Летоисчисление от Иоанна Иванов Алексей

Глава 8

ДЫБА

Ждать долго Филиппу не пришлось. На третий день кромешники выволокли его из кельи, бросили в телегу и куда-то повезли.

Филипп думал, что его казнят. Никогда такого на Руси не бывало — чтобы казнили митрополита. Но ведь при Иоанне случалось многое такое, чего никогда прежде не происходило.

Филипп ещё не очнулся от потрясения, ехал как оглушённый. Душа его сжалась. Филипп не осознавал скорой смерти, а потому и не боялся. Ему казалось, что он пройдёт сквозь смерть, как сквозь ворота, и уже на той стороне бытия душа его разожмётся и развернётся. Филипп верил в Божье прощение. Господь не проклянёт его и устроит в своих садах — хотя бы травинкой где-нибудь на обочине.

Филиппа привезли на площадь, полную народа, и вывели на помост лобного места. Филипп стоял над толпой, каким был и в келье, — в рваной рясе, босой, нечёсаный. На шею Филиппу надели верёвку, конец которой, ухмыляясь, взял в руку Федька Басманов. Над лобным местом поднималась виселица. По её перекладине прыгали галки.

Лобное место устроили напротив храма. Высокую паперть застелили ковром, и здесь в кресле сидел Иоанн. Рядом с ним топталась его обычная свита из кромешников.

— Государь! — звонко крикнул Федька Басманов через всю площадь — от лобного места до паперти храма. — Вот чернец для твоего суда!

Федька дёрнул за верёвку, будто Филипп был собакой, и Филипп мотнул головой, словно поклонился Иоанну.

Скрипя досками настила, на край лобного места вышел Алексей Басманов. За пояс у него был заткнут топор. Басманов, не торопясь, развернул бумажный свиток, откашлялся в кулак и начал читать:

— Сей чернец… Филипка… о-вла-дев митрой… волховал… и ку-де-сил… зло-у-мы-шлял… за деньги… новгородские… е-ре-тик и отступник… от Господа нашего Исуса Христа…

Незнакомые слова Басманов разбирал по складам, а знакомые выражения пробегал скороговоркой.

— Был в за-го-воре… с воеводами… Колычевым, племянником своим, Шуйским, Бутурлиным… и и-ны-ми…

Толпа слушала, затаив дыхание, только где-то плакал ребёнок. Народ оцепенел, изумлённый крамолами митрополита. Ведь ещё недавно владыке все кланялись и просили у него благословения.

— Повинен… в из-ме-нах и у-мы-шле-нии на по-ги-бель… государя нашего… и Великого князя Московского Ивана Васильевича.

Басманов дочитал, скрутил свиток, оглядел народ — все ли довольны? — и повернулся к Филиппу.

— Признаёшь воровство своё? — спросил он.

— Всё ложь, — спокойно ответил Филипп.

Федька зло и весело дёрнул за верёвку. Филипп едва не упал от толчка, но удержался на ногах и молча выпрямился.

— Тогда сейчас у другого вора спросим, — невозмутимо согласился Басманов-старший.

За спиной Филиппа на лесенке раздался топот, и Филипп оглянулся. Кромешники втаскивали на помост Ивана Колычева.

Руки Ивана были связаны за спиной, и ноги тоже были связаны. Ивана тащили словно зверя. Филипп рванулся к племяннику, и Федька Басманов сзади ухватил рукой петлю на шее Филиппа — будто удерживал владыку, как пса за ошейник.

Иван увидел Филиппа, но не сделал попытки хоть что-нибудь крикнуть. Ивана поставили под виселицей.

— Перекреститься дайте! — рыкнул Иван.

Но опричники не собирались его казнить. Верёвку, что свисала с перекладины, привязали к перемотанным запястьям Ивана. Три дюжих молодца потянули верёвку на себя. Иван, изогнувшись, со стоном взлетел вверх на аршин. Он повис на руках, скрученных за спиною, и силой мускулов сопротивлялся вывиху плеч.

Алексей Басманов усмехнулся и кивнул опричникам на бревно, что лежало вдоль помоста. Опричники подняли бревно и просунули Колычеву между связанных ног. Тяжесть бревна начала распрямлять Ивана. Руки его, выворачиваясь, захрустели в плечах.

— Признаёшь воровство Филиппки? — спросил Басманов-старший, глядя на искажённое лицо Колычева.

— Н-не вор-р-р!.. — захрипел Колычев.

Филиппа колотило. Сердце его билось так, что могло выломать рёбра, как дыба выламывала Ивану плечи.

Алексей Басманов наступил на бревно, что растягивало Колычева своей тяжестью, и надавил сильнее.

— А сейчас? — спросил Басманов.

Руки Ивана вывернулись ещё круче.

— Ваня, признай! — крикнул Филипп.

— Не вор-р! — упрямо хрипел Колычев.

Иоанн в своём кресле весь подался вперёд, стиснув подлокотники. Глаза государя горели страстным увлечением соперничества.

Алексей Басманов ногой давил на бревно.

С треском хрящей кости Колычева выходили из суставов, вздувая на спине горбы лопаток.

— Ну так как? — напомнил Басманов.

— Ванюша! — снова крикнул Филипп, хватаясь за петлю на горле.

— Не вор-р!.. — задыхаясь от боли, хрипел Колычев. — Господи, дядя, мука какая!.. Говорил я тебе!.. Настенька!..

Колычев задрал лицо к небу, к московским галкам, кружившим над виселицей, и закричал молитву, запинаясь, как только что запинался Басманов, читая приговор:

— Живый!.. В помощи Вышняго!.. Не убоишися!.. От страха нощнаго!.. От стрелы!.. Летящия во дни!.. От беса полуденнаго!..

Филипп слышал эти слова — и они вдруг начали раскрывать его сжавшуюся душу, как цветок, по лепестку. Воздаст Господь или не воздаст — не важно. Смерть уничтожается не Господом, а верой человеческой. В вечной радости Господь встречает уже бессмертных.

Руки Ивана вывернулись до предела. Иван обвис.

И вдруг верёвка лопнула. Трое опричников, что держали её, повалились друг на друга. Бревно, что растягивало Ивана, грохнулось на доски помоста. Иван Колычев упал на бревно ничком.

Алексей Басманов поверх площади быстро глянул на государя.

Государь в досаде откинулся на спинку кресла и плюнул.

Басманов опустился на одно колено, выдернул из-за пояса топор, умело и нешироко размахнулся и отрубил Колычеву голову.

Поднявшись, он небрежно бросил Филиппу отсечённую голову. Голова с глухим стуком покатилась по доскам под ноги митрополита.

Филипп наклонился и поднял голову Колычева. Федька Басманов от растерянности даже выронил верёвку.

Толпа смотрела на владыку.

Филипп держал голову Колычева в ладонях — лицом к своему лицу. Кровь из головы капала на помост. Глаза ещё бегали за опущенными веками, а губы прыгали, будто что-то договаривали.

— Твои уста не солгали, и мои не солгут, — потрясённо поклялся Филипп и поцеловал голову Колычева в дрожащие тёплые губы.

Алексей Басманов вновь вопросительно посмотрел на Иоанна, показал окровавленный топор и кивнул на Филиппа.

Но Иоанн уже поднимался с кресла — устало и разочарованно. Он только бессильно махнул рукой и, сгорбившись, пошёл с паперти, не оборачиваясь.

Глава 9

БЕЗУМИЕ

Третий день в библиотеке Опричного дворца государь вёл то ли пир, то ли спор, то ли языческое радение. Библиотеку заставили столами, но их никто не прибирал. Высились стопами и валялись врассыпную тарелки и блюда, горшки и кувшины, кубки и чары. Блестели грязные ножи, вилки и ложки. На столах и на полу сохло пролитое вино и плесневели брошенные объедки. На шандалах наросли бороды расплавленного воска. Раскрытые книги с драгоценными рисунками заляпали жирными пальцами.

Расстрига Вассиан приник к пьяному Иоанну и шептал ему в ухо:

— Всё получится, государь! Смотри, кого я тебе притащил! Самые лютые колдуны, лжепророки, ворожеи, скоморохи, чернокнижники… По всем монастырским застенкам собирал!

Под открытыми окошками библиотеки на полу блестели лужи — это с улицы нахлестали осенние дожди. Вдоль стен вповалку храпели упившиеся бражники, среди них был и монах.

Всех постников, попов и чернецов, Иоанн от себя давно отогнал. Хватило ему и одного Федьки. Чего такого долгополые могли сказать государю? Чего они могли сказать Исусу? Он — хозяин, они — слуги. Когда рабы бывали умнее господина?

Иоанн набрал себе в советчики всякого отребья. Да, отребье. Но грядёт Страшный суд, когда весь мир превратится в ад. Кто лучше этого отребья знает жар пекла? Кто больше видел на своём веку — дворовые цепные псы или вольные лесные волки?

За столами пили и гомонили еретики всех мастей. Они говорили разом, но Иоанн из вороха слов выхватывал лишь те, которые искал.

— Семь суровых Ангелов льют на землю семь чаш Божьего гнева… — гудел какой-то чародей. — Первый Ангел терзает…

По библиотеке рыскали собаки. В углу на гуслях играл пьяный слепой гусляр.

— Терзание есть разделение членов до телесной погибели! — говорил клеймённый по щекам мудрец.

Рядом с государем, по другую сторону от Вассиана, чавкая, глодал кость карлик в атласном кафтане. Иоанн подвинул ему раскрытую книгу, что мокла в масле опрокинутой лампады, и ткнул пальцем:

— Отсюда мне читай!

Из всех книг Иоанн признавал сейчас только Евангелия и Откровение. Остальные в уходящем мире были бесполезны.

— «Филипп сказал Ему: Господи! покажи нам Отца, и довольно для нас», — начал читать карлик, не откладывая своей кости. — «Исус сказал ему: столько времени Я с вами, и ты не знаешь Меня, Филипп?»

Иоанн заплакал. Столько времени он был другом Федьки, и Федька не узнал в нём Исуса?.. Это хуже предательства.

— Он меня не узнал, слышишь? — Иоанн потряс Вассиана за плечо.

Сидевший неподалёку от царя оплывший от пьянства мошенник открыл рот и подразнил Иоанна обрубком вырванного языка. Потом задрал на себе рубаху и надул голый синеватый живот. В животе забурчало, и оттуда послышалась неразборчивая, но человеческая речь: «Не знаю тебя! Не знаю тебя!»

— Второй Ангел умертвляет, — не прекращал гудеть безымянный чародей. — Умертвление есть нанесение погибели без пролития крови. Сие вкупе: орудьями дубиной, батогами, плетями, также дыба и кол…

— Третий Ангел с Седьмым дружен, — пояснил чародею какой-то другой мудрец. — Лучшая казнь — варение в кипятке, составная мука, когда огнь и вода соединяются для блага человека…

Иоанн стащил с головы Вассиана клобук, смял его и вытер лицо. Измятый клобук Иоанн напялил на голову карлика и неестественно захохотал. Вассиан тоже угодливо захохотал.

А чернокнижники продолжали свой разговор.

— Составная мука суть образ жизни до рожденья и после смерти, — подняв палец, вещал еретик с вырезанными ноздрями, — ибо душа рождается в воде крещения, а перед входом в загробный мир течёт река огня, которую лишь чистые души могут перейти.

— Удушение вервием через повешенье или просто так и удушение дымом в бане тоже есть умертвление, — добавил беззубый колдун.

Вассиан перетащил к себе книгу, которую прежде читал карлик. Перебросив несколько листов, он прочёл:

— «…И даст вам другого Утешителя, да пребудет с вами вовек»!.. О тебе сказано, государь!

Иоанн, собирая мысли, мучительно напрягал слух. В шуме и гаме вот-вот прозвучат золотые слова великой правды. Они именно так и должны быть изречены — в суете, чтобы те, кому не надо, не разобрали их, не отличили, не услышали.

— Сожжение благая смерть, ибо она очищение! — говорил мудрец.

— Душа — бестелесный огонь, и земной огонь, пожирая телеса, освобождает душу! — вторил другой.

Вассиан тоже слушал многоголосие ведунов, только притворяясь пьяным. Он знал, чего ждёт Иоанн.

— Кто посмертно над душами властен, тот истинный государь! — вскинулся Вассиан, обращаясь к царю. — Разве же ты не властен, когда можешь дать жизнь душе или же сгубить её?

Тело убить — это просто. А бессмертную душу убить — это надо уметь! Кто властен над душой после смерти тела — тот и есть Исус!

— Третий Ангел губит с кровью, — бубнил мудрец, потеряв нить, которую теперь держал Вассиан. — То есть зарезание и закалывание…

По библиотеке в одних нижних рубахах ходили голоногие и голорукие девки с распущенными волосами — прислужницы. Они тоже были пьяные. Они доливали вино в и так полные чаши или совали гостям пустые тарелки.

Два пророка друг напротив друга читали вперебой:

— «И я увидел жену, сидящую на звере багряном, преисполненном именами богохульными. И зверь, который был и которого нет, есть восьмый, и из числа семи, и пойдёт в погибель».

— «Семь голов суть семь гор, на которых сидит жена… И жена облечена была в порфиру и багряницу и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою… И на челе её написано имя: тайна, Вавилон великий…»

— Новый Вавилон, город Вавилон!.. — зашептал Вассиан государю.

Иоанна повело, и он схватился за стол, отыскивая равновесие.

— Новгород! — закричал Иоанн. — Новгород — Вавилон!

— Жигимонт! — напомнил Вассиан.

— Новгород — зверь сатаны, а Жигимонт — сам сатана! — Иоанн в озарении разинул рот и зажмурился.

Чревовещатель надул брюхо, и оно заурчало: «Сатана! Сатана!»

— Три Ангела тремя казнями казнят, — талдычил мудрец без ноздрей. — Казнью зверями, казнью телесным недостатком в питье и пище и казнью отравой…

— Седьмой Ангел казнит сожжением, — вторил ему чернокнижник.

В сумеречном бреду Иоанна ткалось новое понимание вещей, в сознании увязывались картины Писания и опыт его жизни.

Иоанн обвёл взглядом стол с колдунами и еретиками. Среди мудрецов сидел мертвец с гнилым лицом. Он держал кубок, и девка-прислужница наливала ему вина.

— Кому наливаешь! — заорал Иоанн. — Он мёртвый!

Иоанн опёрся рукой о голову карлика и поднялся на ноги. Вассиан тоже вскочил, поддерживая государя под локоть.

— «Повержен будет Вавилон, великий город, и уже не будет его… ибо купцы твои были вельможи земли…» — долдонил по книге мудрец.

— Иди и смотри, государь! — восторженно завопил Вассиан. — Иди и смотри!

Двоясь в хмельном взгляде Иоанна, огни свечей колыхались, как пламя пожаров. На стене, как бесы, корчились тени мудрецов. Иоанн указал на них рукой.

— Вижу я уже — горят стены и башни Новгорода, нет там никому спасения, и люди в огненную реку с моста валятся! — возвестил Иоанн. — Зверем начнёшь, сатаной закончишь… Или я не истинный государь?

В брюхе чревовещателя истошно верещало: «Грозный государь! Грозный государь!»

Иоанн принялся сбрасывать со стола посуду и книги. Карлик сидел под рукой государя и, как ни в чём не бывало, грыз кость. Вассиан нырнул под стол и вынырнул с собакой в руках, кинул собаку на скатерть. Испуганно скуля, собака опрометью пробежала по столу, роняя кувшины. Мудрецы в споре друг с другом ничего не замечали.

— Больше всех земных казней посмертная казнь, — говорил мудрец, — которая на земле творится без погребения…

Чревовещатель заурчал животом: «Казни! Казни!»

Иоанн схватил Вассиана за рясу на груди и начал трясти:

— Сожгу Новгород! Вытрясу казну его и новое войско на деньги новгородские соберу! Не устоять Жигимонту!

— Так, государь, так! — восклицал Вассиан.

— Будет от меня Новгороду Страшный суд, и сам я — Судия!

Иоанн бросил расстригу и ринулся вдоль стола.

— Поход, поход!.. — исступлённо кричал он.

Он вышиб поднос из рук пьяной девки, схватил одного из мудрецов за шиворот и обрушил на пол.

Вассиан пробирался вслед за государем.

— А куда изменников из застенков денем? — то ли спрашивал, то ли подсказывал он. — С собой возьмём или же всех скопом под лёд?

Иоанн внезапно остановился, задумавшись. Вассиан опять поддержал его под локоть. Чревовещатель бормотал животом: «Царь Судия! Грозный Судия!» Обрушенный мудрец лез обратно на своё место. Его собеседник бубнил, не останавливаясь:

— Посмертная казнь есть вечное и бескрайнее расточение вечной души и отлучение вечное от вечной жизни загробной…

Иоанн в ярости ударил мудреца по голове кулаком и потащил на себя скатерть со стола вместе со всей посудой, шандалами и книгами.

— Праздник в державе! Государь, считай, заново воскрес! — заорал Иоанн. — Гулять народ должен! Да, так!.. Все семь чаш гнева Божьего одним махом выплесну!

Иоанн зашатался, и Вассиан подхватил его.

— Сказано в Откровении, — говорил Иоанн, — «истоптаны ягоды в точиле за городом, и потекла кровь из точила даже до узд конских»…

Чревовещатель безостановочно урчал животом: «Страшный суд Новгороду! Страшный суд Новгороду!»

Вассиан яростно зыркнул на девку-прислужницу.

Девка всё поняла, подбежала, села на пол и раздвинула ноги, натянув коленями подол.

Вассиан бережно опустил государя на пол и уложил головой на подол прислужницы.

— Васька, пускай Федька мои бармы отдаст! — по-детски слезливо и жалобно попросил пьяный Иоанн. — Где бармы мои?..

Глава 10

ПРОРОК В УЗИЛИЩЕ

Филипп знал, что жизнь его завершается. И завершалась она в смиренной скорби. Он ничего не смог. Прав был его друг Ваня — он дурак. Господь вложил в его руку такую силу, а он… Он даже верить-то не научился. Строить и молиться научился, а верить — нет.

Филипп в Господе не сомневался. Мир — большое хозяйство, и без хозяина такое не устоит. Но как можно верить в то, что и без веры очевидно? Верить можно лишь в то, чего не знаешь. Как Ваня делает.

Буйные выдумки Вани, кровавый морок кромешных казней, дикий Опричный дворец и монашество опричников, чумная ересь о Конце Света и народ, поверивший в неё, сбегающийся к плахам… Это же всё болезнь. Все — больные. А он был здоров.

Но здоровье души его происходило не от веры. Он же не научился верить в очевидное. Без умения веры он не был нужен даже чёрту, который насылал соблазны и немощи. Отсюда и его здоровье.

Его, здорового, Христос послал к больным как лекаря. Наделил самым высоким саном — чтобы шире был путь для благодати. И кого он исцелил? Никого. Он не лечил, а в слепоте лупил больных палкой.

Филиппу горько было осознать, что он оказался глуп. Что служба, порученная Господом, пришлась ему не по плечу. Сегодня утром он встал на молитву к иконе — к той иконе, с которой погибла девочка Маша. И вдруг увидел, что икона очистилась, засияла, как новая. Это Бог его простил и Маша позвала к себе.

Филипп понял, что ему предстоит.

Большим железным ключом косоглазый опричник Серафим отомкнул замок, открыл кованую дверь кельи и сразу услышал моление узника:

— Паче всех человек окаянен есмь… Даждь ми, Господи, слёзы, да плачуся дел моих горько…

Серафим давно уже прислушивался к тому, о чём молится бывший митрополит. Но ничего нового Серафим не услышал. Все эти молитвы бормотала ещё его бабушка.

Григорий Лукьяныч обманул Серафима. Говорил — Серафим здесь ненадолго, только до казни владыки. А владыку не казнили. Государь присудил ему заточение до скончания века. А Серафим?! Ему тоже быть при узнике до скончания века?!

В келье Серафим поставил на приступочек кувшин с водой и положил сверху ломоть хлеба.

— Мати Божия Пречистая, от сети диаволи избави меня, и на путь покаяния настави меня… — молился Филипп.

Серафим никогда не видел, чтобы человек седел так быстро. Осенью Филипп был русоволос, а сейчас, зимой, стал весь белый.

За грехи?.. Да не было за митрополитом ни грехов, ни измен. Это Серафим уже понял. Видно, он, владыка, сдуру попал не на своё место — мужик-то он простой, не семи пядей. Серафим и сам не семи пядей, и его тоже провели. Какой радости он вкусил от опричнины? Всего-то раз пробежал по Москве, как конь, с оглоблей. И теперь — здесь.

А службу не переменить, не сбежать, не пожаловаться. В обитель доползали слухи про то, как по Москве катятся головы недовольных… Узник он, Серафим. Такой же узник, как и бывший владыка. Только вот он-то с государем не ссорился, никому не дерзил…

Тишина и покой монастыря не тревожили Серафима соблазнами мирской жизни. А порядок настраивал на мысли о Боге. Для чего Господь его сюда определил?.. А может, и нет Бога-то, если все здесь без вины — и владыка, и косоглазый парень?..

Серафим уже собрался уходить из кельи, но вдруг почувствовал, что не заметил чего-то очень важного. Серафим быстро осмотрелся.

Оковы!

Митрополит стоял лицом к иконе и молился, а его оковы лежали на полу! Это как так? Они же на владыке были, соединённые цепью!

Серафим упал на колени, схватил оковы и вертел их в ладонях. Кольца оков оставались заклёпанными. Какой же хитростью владыка вытащил из них руки и ноги?..

— Да как же это?.. — вырвалось у Серафима. — Что это?..

Серафим с колен изумлённо глядел в спину владыке.

Владыка обернулся через плечо.

— Позови мне игумена, Серафим, — попросил он.

В голосе владыки была спокойная сила и уверенность воеводы.

Серафим со звоном выронил кольца кандалов, на коленях попятился к двери и перекрестился.

— Господи, спаси!.. — пробормотал он. — Да как же ты?..

До Серафима дошёл смысл слов — и Серафим испугался внезапной власти в речи владыки.

— Сей миг!.. — прошептал Серафим.

Он вскочил, поворотился бежать и налетел лбом на стену.

— Да не убейся ты, молодец, — улыбнулся Филипп.

Серафим прижался спиной к стене, тёр ушибленный лоб, смотрел на владыку и не мог сделать ни шагу.

Филипп молчал, разглядывая ошеломлённого опричника.

— Напрасно ты в кромешники пошёл, — с укором негромко сказал Филипп. — Думаешь, девки не обсмеют косоглазого, если он кромешником будет? Ох, простота…

Серафим задёргался, словно его била изнутри какая-то сила.

— Приведи игумена, — повторил владыка, усаживаясь на свой топчан. — И смотри прямо.

Серафим вылетел из кельи.

Позабыв запереть дверь, Серафим промчался по переходу и выскочил во двор.

У стены под водостоком стояла бочка. Сверху, с толстой сосулины, в бочку изредка капало, и потому ледок не затянул воду.

Серафим навис над бочкой, разглядывая своё отражение.

Косоглазия у него больше не было.

— Исцелил… — беззвучно сказал воде Серафим. — Владыка!

Филипп сидел на топчане в настежь раскрытой келье. Игумен вошёл, остановился у двери и с достоинством поклонился узнику.

— Звал меня, митрополит? — спросил он.

— Я не митрополит, — поправил Филипп.

Игумен сдержанно поклонился.

— Не признаю твоего низложения. Чего хочешь, владыка?

Филипп не стал спорить про низложение. Сейчас это не важно.

— Хочу спасти тебя и братию, — просто сказал он. — От нынешнего дня на третий явится сатанаил. Я умру. Грех моей смерти на обитель возложат и братию перебьют. Бегите.

Игумен выслушал это, не дрогнув лицом.

— Благодарю, владыка. Скажешь ещё чего?

Филипп пожал плечами:

— Всё уже сказано. Ты и сам знаешь. Ступай. Поклонись от меня братии, пусть простит меня. А я за узилище вас не виню.

Игумен сделал шаг к Филиппу и наклонил голову:

— Благослови, владыка.

Филипп поднялся с топчана и благословил монаха.

На заснеженной площади перед входом в храм толпились замёрзшие монахи. За стенами и башнями монастыря пунцово разгоралась утренняя заря, медно отсвечивая на куполе храма, как налив на яблоке. Монахи тихо переговаривались:

— Это что ж такое — храм заперт?..

— И на звоннице никого…

— Уже и за келарем послали — ищут.

— Может, стряслось чего?

— Игумен!..