается – спокойный даже, не похож уже на юного комиссара. Маленький мой…

Да – а если моё исследование местного населения покажет позитивные результаты, то есть я не обнаружу болтунов, придурков и прочих отстойных элементов, то можно легализоваться и широкомасштабно!

Вместе с нашими стариками мы просидели этот праздничный день до самого позднего вечера. Они вспоминали войну – оказывается, баба Вера воевала в партизанах, у неё даже орден есть и звонкая связка юбилейных медалей. Помогали партизанам и Василий с Антониной – но детских орденов для них не предусмотрели, а медали их отыскали только в 1985 году. Тоже юбилейные. Берегут. В Людотине немцев не было – не добраться в такую глушь. А в окрестностях, ближе к дорогам, их гоняли конкретно. Да и сейчас, я заметила, народ здесь проживал не жидкий, с нашим беспринципным подмосковным населением не сравнить.

Ещё они рассказывали, что здесь происходило в последующее время. Это были странные истории. Надо же – почти о любом из тех событий можно было рассказывать и в позитиве, и в негативе. И хорошо, что колхоз, и плохо, что всё вокруг колхозное, всё вокруг ничьё. И какая замечательная природа – и она же, при отсутствии в лесных деревнях газа, водопровода и прочего, вынудила большинство жителей свалить отсюда в менее красивые, но более удобные края. И уже никогда, никогда здесь не будет канувшей в никуда жизни предыдущего уклада – с бодрой осмысленной работой, с общим жизнерадостным весельем и верой в счастливое будущее, которое можно приблизить, заработать, приманить своим честным-благородным поведением, трудолюбием, чистотой помыслов. Да и вообще, подумалось мне, времена Советской власти – это оказалась отличная проверка наших людей на поганство. Жалко только, что в жизни нет вообще никакой закономерности возмездия. А герои и хитрожопцы оказались равны не только перед смертью, но и перед пенсией.

Почему я об этом так подробно выспрашивала? В смысле как они гасили немцев, как в колхозе работали? Мне нужно было подтверждение правильности своего выбора. Потому что хотелось жить среди героически настроенного населения, а не с обывательской шантрапой. И подтверждение это я получила.

Мои это люди.

Наши.

… – Помрём – и всё. Одне вы тут останетесь, – махнула широкой ладонью баба Маша. – Оставайтеся. Наша зямля – кому ж достанется?

Мне. Нам. Пусть достанется всё это нам. Едва я подумала так, как тут же почувствовала, как во мне проснулось желание общественной деятельности… Не дурно-пафосная благотворительность, а простая деятельная жалость. И пока эти леса, эти дивные холмы, повороты речки, луга и заросшие поля не купили американцы, не заселили китайцы, мы тут сами, как можем, счастливо поживём. Может, конечно, этим самым американцам-китайцам мы со своей землёй и на фиг не нужны. Но перед лицом возможной опасности русский человек обычно взбадривается. Вот и мы взбодримся – и такого позитива наворотим!

Правда – я останусь в деревне. Ведь с неё всё и начиналось, из лесных селений выходили будущие жители городов. И сюда бежали спасаться, залечивать раны, отъедаться, когда случались войны или всякие моровые болезни. Так что – здесь и я буду. И Глеб сюда вернётся.

Мне хотелось работать, ковыряться во всём этом, придумывать, восстанавливать и переиначивать – и во всём этом мне виделся смысл, в этом ощущалась радость жизни и креативная широта, что ли. Может, на таком душевном подъёме, какой был у меня сейчас, обычно находится человек, у которого сбываются все желания? А может, это снова проснулись и бурлят во мне далёкие крестьянские корни? Ой, не знаю, но всё-таки ощущение, что моя жизнь – это история счастья, не покидала меня. И это – только мой выбор. Это лично я, женщина-оборотень, собираюсь жить здесь. И никого больше не призываю последовать моему примеру. Я тоже цинична и прагматична, да! Ведь что будет, если в эти края ломанётся куча народу? Рассекретят меня первым делом, не полетаешь – вот что! Привезут сюда те же самые порядки, при которых у меня не получалось успешно жить, строить карьеру и всячески благоденствовать. Только я здесь, только немногочисленные МЫ, вот такой я жадный индивидуалист. Мне, мне, мне – чтобы мне было хорошо. Ради этого я готова жить без удобств в плохих условиях. Малоцивилизованных. Да – чтобы хорошо, в плохих условиях. Мы хотим свободы. Всё преодолеем. В мире нет преград – нет преград для нас! Говорит радио «Venceremoc»!

Даже если здешняя реальность окажется совсем другой, воровской, ленивой и суетной, я разберусь. Я справлюсь. Должен же быть мир, пригодный для существования меня? Должен. Я сама его создам. Какой получится. А почему нет – почему нет-то?..

Ну, пусть так и будет.

А так – это значит, я решила, что стану для этого края кем-то вроде ангела-хранителя. Вот – я в момент всё обдумала, у меня обычно все мысли-решения молниеносными оказываются. Внедрюсь, например, в администрацию района, буду действовать. Можно, я уверена, можно не только свои карманы набивать взятками и воровством под прикрытием, можно и работать – так, чтобы настоящие результаты были. И людей с тысячелетним наследием предков в виде привычек врать, лениться, воровать и гадить на соседа можно переориентировать! Я что-нибудь обязательно придумаю. Отучу, например, дебилов жечь по весне траву вместе с тем, вокруг чего она растёт – пусть лучше скворечники мастерят. Раздолбайство замотивирую как трудовую доблесть, вандализм – как молодецкую удаль типа «раззудись, плечо, размахнись, рука!», направленную опять же в созидательную сторону. Во всей такой работе – вынуждать людей делать свою же жизнь лучше, хотя бы есть смысл.

Вот я как сидела и мечтала. А что – нет, а что? Если не получится – я просто затаюсь у себя в деревеньке. И буду тихой единоличницей. Ну а если совсем-рассовсем не получится, если съедят меня местные чиновники, переживающие за тишь и гладь вокруг их задниц, крепко устроенных на руководящих креслах, если населению моё тут летание-мелькание надоест, тоже не беда. Я со своей задницей тоже научилась управляться – мне не страшно оторвать её от насиженного места и начать всё заново где-то в другой стороне. Мир большой, занятий много. Хотя не хочется отсюда никуда, очень не хочется. Да и сдаваться я не собираюсь – ещё же даже ничего и не начала

Ведь жизнь у меня одна, и не хочу я её тратить на карьерные интриги, погоню за высокими должностями, прыжки через головы коллег-соперников, не желаю страдать, когда это не будет у меня удаваться, не хочу лизать жопы и изображать при этом независимую принципиальность – знаю, бездарно и некачественно это у меня получалось. Нет желания считать себя неудачницей из – за недостаточного карьерного роста и материальной ограниченности! Буду лучше тут грибы собирать, артель какую – нибудь создавать – горшки вон из глины крутить и на рынок возить. Не знаю, как это всё у меня получится и надо ли оно кому – нибудь – но попробую. Ха – но ведь я наверняка сразу начну просчитывать рентабельность, заботиться о прибыли, увеличении продаж – и снова-здорово, привет прошлой жизни? Проснётся азарт – и капец? Неужели не удастся этого избежать? Надо будет всё обдумать, чтобы без фанатизма.

А если серьёзно, критерии успешности постоянно варьируются, а счастье – оно обычно простое и незатейливое. Радость – она ведь чинится. И покой покупается, и сытая жизнь, бывает, что простыми рабочими инструментами налаживается…

Мысль моя стала аксиомой. Сомнения отвалились.

Да. Какой-то край патронирует ангел-хранитель. А какой-то – оборотень. Оборотень неизвестного происхождения. Но зато красивый и деятельный оборотень. А я в изменённом состоянии тела очень даже красивая. Чудо ведь настоящее. Так что мне так себя хвалить совершенно не стыдно. Вот.

Об этом я сказала Глебу. Об этом – в смысле, о вакансии хранителя.

Он меня понял. Он одобрил. Он меня любит.

Сказала и старичкам.

– Вы понимаете, – говорю, – что теперь в вашем краю будет жить оборотень?

– А чего ж? И будеть, – согласились они.

Да…

Но так я нашла своё место в жизни. Надеюсь, оно тёплое. И какое-то правильное. Точно.

Ну, теперь я колбасой носилась по округе – а это даль неоглядная, просторы гиперболические, небо майское, радость зашкаливающая. Летала – и никого не боялась. На меня не ругались, что я не помогаю. Потому что я и помогать успевала – что я, больная, что ли, не соображаю? Но и летать – дорвалась.

И какая же вокруг была красота! Постепенно распаковались все почки на деревьях – и на берёзах, и на липах, и на дубах. Я на лету вдыхала влажные запахи молодой зелени – и меня даже тошнило от ощущения концентрированной свежести и пользы. Бывает со мной такое: когда восхищение от какого-то ощущения достигает своего апогея, хочется это как-то выразить. И больше всего почему-то как раз в виде «тошнить» – чтобы, видимо, эту радость как-то выплеснуть, поделиться ею, что ли… Ну не будешь же тошнить от радости, совсем я даун, что ли? Поэтому это оставалось лишь на уровне эмоций.

Прошли черёмуховые и дубовые холода – во время них мы как раз сажали картошку – трактор нарезал борозды, а мы ходили за ним с вёдрами и бросали в землю резаные клубни с бледными толстыми ростами.

Мы насажали ещё кучу всего. В смысле, насеяли. Свёклу, что ли, с морковкой – её семена вообще были ничтожно маленькими. Огурцы, помню, уже в виде росточков, высаживали в грядки. Интересно. Процесс затягивает. Всё пойму и научусь.

А живности – у бабок было, оказывается, много птичьей живности! Той, для которой мы пшеницы купили. Вывелись и ходили за своими мамашами цыплята – жёлтые, крапчатые, чёрненькие. Гусята – по сравнению с цыплятами глупо-здоровенные, носастые, с длинными непушистыми шеями и какие-то серо-зелёненькие. Вот чудные. И самые миленькие, аккуратненькие, мягонькие, нежные – утята. Как они щипались своими блестящими клювиками, как сёрбали воду из лужи, отфильтровывая в ней, видимо, что-то вкусное, как гребли тонкими перепонками лапочек! Я их в восторге тискала. Утки на меня орали, но я всё равно хватала утят, прижимала их к лицу, нацеловывала, вытягивала маленькие крылышки, шустрые лапки, таскала за носики. Милые, милые! Большинство их, если доживут – не утащит щука, сорока или ястреб, мы съедим. Мясца я стрескать горазда. Но тут, без ложных понтов, с утёнком в руке и с пальцами босых ног, которые отчаянно хватали, принимая за червяков, утёнковы братья, впервые задумалась о вегетарианстве. Ну как же этого малыша, даже когда он вырастет, можно сожрать? А ведь едят же – на этом весь мир стоит. Даже птицы – не вегетарианцы. Насекомых, Божьих тварей, за милую душу лопают. Да и друг друга.

Мяса с этого момента я долго не ела – садилась за стол, и перед глазами маячили птичьи дети. Не могла. Даже солёная свинина из супа казалась мне смышлёным гусёнком. Я гоняла его ложкой, оно бултыхалось туда-сюда, тонуло-всплывало – а я представляла, что это гусец ныряет, попку кверху. В хлеву у бабы Веры с бабой Маней подрастал купленный по весне поросёнок, наглый, умный и забавный – тоже будущее мясо. Есть или не есть – вот ведь вопрос. Ханжеством и пищевыми заскоками я раньше не страдала, но на утятах-цыплятах сломалась. Мысль о том, что всех их лучше не есть, я обдумаю. Попозже. Потому что если не есть, то последовательно. А тогда уже подступал вопрос о ни в чём не повинных рыбах, крабах, креветках и прочей живности, считающейся бездушными гадами. Вот превращался бы периодически, как я превращаюсь, какой-нибудь человек, например, в кальмара – он бы давно весь православный пищевой мир заставил считать их такими же тварями дрожащими, живыми и хотя бы в пост несъедобными, тем самым уравняв в правах с коровами, поросятами и им подобными.

Ну это ладно – а пока я просто ела блины с вареньем, кашу и всякую растительность, консервированную спаржу, например, оливки. Здорово, что мы всё-таки с Глебом как следует (с перепугу) в магазине затарились.

Я жила хорошо, просто замечательно. Но мысли привычного, исключительно моего типа не оставляли: что, счастливый позитив ещё не закончился? Разве ещё не пора получать причитающуюся порцию негатива? Неужели я нарадовалась ещё не на всю сумму? Я понимала, что это бред, но разве так вот сразу избавишься от собственного характера? Переделаешь его в свете новых жизненных тенденций? Так я и жила – и радовалась, и боялась. Что наступит расплата за всё хорошее, что она по объёму значительно перекроет это самое хорошее. И тогда… У-ух, тогда…

Но и про «тогда» думать не хотелось. Так я и жила – как на качелях.

Так, совершенно незаметно, подкрался день, в который мы собрались уезжать. Всё. Пора.

Вещи – куда их много набирать? Тем более что всё моё летнее приданое было у Лариски дома. В Москве. Ура, я скоро в Москву отправлюсь! В Москву…

В эти золотые деньки я, параллельно купанию в упоительной радости от жизни, ухитрялась думать. Например, о том, что бы я делала сейчас в Москве. Ну, или, например, что бы я ВООБЩЕ там делала, не стань я птицей и не встреть я Глеба. Ну а что? Думаю, долгое-долгое время, пока не пришлось бы всё-таки сдаться, я бы боролась за продление внешней молодости. Уступать, даже видя, как побеждает чужая юность, в этом городе нельзя. Вот я бы и боролась, особенно если бы завёлся у меня бой-френд или даже сожитель (а рано или поздно какой-нибудь, пусть ненадолго, всё-таки прибился бы). И знаю – очень быстро не хватило бы моих сил убеждать этого потенциального спутника жизни в том, что я продолжаю быть красива и молода. Не хватило бы моих душевных сил быть хитрее, мудрее, изворотливее, чтобы всегда поворачиваться к нему своей наиболее аппетитной стороной, подманивать, таинственно заинтриговывать – да и не хочется, признаться, тратить себя на это! Он ведь, этот возможный (вернее, совершенно для меня невозможный!) презентабельный бизнесмен, неукротимый тусовщик, независимый художник, зависимый клерк и любой другой – будет смотреть вокруг себя и ежедневно, да! – ежедневно видеть юных красоток, сравнивать их со мной, расстраиваться. И тяготиться, что я у него такая старая, на новый каркас подтяжек и фитнеса натянутая, но всё равно развалина. Будет мне изменять – и стыдиться своих измен. Находить им причину («Я же мужчина!»), снова стыдиться, снова изменять, снова оправдываться. Не фиг – на фиг! Лучше не участвовать в этой гонке. В то, что я смогу так кому-то полюбиться, что он меня по гроб жизни обожать станет, я не верю. И не поверю. Не нашла же я такого человека ни в родительском городке, ни в Москве, правильно? Глеб не в счёт, опять же. Он полюбил меня всю такую – чудо в пёрышках, оборотня в очках, он узнал меня настоящую. А кому ещё возиться захочется? Не захотелось же за столько лет. А по-лёгкому, без загруза и напряга, то есть чтобы всё путём, по-человечески, со мной, видно, не интересно. Ну и не очень-то и хотелось. Бе-бе-бе, идите в пень!..

Да, а что бы я ещё в Москве, если бы «не»? Да, я бы помимо карьерных потуг пыталась стройнеть, тянула бы лицо во все стороны, вкалывала бы туда что-то, работала бы на то, чтобы всё это удавалось оплатить. Знаю, что особой победы мне одержать не удастся, а значит, придётся страдать и выть – о, моя утраченная свежесть! – горевать о всё тех же упущенных возможностях – и снова пытаться: фитнес, одежда, make-up, позиционирование себя как успешной, молодой, процветающей. В общем, как бешеная белка в колесе. Иначе никак. С неудачниками водиться не любят – чтобы не попасть в их ряды, не заразиться лузерством.

А так – свободной птицей – я буду чувствовать себя лучше. И Глеба ждать. И делать всё остальное, что я себе наметила. Смысл и его воплощение – вот, в принципе, за что надо биться в жизни. Какой у меня теперь смысл? А я нужна. Ни на кого не работая, я приношу (и буду ещё больше приносить) ПОЛЬЗУ. Пусть бытовую, простую, но пользу. Мне это важно. Мне это – смысл. Когда я вижу смысл, меня не остановишь.

Меня ценят – это стимулирует и развивает творческий потенциал. Когда чувствуешь, что можешь и хочешь сделать всего много, радость жизни не оставляет. Правда!

Меня любят. Я это чувствую. Именно те, кого я люблю. Родители, разные люди плюс Глеб. Главное – Глеб. (Про Глеба не буду, не буду.) Что и доставляет человеку самое большое счастье. Никто не смог это убедительно опровергнуть. Все лишь старательно подтверждали – иногда сами того не желая.

А ещё ко всему прочему я ведь летаю, летаю-ю-ю! Всегда, как это вспомню, ору, как дура. И бегаю по комнате резвым мессершмиттом.

Летаю…

Всё, ёк. Уезжаем, закрывается лавочка. Наш путь лежал к моим родителям.

Уже одеваясь на выход, я влезла в свои самые парадные джинсы, в которых не ходила с середины зимы, и обнаружила, что они мне велики! Батюшки! На размер. Да больше – между поясом и моей талией свободно кулак входит. И ляхи – ляхи тоже не в обтяжку! Забыв о том, что мы уезжаем, я перемерила всю свою одежду. Даже заветные бабкины панталоны. Есть! Похудела ведь!!! Болезнь, нервы, регулярные физические упражнения на свежайшем воздухе – полёты, взмахи лопатой, беготня туда-сюда. Что, что заставило мою упрямую тушку сбросить вес? А может, не вес сбросить, а просто жир сжечь – да какая, на хрен, разница, если есть эффект! Велико ведь! Ве-ли-ко-о-о-о!!! Ура-а-а!

И вот тут-то я и поняла, зачем даётся человеку жир. Тот самый жир, который не хотел исчезать ни под давлением тренировок, ни под воздействием диет. Жир нужен женщине для поддержания критического отношения к себе и душевной бодрости. Если не будешь страдать – жиром заплывёт душа. Да, тут же заплывёт – но тогда будет по фигу и жир тела, и несовершенство мира, и другие проблемы. Что лучше?

Оставив и этот вопрос без внятного ответа, я, вся из себя радостная, нарядилась и очень качественно накрасились. Знай наших! Знай стройняшек!

И вынесла своё лёгкое и тщательно обихоженное (в пределах возможного) тело на улицу. Ему хорошо, ему просто волшебно было чувствовать себя личностью. Оно смогло, оно победило. Личность оно, личность – моё милое умное тело.

…Мы стояли с Глебом у машины, ждали, когда все соберутся. Нас планировали «проводить по-людски». Мы и ждали.

Странная какая-то с утра была погода: периодически с разных сторон налетит вдруг ветер, обсыплет дождём из нулевой тучи, разозлит, измочит. Раз – и кончится! А через некоторое время совершенно неожиданно снова бац – и та же история. Ветер, дождь, мокро, зло, противно – и раз, будто ничего не было… Только мы, как дураки, мокрые. Брызнет-брызнет, а нам переодеваться. «Жидовские кучки» – так этот дождь у нас называют, сообщил Глеб. Надо же такое придумать! Ладно, кучки – потому что дождь идёт частями. Но почему жидовские? Затейный у нас народ…

Вот и сейчас, дождь нагло брызгал, а возле нас собрались все: Вера Ивановна, Василий Кузьмич, Антонина Петровна и Мария Алексеевна. Выбежала её собака Милка – хорошая, аккуратная дворняжечка. Кота видно не было, но я заметила, когда мы мимо проходили, как зыркнули его глазёнки из-под крыльца. Пялится, значит, контролирует.

Они прощались с Глебом, как будто он не просто в армию, а на войну уходил.

– Я вернусь же обязательно! – пообещал Глеб – странный парнишка со склонностью к активной хуторской жизни. Трудолюбивый такой. Умненький. Мой.

Ему поверили. Плакали, правда. Обнимали нас, смешные. Крестили. Целовали. Полюбили нас, что ли?

Ну, до свидания, хорошие люди из лесной деревни. Я скоро – пусть пока одна, но к вам приеду! Будем с вами жить-поживать и добра наживать. А почему нет, почему нет-то? Что там побеждает зло? Вот и я про то же.

А мы с Глебом прибыли к моим родителям.

– Это Глеб, мой жених, – сказала я при знакомстве. – Но он в армию уходит.

Мама расплакалась. Да чего же все плачут, когда радоваться надо?! Ну и что, что в армию – жених ведь! Настоящий! Этим бы хоть были довольны. Что, молодой больно? Так я ведь вечная. Что, не похоже?..

Я, конечно, утрирую. Скоро всё устаканилось. Нам с Глебом у моих мамы с папой было хорошо и мирно. Всей семьёй мы играли в лото, объедались (это в основном я и Глеб) – потому что родители старались. От всей своей исстрадавшейся души. Которая у мамы с папой уже давно превратилась в одну. В ту самую, в которую живут. Когда душа в душу.

Мы подали заявление на свадьбу. Торжественно так сходили в загс по месту моей постоянной приписки. В конце июля – такая нам досталась очередь жениться. Я так и не знаю, разрешают ли солдатам вступать в брак. Глеб сказал, что отпросится. Ну и пусть только попробуют его не отпустить! Что у него там будет? Какая-то «учебка», из которой в отпуск не позволяют уходить. Сказал – договорится, значит, договорится. Я была спокойна. Вот ведь странно. Даже не боялась того, что этого самого «договориться» у Глеба может не получиться – и потому свадьба, при всём желании, без Глеба, как без жениха, состояться не сможет.

Да, свадьба. Здесь – пусть она будет здесь. Родню Глеба привезу из Ключей. Ключи, да… Там мне лучше не светиться.

Подруг моих, конечно, закоротит. Но не сейчас, позже. Уже на свадьбе. Я их приглашу, но про Глеба, про армию пока не скажу, пусть будет для них сюрприз. Ага.

А родители мои трепетали. Нет, ничего такого они мне не говорили, не осуждали – да и кто ж меня за такого Глеба осудит! Позавидует – это да. Одобрит. Папа одобрил. А мама… Может, боялась, что он там у себя в армии передумает и меня бросит? Меня – такую нехитрую и недальновидную… Ну так что ж, пусть бросает. Что ж я поделаю? Насильно заставлять не буду. И махать перед носом его нотариально заверенной клятвой тоже. И заставлять составлять эту клятву в письменном виде тем более.