Дом окнами на луг и звёзды Глебова Ирина
Игорь Батуйко был единомышленником своей матери. Великая страна, которой уже не существовало, осталась светлой памятью в его сердце. Он прожил в ней первые шесть лет своей жизни, что-то помнил сам. Но в основном это были рассказы матери и дедушки. Дедушку хорошо помнил и очень любил, на его похоронах, не по-детски осознав потерю, горько рыдал. Мама говорила, что Игорь очень на него похож: густые, крупными кольцами светлые волосы, серые лучистые глаза, ямочки на щеках, обаятельная улыбка… С детства и до нынешних двадцати двух лет Советский Союз оставался для него эталоном социальной справедливости, счастливого детства, равных возможностей, отсутствия наркотиков и терроризма. Была скромная материальная жизнь у подавляющего большинства людей? Да, но это была достойная жизнь, разве много человеку надо? Человеку много надо для души, ума, и вот здесь он получал, если хотел, сполна. Какие были в то время литература, музыка, искусство! Нынче даже за огромные деньги такого не возвратить, да никто и не стремится возвращать. Всё заменил суррогат-маскультура, и не спроста…
Вот так думал и чувствовал юный Игорь Батуйко. Он любил революционные песни – и советские, и зарубежные, их чеканный ритм, зажигательные слова-лозунги. «Заводы, вставайте, шеренги смыкайте», «Бандьера росса», «Венсеремос», «Пока народ един, он непобедим», «И с налёта, с поворота, по цепи врагов густой», «И пошёл, командою взметён, по родной тайге Дальневосточной»…Наверное, из этого выросла его любовь к року: он был убеждён, что эти песни и есть настоящий рок. Правда, не сумел убедить в этом маму: она была непоколебимой приверженицей классической музыки.
В шестнадцать лет, когда Игорь получал паспорт, он хотел вернуть себе фамилию мамы и деда – «Касьянов», но мать отговорила его. Что ж, как не могла Владлена сердцем принять новую действительность, так умом понимала – сыну в ней жить. И когда-нибудь ему что-то перепадёт от богатств отца. Пусть! В этом мире бедняку, даже умному и талантливому, не выжить. Игорь остался «Батуйко», но был рад, что отец очень редко вспоминает о нём. Правда, два года назад не отказался от подаренной квартиры. Он хотел жить отдельно от матери и не столько ради себя, хотя самостоятельность его радовала. Но и мама…Она была очень красива и …пусть не совсем молода, но могла бы устроить ещё свою личную жизнь…
Как только, рассказав о своей болезни, Вадим Семёнович заговорил о наследстве, внутренний тревожный звоночек дал Игорю знак: «Внимание! Вот цель – деньги. Здесь – подвох!» А когда прозвучало неожиданное открытие об Игнате, его оглушил уже мысленный набатный колокол: «Врёт! Врёт! Задумал что-то плохое… Преступление…» Однако виду Игорь не подал, всё-таки он был артист, выступал со сцены. Выслушал до конца, изображая доверчивую растерянность.
Конечно, у этого миллионера столько денег, что на них можно сотворить самое невероятное. Даже то, что он тут насочинял: Игната отправят в Новую Зеландию, там уже есть договорённость с семьёй одного фермера, которая за приёмыша получит большие деньги, он станет расти там, как их собственный сын. Ему сделают инъекцию: она никак не отразиться на его умственных способностях, просто мальчик забудет, кто он есть. Учёные изобрели такой препарат, уже на многих опробовали, он безопасен. Конечно, это изобретение скрывают, но он заплатил большие деньги… Нужно сделать вид, что Игната похитили ради выкупа. От «похитителей» будет один звонок, потом они замолчат, исчезнут. Игната не найдут, через положенный срок суд признает его мёртвым.
– А Лия Маратовна? – спросил Игорь. – Она будет страдать.
– Пусть пострадает, – жёстко ответил Батуйко. – Не надо было меня обманывать.
Потом другим, смягчённым тоном сказал Игорю:
– Главное, мальчик будет жить. И, поверь, очень неплохо. Новая Зеландия – страна высокого уровня жизни. Английский он уже немного знает, там быстро освоит. Вырастет, выучится… Украсть его должен ты!
– Я уже понял, – кивнул Игорь. – Но как? Его из школы встречает гувернантка.
– Я сделаю так, что в нужный день она опоздает, причём будет уверена, что случайно. А ты подъедешь на машине…Жаль, у тебя нет своей! Можно купить, это не проблема, но может показаться подозрительным: прямо перед похищением…
– Машину я найду, – сказал Игорь.
Вадим Семёнович быстро глянул на него, усмехнулся:
– Молодец! Ты мой настоящий сын: решительный, находчивый… Хорошо, что вы с Игнатом дружны, встречаетесь. Мальчишка тебя любит, пойдёт с тобой сразу. Отвезёшь его…
– Я найду, куда, – кивнул Игорь. – Не сюда, конечно.
– Отлично. Сообщишь мне по этому телефону. Потом его сразу выбросишь. У меня отметится звонок, я скажу, что это похитители назначили выкуп.
Отец протянул ему маленький красивый аппарат, таких Игорь ещё не видел. Заметив восхищение на лице юноши, Батуйко усмехнулся:
– Это не сотовый, а спутниковый. Именно такие называют «мобильными». Будущее за ними. Смотри. – Батуйко нажал кнопку, на экранчике обозначилась надпись: «Записная книжка». Нажал снова – появился длинный номер. – Это номер моего мобильного. Нажмёшь вот так… Я отвечу на звонок, назовёшь адрес, куда спрячешь мальчишку. И всё. Телефон выбрось, не жалей, я тебе потом другой подарю. А об Игнате после можешь не беспокоиться, всё сделаю сам.
…Телефон Игорь выбросил сразу – никаких звонков он делать не станет. То, что Гнатику не жить, он понял ещё во время разговора с отцом. После, ночью, не засыпая, прикидывая так и этак, он представил и дальнейшее: ему тоже не жить. Этот человек, Вадим Семёнович Батуйко, решил избавиться от сыновей одним махом. Сочинил целый роман, чтоб вовлечь его. Хорошо, что они с отцом уже давно не близки, почти не общались. Батуйко понятия не имеет, каков он, Игорь. Думает – мальчишка, орущий дурацкие песни… Ну и хорошо. Значит, есть шанс спасти брата и себя…
Гнатик стоял у ворот школы: дублёнка нараспашку, шапка в руках, рюкзак рядом в сугробе. «Нормальный пацанчик!» – с улыбкой подумал Игорь и легонько свистнул, выйдя из машины. Мальчик увидел, узнал и, тут же забыв, что ожидает гувернантку, радостно помчался к нему. Подпрыгнул, обхватив руками.
– Прокатишься со мной?
– Конечно!
– Рюкзак забыл, – напомнил Игорь, но мальчик небрежно отмахнулся:
– Евгения сейчас придёт, подберёт.
«Так даже лучше». – Игорь нырнул за ним в машину, познакомил с парнем, сидевшим за рулём. Гнатик солидно, как взрослый, пожал Саше руку.
Саша был лучшим другом Игоря. Ему он, не вдаваясь в подробности, сказал, что должен спасти брата. Мол, готовится похищение Игната, чтоб шантажировать отца. Саша, конечно, знал, кто такой отец Игоря.
– Спрячем братишку на два-три дня, за это время я сумею отцу кое-что доказать.
Саша поверил. У него была машина и пустующая дедовская изба на заброшенном хуторе недалеко от города. Туда он и привёз Игоря с Игнатом, ловко растопил дровами печь, выгрузил из багажника продукты, оставил их вдвоём. На следующий день он приехал растерянный и встревоженный. Зашептал, косясь на Игната:
– Игорёк, по телеку на всех каналах вопят о том, что украли младшего сына миллионера Батуйко. И что украл ты, старший сын.
– Что ещё говорят? – искривил губы Игорь.
– Что твой отец смертельно болен, что ты узнал об этом и решил убить конкурента-наследника.
– Да, этот человек зря времени не теряет.
– Кто? – не понял Саша.
– Батуйко… Не верь! – жёстко проговорил Игорь. – Не верь ни одному слову! Ты же меня знаешь.
– Да я не верю. Но, Игорёк, страшновато всё же.
– Ладно, Сашок. Мы у тебя побудем до завтра, а потом я уже прикинул, куда с Игнатом перебазируемся… Ты подожди полчасика, не уезжай, я письмо напишу.
Он вывел имя «Танюша» и прикусил губу, сдерживая слёзы. Он любил её, но понял это когда, после дурацкой ссоры, они расстались и прошло время. Сколько раз хотел пойти к ней, сказать, обнять… Но мешала гордость. Какая гордость – глупость! Теперь он писал ей, только ей одной.
– Вот, Саша, оправь это письмо. Здесь, на бумажке, адрес: заскочи на почту, купи конверт… Только сделай это сразу, сегодня. А завтра к вечеру приезжай, мы уедем.
Гнатику в этой избушке нравилось. Не было здесь ни телека, ни видиоприставки с играми, но горели, потрескивая, в печке дрова, и старший брат рассказывал ему классную историю об охотнике Соколином Глазе и индейских вождях Чингачгуке и Ункасе. Потом они выскочили во двор, в туалет, заодно поиграли в снежки при ярком сиянии луны и звёзд. У Игната горели глаза, когда, отряхивая снег, он вбежал в комнату:
– Здорово! – воскликнул, подпрыгивая на лежаке. – Давай мы здесь долго будем жить! Как индейцы!
Игорь сел рядом, прижал к себе брата. Спросил:
– Ты любишь отца?
– Не знаю. Он с нами не живёт. – Заглянул доверчиво Игорю в глаза. – Я, как ты. Я тебя люблю.
– Запомни, что я скажу… – Игорь немного помолчал. – Он вроде как нам и не отец. Мы стали ему не нужны.
– Совсем? – удивился мальчик.
– Настолько, что он решил от нас избавиться.
– Как избавиться? Убить, что ли?
«Так сказал спокойно, – подумал горько Игорь. – Маленький ещё, толком не понимает».
– Не знаю, – ответил. – Но мы здесь от него прячемся. А завтра поедем дальше.
– Так и будем путешествовать вместе? Вот здорово!
– Эх ты… – Игорь потрепал брата по густым волосам.
У него в уме складывался план действий, правда, ещё смутный…
Саша приехал ещё засветло, но пока ребята наскоро перекусили, стало темно.
– Кругом только о вас говорят и пишут, – сказал друг Игорю. – Прямо жуть какая-то.
– Не переживай, я кое-что придумал. Скоро все по-другому заговорят… Всё, пошли!
Багажа у них не было. Сели в машину, Игорь сказал:
– Поедем сначала просёлками, в районе Озерцов выскочим на трассу. И прямо до Красноборска. Ну, ты знаешь, это посёлок городского типа. Но мы не в него – недалеко свернём на одну туристическую базу. Летнюю, зимой там никто не живёт, только сторож. Интересный мужик, уже пожилой. Вроде как православный отшельник. К нему ездят люди за советами… Да, вот к нему поедем. Ты, Сашок, высадишь нас у поворота на турбазу, и – свободен. Нас не видел, не слышал…
– Не беспокойся.
Саша уже выезжал на трассу, притормозил у поворота. И тут же две стоящие у обочины машины разом тронулись с места, поехали следом.
Глава 18
В конце концов Лана вышла из своей комнаты в холл. Скользнула по Вадиму сухим взглядом, только брови чуть дрогнули. Он мгновенно оказался рядом, нежно придержал за локоть:
– Ланочка, родная, как ты себя чувствуешь? Куда пойдём завтракать? В ресторан? Или сюда закажем?
Не останавливаясь, она так же отрешённо проговорила:
– Я хочу прогуляться.
– Отлично! – Он нажал вызов лифта, зашёл в кабину следом за ней. – Утренняя прогулка, это то, что тебе нужно.
На Лане было красивое, специального покроя платье-балахон. В нём она выглядела как беременная патрицианка на картинах средневековых художников – юно и трогательно. Чуть деформированные черты лица – припухшие губы и веки, – подчёркивали эту трогательность.
«Она прекрасна! – который раз восхитился Вадим. – И права, права, что сердится. Девятый месяц, вот-вот роды, а тут такое переживание!»
…Когда Игорь увёз Игната и не позвонил, Батуйко сразу отбросил варианты случайности, недопонимания. Нет, парень решил вести свою игру! Не испугался, но стало тревожно. Он ведь сразу запустил колесо падкой на сенсацию прессы: брат выкрал брата, устраняет конкурента на огромное наследство смертельно больного отца… Фото Игоря и Игната тут же появились в новостях, на газетных полосах. Сейчас, когда ему не известно место, где прячутся мальчишки, есть угроза: вдруг милиция наткнётся на них первой?
И Батуйко приказал Юристу: найти! Тот молодец: быстро вычислил приятеля Игоря, дом на хуторе. Уже на третий день к хутору поехала машина, в трёх местах перекрыли трассу. Куда было этому сосунку тягаться с ним! Как только жалкая «Лада» с уже известным им номером выбралась на шоссе, два джипа покатили следом. Мальчишки заметили, попробовали убежать. Но их скудные лошадиные силёнки долго не потянули. Одна машина обогнала, развернулась, ослепив фарами, прижала к обочине. Из второй выскочили двое с автоматами…
Батуйко скрипнул зубами: здесь всё должно было кончиться – так, как он и задумывал. Двое убивают мальчишек в «Ладе», их самих приканчивают другие, из второй машины, подбрасывают в «Ладу» автомат и уезжают. На месте бойни остаются пять трупов и две машины. Милиция быстро обнаружит, что иномарка неделю назад угнана неизвестными лицами… Но повернулось иначе.
Юрист допросил всех участников погони, потом пересказал Батуйко. Когда по машине беглецов стали стрелять, взрослый парень вытолкнул из противоположной двери мальчишку и закричал: «Беги, Гнат, беги в лес!» Мальчишка побежал – к шоссе почти вплотную подступала густая чаща. Двоих в «Ладе» – того, кто кричал, и шофёра тут же расстреляли. А потом ребята замешкались, затоптались, не зная, как быть. Приказ-то они выполнили, а пацан… Было уже темно, он скрылся, поди-найди. Но из второй машины подбежал ещё один, завопил: «Бегом, в лес, догнать!» Уже во след закричал: «Следы, смотрите следы!» Но попробуй, увидь их! Луна то проглядывала сквозь облака, то её вновь заволакивало, тени, казалось, двигались, густой подлесок запутывал ноги, а по лицам хлестали тонкие сучья колючего кустарника. Минут пятнадцать ломились они то в одну, то в другую сторону, поначалу разок пальнули из автомата, в панике. Потом стали останавливаться, прислушиваться. Один сказал другому: «Пацан перепуганный, не ушёл далеко. Найдём». И верно, минут через пять выломились на поляну, а он там стоит…
На этом месте Юрист усмехнулся криво, сказал:
– Вы бы видели, Вадим Семёнович, их физиономии! Если б я не был прагматиком и материалистом, поверил бы, честное слово! Перепуганные они были до смерти. Говорят: стоит мальчишка на поляне, а рядом с ним – мужик. Разглядеть они его не успели, потому что… Ну, не знаю, как вам это рассказать! Ладно, как они мне, так и я вам… Луна как раз вышла из туч, светила ярко. Всё казалось серебряным – надо же! – а мужик вдруг стал превращаться… Деформироваться – это уже я так определил. Лицо исказилось, стало вытягиваться вперёд, он страшно завыл, протянул руки, а из них полезли когти. И уже рядом с мальчишкой оказался не человек, а огромная псина или волчара. В общем, оборотень. Они завопили и, как я понимаю, ничего не соображая от жути, бросились назад, к дороге, к машинам…
Дальше Юристу два других боевика поведали, как выскочили из леса ошалелые Хряк и Штырь, как стали что-то кричать про оборотня, полезли в свою машину и мгновенно рванули её с места. Двое других, получается, приказ не выполнили – не убили подельщиков. Но они рассудили так: всё пошло не по плану, вот пусть те двое и объясняются. Да и уходить пора: несколько машин промчали мимо, не останавливаясь, но скоро кто-то обязательно тормознёт или сообщит в милицию.
Мальчишку искали несколько дней. Нет, не милиция – люди Юриста. Милиция, конечно, тоже искала, но там были уверены, что восьмилетний Игнат мёртв, убит старшим братом. Сам Батуйко давал повод так думать, описывая свои разговоры с Игорем… Целая бригада обшарила большую площадь леса – безрезультатно. Но ведь и не объявлялся мальчишка, просто напросто сгинул бесследно. Хоть верь в этого оборотня! Только Батуйко не верил. И Лана не верила. Время шло, недели, месяцы. Вадим всё время обещал ей – вот-вот его люди разгадают этот фокус. Как-то он неосторожно сказал ей:
– Я не сомневаюсь, он мёртв. А через полгода и официально будет признан мёртвым. Вообще-то срок исчезновения для этой процедуры – пять лет. Но моя адвокатская команда нашла зацепку: он исчез при обстоятельствах, угрожающих жизни. Значит, можно через полгода уже признать мёртвым.
С Ланой случилась истерика. Она не хочет «признания», пусть даже официального! Неясность с мальчишкой висит над ними, над их ребёнком, как дамоклов меч! Их дочурка должна быть единственной – не формально, а фактически! Она, Лана, хочет видеть фотографию мёртвого мальчишки – да, готова даже к этому страшному шагу! Его, Вадима, люди бездарны, выгони их, возьми других, заплати втрое…
С большим трудом он успокоил её и дал клятву: малышка Флоренс родится, не омрачённая никакими тайнами. Именно тогда умница Лана спросила с присущей ей проницательностью:
– Почему следы мальчика искали только в лесу? Там поблизости есть населённые пункты? Какие-нибудь сёла? Надо поискать и там.
И вновь Вадим восхитился ею, как тогда, когда она отговорила его от генетической экспертизы. Никто, никто не должен догадываться, что сыновья – не его, а незаконные выродки! Иначе догадаются и о другом…
Они долго молча шли по набережной. Наконец Вадим, чуть сжав её локоть, проговорил успокаивающе:
– Ланочка, любовь моя. Я виноват, конечно же. Но поверь, я со дня на день – и, увидев, как резко дёрнулся уголок её губ и полыхнул взгляд, быстро поправился, – с часу на час жду окончательных, совершенно точных известий. Очень толковые люди работают там, в районе Озерцов. Похоже, что в деревне под названием Ужовка, что-то нащупали.
Глава 19
Даша третий раз пошла в Ужовку сама. Последнее время Маша перестала бояться отпускать её одну. Во-первых, дочь уже большая, хорошо знает дорогу. Во-вторых, девочка совершенно серьёзно уверяла маму: «Со мной ничего плохого не случится. Там все люди хорошие, добрые». И Маша ей поверила – да, раз Дашенька говорит, значит и правда плохого не случится. А что люди хорошие… Она и сама заметила, что к их семье отношение в деревне изменилось. Встречали приветливо, здоровались первыми, интересовались что надо. Некоторые женщины и мужчины сами стали приезжать к их дому на велосипедах, привозить деревенские продукты, причём цены называли совсем не большие.
Эти заметные изменения произошли не так давно… Да, после того несчастного происшествия на пруду, которое, слава Богу, хорошо окончилось. Маша словно бы заметила это, но не придала значения. А связь была, и очень тесная.
На следующий день после спасения тонущих молодых людей в сельскую церковь пришёл мужчина, попросил священника поговорить с ним. Отец Василий, настоятель, узнал одного из своих прихожан, провёл его в отдельный флигель для крещения младенцев. В этот день храм хоть и был открыт, как всегда, но служба не велась, разговору ничего не мешало.
Немного сбиваясь, мужчина поведал священнику странную историю. Он был среди тех, кто первыми бросились в воду, когда лодка перевернулась. Сам он отлично плавает, стал нырять, увидел Сашку и, вместе с другим парнем, поднял того из воды. Уже другие пловцы оттащили спасённого на берег, он остался искать девушку. Нырял, нырял – нету её, не находилась. Он, конечно, был не один – ещё несколько мужчин, но всё безрезультатно. Уже все понимали – Таньку не спасти, хотели хотя бы тело найти. Не находили. Он уже и сам из сил выбился, решил нырнуть последний раз. И там, под водой, увидел в стороне длинный силуэт, словно тень. Так быстро промелькнула и ушла в глубину. В первое мгновение он испугался: акула! Но тут же сообразил: какие акулы у них в пруду! Да и силуэт вроде человеческий, а если человеческий, то маленький какой-то. Больше он ничего не успел подумать, потому что прямо перед ним всплыло тело девушки, Тани. Только что ничего не было, и вдруг – вот она. И опять краем глаза он увидел, как тут же метнулся в сторону тот самый силуэт. И на этот раз он сумел разглядеть, хотя вода была тёмная и взбаламученная, что это ребёнок… Вынырнул вместе с телом, закричал, с подоспевшими товарищами потащил утопленницу к берегу, а сам всё выворачивал голову в ту сторону, куда ушёл таинственный силуэт. И увидел: дальше, на пустынную сторону берега выбежала из воды девочка, совсем маленькая. Выбежала, подхватила с песка одежду и тут же скрылась в кустах. Но он узнал её, так ему кажется. Это младшая девчонка из большого дома на том берегу пруда…
Мужчина замолчал, тяжело дыша и облизывая пересохшие губы – вновь всё переживал. Священник, склонив голову, тоже помолчал, потом, прерывая паузу, спросил:
– Да, сын мой, я слушаю тебя. Это ведь ещё не всё?
Тот быстро закивал:
– Я, батюшка, ничего никому об этом не говорил. Думал, может померещилось мне. Смеяться станут, скажут: насмотрелся кино. У нас недавно в клубе «Человек-амфибия» показывали. А сегодня утром пришла к моей жене соседка, они дружат. Рассказала ей… А я слышал… В общем, она тоже вчера была на пруду. Помогала парню прийти в себя, а когда Таню вытащили, старалась изо всех сил, дыхание ей делала искусственное. Она, Зинаида, медсестра в нашей поликлинике. Первая и сказала, что девушка померла. Мол, под водой долго пробыла, лёгкие не работают, вода не откачивается. А сегодня моей жене рассказывает: «Отошла, плачу, другие женщины тоже плачут. А эта девочка, из большого дома, старшая которая, подошла тихонько, присела около утопленницы. Мне дивно стало: дети покойников боятся, убегают. А эта зачем подошла? Да ещё руку на грудь мёртвой положила. А потом глазищи свои подняла и так уверенно говорит: «Она живая»… Это, батюшка, Зинаида моей жене рассказала. И всё повторяла: «Мёртвая она была, совсем. Сердце не билось, дыхания не было, руки-ноги уже обмякли. Я же таких не раз видала, знаю…» Что же это получается, я тогда подумал? Эти две сестры из большого дома… Одна плавает как рыба под водой, вторая мёртвых оживляет! Может, они колдуньи? Ведьмы!
Священник улыбнулся мягко, перекрестился, и мужчина торопливо повторил за ним Крестное Знамение.
– Вчерашнее происшествие – само по себе чудо. Две молодые души не погибли, спаслись. Надеюсь, это станет им уроком, да и другим тоже: задумаются над тем, так ли живут… Понимаю, что на пруду была суматоха, страх, горе, неразбериха. Так немудрено ошибиться – тебе, да и Зинаиде. Однако, если вы не ошиблись, то эти девочки, сестрички… Какие же они колдуньи? Колдовство – это от злых сил. А они жизнь человеческую спасли. Божьи посланцы они в этом случае.
Этот разговор со священником и то, что он назвал девочек из большого дома «Божьими посланцами» стал известен всей Ужовке. А тут ещё так совпало, что Сергей неожиданно предложил:
– Давайте пойдём на воскресную службу в Преображенскую церковь. У нас один художник делал там росписи, очень хвалил. Храм ещё с давних времён, стоял заброшенный, но лет пять как его восстановили, отреставрировали. Мы тут рядом, а ни разу не были.
Маша достала из шкатулки и надела дочерям их крестильные крестики, но девочки не умели правильно креститься, и она научила их. В доме у них была одна икона – «Въезд Иисуса в Иерусалим». Сергей говорил, что она старинная, восемнадцатого века, что её нашёл, когда-то давно, его приятель в Северном селе, взял себе серебряный оклад, а икону отдал ему. Девочки любили смотреть на неё: большая овальная толстая доска, почерневшая, с трещинами, но они улавливали идущий от неё чудный запах. «Таинственный» – говорила Даша. Изображение тоже было тёмным, почти не видным. Но не всегда! Как только на икону падали яркие солнечные лучи, на ней проступали фигуры: едущий на ослике красивый Иисус с печальными глазами, женщины, стелющие под копыта коврик, толпящиеся люди с ветками пальм… В семье икону воспринимали скорее как картину, как произведение искусства, перед ней не молились.
И вот теперь они пошли в Ужовку, в Преображенский храм. Когда подходили, красиво зазвонил колокол, перед входом Маша набросила на голову шарфик, они все перекрестились. Служба уже шла, людей было много. Они не сразу поняли, почему так легко прошли вперёд, к самому амвону: люди расступались, пропуская. Священник тоже задержал взгляд на них – светлый, добрый взгляд.
– Какой типаж, однако, – шепнул Сергей Маше.
Светлые длинные волосы священника, разделённые ровным пробором, – он как раз читал из Евангелия и снял с головы камилавку, – ложились на плечи, небольшая бородка обрамляла ещё молодое лицо, стройную лёгкую фигуру не могла скрыть даже сутана. Голос его был звучным и мягким одновременно, а когда из речитатива переходил в пение – просто завораживал. «Понятно, почему в храме так много людей, – подумала Маша. – Личность священника имеет большое значение».
Родители не видели, а Даша обратила внимание на девушку и женщину: те стояли у колонны и всё время поглядывали на них. Вдруг Даша узнала – это же Таня, которая тонула. Девочка посмотрела прямо на них, и Таня улыбнулась ей, а у женщины по щекам потекли слёзы.
Служба окончилась, и священник обратился к прихожанам с проповедью. Он говорил о том, что первым посланником Божьим был сам Иисус Христос – для спасения рода человеческого. Потом уже Его посланцами стали двенадцать апостолов. И не только своими человеческими силами выполняли они миссию Сына Божия – это было бы невозможно. Они были наделены ещё и силою Духа Святого. С того времени все Божьи посланцы осенены Святым Духом, и это помогает им совершать даже невероятные благодеяния. «Слушающий вас Меня слушает, и отвергающий вас Меня отвергает, а Меня отвергающий отвергает Пославшего Меня»…
Говорил отец Василий взволнованно и просто, Сергей заслушался и не сразу заметил, что многие люди оглядываются на них. Странно… А, впрочем, они ведь здесь впервые, потому и внимание привлекают.
Начался обряд причащения.
– Мы тоже пойдём? – спросила Даша.
Маша покачала головой:
– Мы с папой не готовы. Надо было поститься, исповедаться… Я потом вам расскажу. Но вы, дети, можете пойти и так. Хотите?
– Да, – ответили девочки хором и пошли в конец очереди.
Но люди вновь стали потихоньку расступаться перед ними и даже подталкивать вперёд: «Идите, милые, идите…» И вот уже Даша стоит перед священником и он, глядя ей в глаза, спрашивает ласково:
– Как твоё имя?
– Дарья, – говорит она.
Он зачёрпывает ложечкой из красивой чаши красный сладкий сироп с кусочком булочки – так девочке показалось, – даёт ей, а потом кладёт ладонь на голову:
– Благословляю тебя, Дарья, дитя Божие.
Она целует протянутый ей крест, как это делали другие люди, и отходит. А следом Аринка тут же звонко называет своё имя:
– Арина!
И широко открывает ротик. Священник и ей протягивает ложечку и улыбается – не удержался. А потом гладит по волосам:
– Благословляю тебя, Арина, дитя Божие…
Люди расходились, в храме стало свободнее. Сергей купил свечи, и они пошли, разглядывая иконы, ставя перед некоторыми зажжённые свечи. А когда вышли из церкви, люди, стоящие во дворе, стали здороваться с ними. Одна женщина вдруг подошла, поклонилась в пояс Маше и Сергею, быстро, одним движением обняла сразу Дашу и Аришу, и тут же отошла к девушке, стоящей в стороне. Маша тоже узнала девушку Таню.
– Почему она так? – удивлённо спросил Сергей.
– Это, наверное, мать девушки, которая тонула. Вон и она сама, Таня, – объяснила Маша. – Все думали, что она мертва, а Даша первая заметила, что в ней есть признаки жизни. Может, потому её и спасли: снова начали откачивать… Я тебе рассказывала…
Да, отношение к Лугреньевым в Ужовке изменилось. И Даша теперь проходила по улицам деревни под ласковые и приветливые взоры. Многие с ней здоровались, вот как и сейчас. Мама послала её на улицу Полевую, дом четыре, за малосольными огурцами. Огурчики были отличные, хозяйка уже приносила им в дом и пообещала ещё замалосолить специально для них.
Даша шла вприпрыжку, размахивая пакетом. Она миновала улицу, где находился магазин, свернула на другую, к длинному одноэтажному зданию больницы. Ещё один поворот, и она выйдет к хорошо знакомому месту – к площади и сельскому клубу. Чуть раньше она стала слышать какие-то крики, а сейчас увидела толпу бегущих ребят. Их было много, человек десять или больше, не взрослые – подростки и парни. Впереди мчался её знакомый, футболист Олег. Лишь несколько первых секунд Даша не понимала в чём дело, но тут же увидела: крича и размахивая руками, орава гналась за убегающим человеком. За дедушкой!
Даша уже несколько дней не виделась с дедушкой. Выходила гулять на луг, смотрела в сторону знакомого кустарника – никого. А ей так хотелось увидеть его немного сгорбленную фигуру. Она скучала по его доброму взгляду, мягкому голосу, по их интересным беседам. И тревожилась: не случилось ли с ним что-то плохое? Один раз даже сама дошла до кустарника, и чуть дальше, к роще. Но быстро вернулась – всё-таки обещала маме…И вот теперь она увидела дедушку. Он бежал, неуклюже прижимая к животу свою потрёпанную сумку, оглядываясь на ходу. Его преследователи были молоды и быстроноги, они мчались, хохоча и улюлюкая, а Олег, бежавший впереди, размахивал руками и кричал, словно на охоте:
– Ату бомжа вонючего! Лови его!
Ещё немного, и поймают, это было ясно. Сорвавшись с места, Даша бросилась навстречу дедушке и погоне. Наверное, она тоже быстро бежала, успела. Обогнав на два шага дедушку, она стала и вытянула вперёд обе руки, уронив свой пакет.
– Замри на месте! – закричала она как в детской игре.
Но это была не игра. Все бегущие в тот же миг остановились, причём первый, Олег, оказался прямо напротив девочки. И не просто остановились перед маленькой фигуркой удивлённые: они замерли, не в силах двинуться вперёд. Кто-то причитал, как маленький: «Ой, мамочка», кто-то ругался, они колотили воздух кулаками, мотали головами и изо всех сил дёргались в разные стороны, но не могли сделать ни шагу.
– Ты что? Ты как это? Зачем? – воскликнул Олег, подавшись всем телом вперёд, в то время как ноги его словно приросли к земле.
– А вы зачем? – Даша смотрела ему прямо в глаза. – Ты ведь первый крикнул «бей бомжа!», я знаю. И все побежали за тобой, твоя команда и другие. Сами они и не посмотрели бы на дедушку.
Она обернулась: он стоял рядом, ещё тяжело дышал, но в глазах не было страха. Улыбнулся ей так, как, наверное, мог улыбнуться её настоящий дедушка – с любовью и нежностью.
– Какого дедушку? – растеряно спросил парень. – Он не может быть твоим дедушкой. Отпусти нас. Мы уйдём, не тронем…
– Вас держит сила, которая хочет, чтоб вы стали хорошими людьми, – ответила Даша серьёзно. – У тебя может быть одна жизнь или другая. Только минутка их разделяет, только одно твоё движение, а потом уже ничего нельзя исправить.
Она поморщилась: Олег молчал, не спуская с неё взгляда. Но другие ребята кричали, стонали, кто-то даже истерично смеялся. Мешали. И девочка, снова протянув вперёд руки, попросила:
– Пожалуйста, помолчите.
И наступила тишина. Никто не мог вымолвить ни слова. Только Олег прошептал:
– Как ты это делаешь?
Не отвечая на вопрос, Даша сказала:
– Сейчас ты увидишь немного одной своей жизни. Это если ты уйдёшь, оставишь дедушку в покое, и уведёшь всех. И если никогда больше не крикнешь «Бей» ни о ком…
С Олегом случилась странная вещь – он увидел… Фильм? Мираж? Сон? Да, скорее сон, потому что сны люди тоже видят не глазами: картины появляются перед их «внутренним взором». Только парень не спал, он стоял, застыв на месте, как в трансе, и видел…
Высокий, покрытый снегом горный склон, утыканный красными флажками. Горнолыжная трасса! Внизу, там, где финишная арка, толпа народу: весёлые лица, разноцветные вязаные шапочки и шарфы, у многих щёки и лбы разрисованы разноцветными полосами. Люди кричат, размахивают флажками. На трёхступенчатом пьедестале – трое парней с лыжами в руках, им торжественно надевают на шеи медали. Третьему, второму… Первому, на самой высокой ступени, надевают золотую медаль, и Олег видит счастливое и взволнованное лицо чемпиона – своё лицо! Да, уезжая сюда, в деревню к бабушке, он уже сказал отцу: «Футбол мне, конечно, нравится, и меня берут в молодёжную сборную города, но знаешь… мне очень хочется горными лыжами заняться». «Ну и отлично, – обрадовался отец. – У тебя получается». Они уже дважды ездили в Карпаты, и Олег, задыхаясь от восторга, мчался по склонам вниз, за отцом, который был мастером спорта в этом виде… Отец тоже стоял среди радостных, кричащих его имя людей, в первом ряду, улыбался счастливо, махал ему рукой. Но он, Олег, искал глазами ещё кого-то и, кажется, увидел: там, дальше, мелькнуло лицо девушки, ещё почти девочки, с огромными тёмными глазами, выбившимися из-под шапочки прядями тёмных, с медным отливом, волос… Эта картина сменилась другой, как кадр в кинофильме. Он – в красивом зале, одет в элегантный костюм, рядом – другие парни и девушки, все спортивные, нарядные, радостные. Они сидят за накрытыми праздничными столами, разговаривают, смеются. К его столу направляется невысокий моложавый человек с такой знакомой упругой походкой. Ребята вскакивают, но мужчина делает знак рукой – «сидите» – и сам садится рядом с Олегом. Жмёт ему руку, говорит: «Вы, Олег, особенно порадовали меня. Я ведь тоже увлекаюсь горными лыжами. А вы, наконец, отобрали пальму первенства у австрийцев и шведов! Наш первый олимпийский чемпион в скоростном спуске! Поздравляю от души…» Олег взволнован, на скулах алеет румянец смущения и счастья…
Сон ли, видение стало тускнеть, и он вновь увидел перед собой девочку Дашу, которая смотрела на него огромными карими глазами, солнце отливало медью на её густых волосах.
– Смотри дальше, – сказала она. – Это другое… другая твоя жизнь. Если не поймёшь, что злым быть плохо.
И снова сознание Олега ушло в полусон…Свет померк на несколько секунд, а потом он увидел… Ярко светило солнце, но большая забетонированная площадка, обнесённая высокой сеткой, всё равно казалась серой, неприятной. Он стоял там в странной тусклой одежде, его окружали человек шесть мужчин, одетых так же. Молодые и пожилые, но лица одинаково мерзкие, ухмылки страшные. «Какой молоденький, – протянул самый старший, – красавчик. Возьмём себе?» Голос у него был хриплый, нарочито томный, и от этого Олега кинуло в дрожь, ужас подступил к горлу. «Гляди, он рад до беспамятства!» – хохотнул другой и протянул к нему руку. Олег отшатнулся, оглядываясь, и, поймав его панический взгляд, к ним шагнул стоящий рядом с конвоиром офицер. «Мы знакомимся с новеньким, начальник, – быстро сказал пожилой заключённый – Олег уже понял, что он находится в тюрьме. – Хотели помочь парнишке. Всё, уже уходим…» Офицер оглядел перепуганного парня, посоветовал: «Старайся от этих держаться подальше. Они на тебя глаз положили, значит станут преследовать, подстерегать. Ты вон с теми – кивнул в сторону другой группы мужчин, – постарайся подружиться. Хоть какую-то защиту будешь иметь. А то эти… козлы… такие подлые, могут силой тебя взять. Сам понимаешь! Испортят тебе жизнь… Впрочем, – оглядел Олега с сожалением, пожал плечами, повторил, – впрочем, свою жизнь ты сам себе уже испортил…»
Даша опустила руки, вздохнула. И тот час всё пришло в движение. Ребята задрыгали ногами, запрыгали на месте, но почти сразу, непроизвольно, отступили на несколько шагов от девочки. Перед ней остался один Олег – он смотрел на неё не отрываясь.
– Ты фея, – сказал тихо. – Я и раньше почти догадался.
Она улыбнулась ему в ответ, как всегда спокойно, доброжелательно.
– Она Божий посланец, – подскочив к ним, выкрикнул рыжеволосый парнишка, и тут же отбежал.
– Она фея! – повторил Олег упрямо. Повернулся, махнул рукой: – Пошли!
И вся компания двинулась за ним, поминутно оглядываясь, пока не скрылись за углом. Даша и дедушка остались на пустынной улице одни. Как ни странно, ни одного взрослого так и не показалось на улице.
– Вот, – сказал дедушка, – поранил в лесу руку, довольно сильно. – Он завернул рукав рубашки, показал рану с рваными краями и запёкшейся кровью: она была повыше перетянула носовым платком. – Решил сходить сюда в больницу, укол сделать от столбняка, обработать. Не дошёл…
– Не надо в больницу, – сказала Даша. – Пойдёмте на скамеечку сядем, я сама вас полечу.
У клуба высился памятник погибшим на фронте сельчанам, рядом были посажены несколько плакучих ив, стояли две скамейки. Здесь тоже было безлюдно в этот жаркий будний день. Девочка и бомж сели рядом, она стала легонько, пальчиками, водить по ране. Даша думала, что дедушка станет расспрашивать её о том, как она смогла остановить бегущих. Но нет, он молчал, ласково смотрел на неё, на движения её руки. Потом вдруг спросил:
– Тебе нравится твой дом?
– Да, очень. Я ещё раньше, давно, видела его во сне. Это потому, что он был для меня предназначен. Это мне сказал один мой друг…
Она замолчала, словно сомневаясь, говорить ли дальше, потом спросила:
– Вы мне поверите, если я скажу?
– Конечно, детка, – ответил дедушка. – Я верю всем твоим словам.
– Мой друг, он альв. Это такой народ, вроде гномов…
– Я знаю, кто такие альвы, – всё так же ласково остановил её бомж.
Она кивнула, словно ожидала этого, и закончила:
– Вот только уми Эрлик не знает, почему этот дом предназначен для меня.
– Я знаю, – сказал дедушка. – Вот только ты не спрашивай об этом меня сейчас. Всему своё время.
Он посмотрел на свою руку, на почти затянувшуюся рану, покачал головой, поднял на Дашу взгляд:
– Это время скоро наступит. И тогда в нашей жизни, моей и твоей, произойдёт что-то очень хорошее. Одно хорошее уже произошло – ты спасла меня.
«Но сначала меня должна спасти ещё и вторая девочка» – подумал Альберт.
Глава 20
«Проклятье будет передаваться в твоём роду по старшей мужской линии» – было когда-то сказано Филиппу де Лугренье. Альберт оказался последней ветвью старшей мужской линии, последним носителем проклятия. И, конечно, он знал всё о том, что произошло с прадедом Филиппом: эта история во всех подробностях тоже передавалась по его ветви рода. Так было необходимо, ибо в подробностях таился и ключ к освобождению. Пусть очень странный и вряд ли осуществимый, но он был. Не материализовался он ни для деда, ни для отца Альберта. И сам он, перевалив годами за пятьдесят, почти отчаялся и смирился. Но теперь, когда всё чудесным образом сошлось, он не просто верил – он знал! – что избавится от проклятья. Именно он!
А история прадеда Филиппа была, конечно, захватывающая. Самое её начало он рассказал Сергею: то, как молодой французский аристократ появился в России с дипломатической миссией Наполеона Третьего, как не вернулся на родину, где начались бунты, революции, как покровительствовал ему император Александр Второй. И даже об альбигойских и кельтских корнях предка упомянул вскользь. Но именно они питали мощный любознательный ум Филиппа де Лугренье. А был он отлично образованным и много читающим человеком. На его юность припала новая волна интереса к философам и просветителям Франции, и Филипп также отдал дань книгам Вольтера, Монтеня, Декарта, Дидро, Фурье…Но в это же время Францию, как и всю Европу, заполонило другое увлечение – магией и оккультизмом. Кровь катаров и друидов пробудилась в семнадцатилетнем маркизе, когда он стал посещать собрания Пьера Вентра, мага, который утверждал, что он – воплощение пророка Ильи. Поначалу на его воображение очень действовали ритуалы «высвобождения духа», «воссоединения с природой». Но вскоре критический ум молодого человека стал с иронией замечать нарочитое нагнетание зловещих приёмов, наигранность экстаза. К тому же, он не понимал, зачем нужно вызывать духов далёких предков или знаменитых людей.
Пообщался он с другими знаменитыми магами – аббатом Буланом и аббатом Констаном, который называл себя Элифасом Леви. Но также быстро отошёл от них: оргии и вакханалии с духами совершенно не прельщали де Лугренье.
Однако в самой магии он не разочаровался и не разуверился. Вот только дальнейшие жизненные события – служба, война, посольство в далёкую Россию, эмиграция, – не давали ему времени на это увлечение. Но именно в России, чего маркиз и сам не ожидал, жгучий интерес к непознанным, таинственным силам возродился.
Император Александр с большой симпатией относился к Филиппу де Лугренье. Он увидел в нём то, что замечал далеко не в каждом своём приближённом – ум пытливый, вдумчивый и совершенно по-юношески любознательный. Александр и сам был таким. И они оба были увлечёнными поклонниками книг. У Императора имелась отменная библиотека – на русском, древнеславянской, французском языках, на латыни. Филипп получил доступ ко всем этим книгам. И вскоре отыскал там редкие экземпляры, особенно взволновавшие его. Это были исследования о религиозных воззрениях катаров, а также – друидические руны.
Интерес к мировосприятию своих предков у маркиза де Лугренье никогда не угасал. Эти книги, и другие, которые он уже искал и нашёл сознательно, дали тлеющей искре разгореться. Душу стал сжигать огонь раздумий и сомнений. Добро и Зло… Бог и Дьявол – то есть, Падший Ангел. Почему люди так безоговорочно считают, что Бог – олицетворение Добра, а Тот, кто восстал против Него – есть Зло? Филипп был молод, но имел большой жизненный опыт. И знал, как оборачиваются восторженные надежды людей в мрачную бездну отчаяния. Как годами люди превозносят, боготворят человека и его дела, и как после триумф оборачивается страшными несчастьями, потрясениями. И носитель их, бывший богоизбранный, становится в представлении общества дьявольским отродьем. Сколько раз так было в истории человечества! Не так ли произошло с его предками из провинции Альбижуа?
В двенадцатом столетии там, на Юге Франции, возникло мощное реформаторской движение – секта катаров. Катары… Перевод этого слова означал «чистые», но именно он дал прочтение «еретик». Да, они были еретики, потому что критиковали Церковь. Епископы, священники, монахи, проповедуя пастве любовь к ближнему, смирение, отвращение к стяжательству и стремление к жизни простой и честной, сами жили совсем иначе. Катары в своих проповедях разоблачали и обличали их. Люди, впервые слыша смелые и правдивые речи, тянулись к ним во множестве. Скоро катары превратились в мощное неудержимое движение. По-сути, вся Южная Франция была «катарами». И тогда Церковь, по-настоящему напуганная, объявила их сначала колдунами, дьявольскими слугами, а потом пошла на них войной…
Да, резон у Церкви был: катары обладали тайным умением общаться с тем миром, которым Церковь пугала свою паству. Колдунами, чародеями и магами называли катаров священники, епископы, высшее духовенство. И пугали людей дьявольскими кознями, адскими муками. Катары же уверяли, что всё не так.
Чем больше Филипп задумывался об этом, тем больше убеждался – да, всё наоборот! Тот, кого называют Падшим Ангелом, Сатаной – несёт людям свет познания, пробуждает пытливый разум к поиску истины, внушает чистые помыслы о нравственной, скромной жизни. Именно таковыми были катары, которых обвиняли в общении с Сатаной. Именно в общении, а не в поклонении. «Добро» и «Зло» – это только слова! Люди сами вкладывают смысл в слова, и могущественная Церковь уже очень давно сумела поменять смысл этих понятий…
Именно так размышлял Филипп де Лугренье, просиживая ночами над старинными книгами, всё больше и больше убеждаясь в своей правоте. Если бы Церковь не боялась разоблачения и возвращения людских помыслов к настоящему Владыке Мира, зачем бы она пошла жестокой войной, крестовым походом на катаров, уничтожив целые области Альбижуа, Нарбонну, Кагор, Ажен?.. Он, Филипп, возможно один из очень немногих потомков тех замечательных людей. Не ему ли суждено восстановить справедливость?
Филиппу исполнилось тридцать лет: он был молод, но умудрён жизненными испытаниями. Идея, почти вера, пленила его, будоражила кровь и воображение, требовала действия, действия. Но опыт воина и дипломата не позволял выпустить наружу, на всеобщее обозрение сжигавшее его пламя. Он ведь собирался заняться магией, проникнуть в тот тайный мир, который был доступен предкам-катарам. Но и католическая церковь в его Франции, и православная здесь, в России, прокляли б его, обрекли на преследования. Нет, маркиз де Лугренье начнёт свои опыты вдали и втайне от всех… Филипп с благодарностью отказался от имения вблизи Гатчины: ему нужен более мягкий климат… В итоге Императором Александром ему были пожалованы земли в благодатных местах Черноземья, буйных садов и спокойных рек. Он уже знал, что именно здесь более всего сохранились у людей отголоски их древних верований в духов леса, воды, камней… Ему всё это было близко, потому что никогда не забывал он и о других своих корнях – кельтских. В нём текла кровь друидов. Тех, для кого камни, деревья, родники, сама земля – всё имело душу, сливающуюся с душой человека.
Филипп находил много общего у катаров и друидов. Те и другие желали жить просто, в единении с природой. Тех и других жестоко преследовала Церковь. Почему? Из страха, что они несут людям истину? Эту истину страстно хотел знать сам молодой маркиз де Лугренье. Не для того, чтоб возродить древние верования. Не для того, чтоб создать тайное общество, которое наберёт силу и вступит в конфликт с церковью. Нет, Филипп не был бунтарём и революционером – он сам бежал от таких неистовых преобразователей. Он хотел узнать истину лично для себя. Что дальше? Он был уверен: знание истины откроет ему и дальнейший путь, и дальнейший смысл его жизни.
На дарованной ему земле находились лес, река, пруд, широкие луга, несколько крестьянских деревень. Филипп стал строить свой дом в стороне от поселений, на красивом, не высоком, но обширном холме. У друидов холмы не были просто рельефом земной поверхности – древние маги знали, что лабиринты, ведущие в страну блаженных, в Землю Обетованную, лежат в холмах. И Филипп уже знал: в его доме будет тайная комната, уходящая в холм. Комната, в которой он попытается встретиться с Падшим Ангелом, которого теперь называют Сатаной. Только так можно узнать истину – из первых уст.
Дом построился быстро: он был красив, удобен и скромен. Ход в тайную комнату тоже был готов. Его, по небольшим отрезкам, делали разные люди: одним говорилось, что строится винный погреб, другим – будущая семейная усыпальница. Потом, уже не из дома, а сверху, из сада, Лугренье приказал вырыть и обустроить три «погреба» – лично указал места. Когда они были закончены, он сам, наедине, пробил в одном отверстие, которое точно соединило конечно же не «погреб», а тайную комнату с ходом в неё. Два погреба Филипп оставил, верхний вход в этот засыпал. Теперь сюда можно было пройти лишь из дома, зная секретную дверь в ход. А секрет этот знал лишь он сам.
Вскоре комната была оснащена всем для магических опытов. Но маркиз всё откладывал, не начинал их. Искал самую точную, самую верную и действенную форму ритуала, заклинания, обращения к той высшей силе, с которой готовился встретиться – с тем, кто, если снизойдёт, откроет ему истину. Он вычислял самые близкие друг к другу знаки и заклинания катаров и друидов, полагая их самыми верными. Был и страх – тот, который появляется на самом последнем пороге, когда нога уже занесена, уже не остановиться – шаг непременно будет сделан…
Молодой француз был, между тем, человеком светским. Его появление в этих краях не осталось незамеченным, романтическая история политического изгнанника и близость к Императору быстро стали известны. Окрестные помещики по-соседски, запросто приезжали знакомиться, звали к себе. Филипп радушно принимал гостей, ездил с ответными визитами. Особенно подружился с семейством близких соседей Родичевых. Богатое имение принадлежало Никите Прохоровичу – весёлому, хлебосольному человеку, который, однако, твёрдой рукой управлял своим большим хозяйством. Под стать была его супруга, а три дочери – чудесные девушки, хорошо образованные, очень естественные. Младшей Ксении, которую звали по обычаю этих мест Оксаной, было десять лет, Варе – пятнадцать, Наталье – девятнадцать. С ней, со старшей, Филипп общался больше всего. Она знала по-французски, но он предпочитал русский язык и говорил уже совсем свободно.
Эта девушка не просто нравилась ему. Когда он увидел её впервые, сразу подумал: «Вот она, русская красавица». Густые русые волосы, прозрачные серые глаза под длинными тёмными ресницами. Стройная и гибкая, она была, в то же время, полногрудой, румяной. Её весёлый смех серебряным колокольчиком отзванивал в его сердце, её рассуждения иногда казались забавно-детскими, иногда поражали глубиной и зрелостью. «Чудесная девушка» – не раз признавался сам себе Филипп, но и только. О семейных узах он не думал, иная идея владела им.
Единственное, о чём Филипп Лугренье не рассказал сыну, а тот, понятно, не передал дальше – то, о чём не знал доподлинно и Альберт, – что произошло в тайной комнате. Какие магические обряды и ритуалы совершил Филипп, вызывая того, кого избрал себе в кумиры, что увидел, услышал, почувствовал?.. Альберт думает, что к его прадеду явился сам Сатана. Что дальше? Видимо, случилось нечто такое жуткое в ту августовскую ночь с субботы на воскресенье, что…
Храм Преображения Господня в деревне Ужовка был гордостью всей округи. Его построили в самом начале того, девятнадцатого века, на месте сгоревшей деревянной церкви. Широкий восьмигранный храм с башенкой, увенчан изящным куполом и крестом, на гладких, красного кирпича стенах нарядно выделяются карнизы и люкарны. Через одноэтажную трапезную с высокими красивыми окнами, храм соединён со стройной четырёхгранной колокольней, состоящей из трёх квадратных ярусов. В дни праздников всем окрестным деревням слышен перезвон девяти её колоколов. Земли эти принадлежали теперь молодому французскому аристократу. Сам он церковь не посещал, придерживался, видимо, католической веры, но был человеком приятным, радушным. Потому на воскресные службы в Преображенский храм охотно съезжались многие местные помещики с семьями. В то памятное воскресенье народу тоже было много, экипажи и коляски стояли вокруг церковной ограды.
Литургия только началась. Стояла та благостная особенная тишина церковной службы, в которую вплетались только негромкий баритон священника, временами – голоса певчих на хорах и монотонные тихие молитвы прихожан. Когда с резким хлопком распахнулись входные двери, оглянулись все. И все увидели шагнувшего в храм и застывшего француза. Грудь его смятенно вздымалась, взгляд метался. Многие подумали: «решился прийти в православный храм, вот и волнуется». Служба продолжалась, все вернулись к молитвам, только самые любопытные потихоньку поглядывали на пришельца. Лугренье всего этого не замечал. Он шагнул в одну сторону, скользя взглядом по иконам, в другую, остановился напротив лика Христа Спасителя. Эту большую икону любили и почитали прихожане. Писана она была местным мастером, который не прославился широко оттого, что умер молодым. Но этот образец его творчества говорил о таланте большом и, наверное, данным свыше. Лик Сына Божия был каноничен, но при этом выделялся особой красотой и одухотворённостью черт. Глаза излучали доброту и требовательность – как это могло совместиться? Линия губ была исполнена печали, но тот, кто молился у иконы, замечал в конце словно бы ласковую улыбку…
Именно у этой иконы Филипп Лугренье остановился, как вкопанный, минуту стоял неподвижно, и вдруг рухнул на колени. Долго и страстно он говорил что-то – не шёпотом, но тихо. Переходил с русского на французскую речь и обратно. Те, кто стояли поблизости, слышали обрывки этой молитвы и понимали: француз истово просит Господа простить его заблуждения и страшный грех. «Зло есть только зло! Оно черно и жестоко, но я не продал душу!» – эти слова доподлинно слышали люди. И потом Лугренье несколько раз со страстной убеждённостью повторил: «Истины вне Христа нет!»
Когда Филипп поднялся с колен, огляделся растерянно, словно очнувшись, он увидел всё семейство Родичевых, стоявшее неподалёку. Никита Прохорович, как только встретились их взгляды, быстро подошёл к своему приятелю, обнял, приговаривая по-отечески:
– Всё хорошо, голубчик, всё будет хорошо…
Через его плечо Филипп смотрел на дочерей Родичева, на Наташу. По щекам девушки катились слёзы: ничего не зная, она словно понимала его терзания и муку…
На следующий день Филипп де Лугренье приехал к Родичевым и попросил руки их старшей дочери. Отец кликнул Наталью, и уже при ней Филипп повторил своё предложение. Девушка молча подошла к нему и положила головку на его плечо.
– Мы рады, дорогой мой, мы очень рады, – забасил Никита Прохорович. – Но… как же быть? Ведь вы католической веры?
– Я приму православие, – ответил Филипп. – Я это решил окончательно.
Оба обряда – крещение в православие и свадебный, происходили в один день, в этом же Преображенском храме. Из Санкт-Петербурга с поздравлениями от императора Александра приехал гофмаршал Чигирёв, он же стал крёстным отцом Филиппа. Крёстной матерью была родственница Родичевых, тётушка Наташи. Вот священник возложил руку на новообращённого и начал читать молитвы изгнания бесовской силы.
– Выйди, сатана, и удались от этого запечатленного благодатью новоизбранного воина Христа, Бога нашего…
Потом, трижды дуя в лицо, на лоб и грудь стоящего словно в трансе Филиппа, произносил каждый раз:
– Изгони из раба сего всех лукавых и нечистых духов, скрывающихся и гнездящихся в сердце его.
И каждый раз словно судорога сотрясала новообращённого – все заметили это. Но вот, следуя обряду, священник спросил требовательно:
– Отрекаешься ли ты от сатаны, от всех дел его, от всех ангелов его, от всякого служения его и от всей гордыни его?
И Филипп ответил громко и твёрдо:
– Отрекаюсь!
Читать бесплатно другие книги:
