Драконы ночи Степанова Татьяна

Глава 18

ЗЕРКАЛО И ВЕТОШЬ

У дощатого причала покачивался на воде небольшой моторный катер – белый с красной полосой на борту. Двое подростков, руки в брюки, взирали на него с критическим интересом.

– Ниче, сойдет, – сказал один.

– Н-на «С-с-скорую» с-смахивает.

Подростки были те самые, которые разговаривали с Симоном на вокзале возле грузового вагона.

Они торчали на причале вот уже минут сорок. И не подозревали, что за ними тоже наблюдают – из окна с поднятыми рольставнями. Окно было мансардным, под самой крышей нового кирпичного особняка, стоявшего на участке в пятнадцать соток на берегу реки. На месте кирпичного дома когда-то была гнилая развалюха. Затем участок был куплен бывшим мэром города. Построенный вместо сломанной развалюхи «новодел» был подарен мэром своему сыну к свадьбе. Однако молодые не прожили там и трех месяцев – в Двуреченске грянул коррупционный скандал, закончившийся отставкой мэра и всей прежней администрации и судебным разбирательством. Вскоре дом был выставлен в Интернете на продажу, и его купили. Сделка была совершена тоже по Интернету, и до поры до времени имени нового хозяина особняка в Двуреченске не знали. Но в начале лета он пожаловал в город. Звали его Симон. По крайней мере, таким именем он представлялся, знакомясь с горожанами и новоприбывшими – в том числе и с Катей.

В мансарде еще со времен строительства сохранились разные инструменты. Симон поднялся сюда за стамеской и долотом. Из окна было хорошо видно причал, катер и мальчишек. Открывался вид и на Зяблинский холм. А вот городского театра, закрытого на долгосрочный ремонт, в котором Симон уже успел побывать, увидеть из окна было нельзя.

Подростки дожидались, когда же хозяин катера явится на причал «опробовать мотор», но Симон на причал не торопился. Забрав ящик с инструментами, он спустился в гараж. Сюда ночью из театра доставили ящики – старый цирковой инвентарь. Крышка черного с золотом ящика, разбухшая от подвальной сырости, поддавалась с трудом. Симон поддел ее долотом. На пол гаража полетели щепки. Крышка со скрипом пошла вверх. В оные времена ее поддерживала тугая пружина.

Сам ящик был изготовлен немецкой фирмой, специализировавшейся на изделиях циркового реквизита. Внутри он был обит стеганым голубым шелком. Шелк сопрел от сырости и разлезался в руках как промокашка. Сверху были набросаны какие-то тряпки. Симон запустил обе руки в их кучу, выгреб, швырнул на пол. Пошевелил ногой, разбирая. Шелковые восточные шальвары – все в дырах. Расползающаяся в руках розовая вуаль. Расшитая стеклярусом алая жилетка, источенная молью. Составные части старого циркового костюма. Последней из кучи вывалилась мятая и грязная шелковая чалма.

От тряпок разило плесенью. Симон поддал чалму ногой, как футбольный мяч. Ветошь, гниль… А когда-то это ведь был очень красивый костюм. За него, по семейным преданиям, заплатили пятьсот целковых еще сталинскими, «дореформенными»…

Симон отошел к машине, стоявшей тут же в гараже. Полез в бардачок и достал… альбом с фотографиями. Это был старый семейный альбом, заботливо заново переплетенный, склеенный. Фотографий там было совсем немного. Однако Симону была нужна лишь одна фотография. И он нашел ее быстро, просто раскрыв альбом на странице, отмеченной закладкой.

Мутный кусочек картона. Старый снимок, видимо, сделанный во время цирковой репетиции. Высокий мужчина-брюнет в фуфайке, бриджах и жокейских сапогах вместе с рабочими манежа занят сборкой какой-то конструкции в виде прозрачного стеклянного параллелепипеда. Этакого внушительного аквариума. А рядом с ним – блондинка, одетая по-цирковому в шелковые шальвары и расшитую стеклярусом «албанскую» жилетку. Возле нее мальчик лет восьми – в курточке из твида, с гладко прилизанными светлыми волосами, разделенными аккуратным косым пробором. Мальчик обнимает за плечи маленькую девочку. Она в расстегнутом пальтишке прижимает к груди чалму. И чалма… вот эта… очень похожая или, возможно, та самая, что валяется сейчас на полу гаража… эта старая ветошь, эта гниль на снимке кажется по сравнению с маленькими детскими руками очень большой, пышной, нарядной, помпезной…

Девчушка на снимке любуется чалмой. Это можно прочесть по ее восторженному личику. Бант, как бабочка в светлых ее волосах, колечках-кудряшках…

Симон закрыл альбом. В который раз уж он смотрит на эту фотографию? ГДЕ ВСЕ ОНИ ВМЕСТЕ. Единственную, сохранившуюся в их семье. В фотографии этой мало прока. Кажется, его столь же мало и в этой цирковой рухляди, разысканной, добытой им с таким трудом, с такой переплатой, привезенной в его дом тайно под покровом ночи, как некая краденая ценность. Что здесь ценного в этой ветоши и гнили?

Он снова запустил руки в ящик. Достал какую-то стеклянную пластину, потом еще одну, еще. Толстое стекло. А в нем – узкие отверстия выточены, просверлены. Разрозненные части какого-то хитрого целого. Устаревший, вышедший из моды реквизит.

Он оперся на ящик. Как там было, в том ЕГО знаменитом номере? Рабочие сцены под барабанную дробь выкатывали на арену стеклянный параллелепипед – импровизированный аквариум. И ОНА – его ассистентка, наряженная восточной одалиской, укладывалась в этот аквариум, как кукла в стеклянную коробку. Верхнюю крышку аквариума заматывали цепью и навешивали замок. ОН брал острые мечи, и один за другим под несмолкающую барабанную дробь вгонял их в просверленные в стеклянных стенках аквариума отверстия, пронзая внутреннее пространство насквозь. Один за другим девять обоюдоострых мечей, входящих в тело ассистентки, пронзающих, пропарывающих его тут и там, там и тут. В публике истерически вскрикивали женщины, кто-то даже хватался за сердце. Эффект был полный, редкий был эффект. А добивался ОН его исключительно с помощью оптического обмана зрения. Для этого вокруг стеклянного аквариума по обеим сторонам всегда ставились два зеркала – одно напротив другого и как бы под углом, искажая перспективу.

Затем стеклянный параллелепипед с пронзенной, беспомощной, казалось, находящейся при последнем издыхании ассистенткой откатывали за зеркала, игравшие роль ширмы. И через мгновение восточная одалиска – целая и невредимая, без единой царапины, уже раскланивалась вместе с НИМ под гром аплодисментов. Публика ревела от восторга. А ларчик стеклянный – то бишь аквариум, открывался просто – у него отваливалось дно. Там был выход из ловушки, поэтому «освобождение из плена» и занимало считаные секунды.

Сейчас же от знаменитого аквариума остался лишь этот стеклянный лом. Однако, кроме этого лома, в черном, украшенном позолотой ящике должно было сохраниться…

Симон наклонил ящик на бок. Так и есть. Вот это уже кое-что. Это уже интересно. На самом дне под грудой изъеденной молью ветоши, среди которой угадывался черный мужской фрак и жокейские бриджи, покоилось зеркало внушительных размеров.

Извлечь, справиться с ним без посторонней помощи Симону было трудно. Но он справился. Достал зеркало и прислонил его к стене гаража. Зеркало было в полный человеческий рост, в тонкой деревянной раме с облезшей позолотой. Тусклая от времени и сырости его поверхность была разбита. По всей его площади змеились трещины. В центре, куда когда-то пришлась вся сила удара, стекло превратилось в осколки. Многие из них отвалились, обнажая почерневшую амальгаму.

Симон подошел к зеркалу вплотную. Оно было странным – искажало вблизи очертание предметов. На расстоянии эти очертания становились четче, но если приблизиться, все снова укрупнялось, разъезжалось вширь, расплывалось.

Кроме трещин и осколков, на поверхности зеркала было и еще что-то. Какая-то бурая субстанция. Как будто что-то брызнуло, выплеснулось на зеркальную поверхность, на стекло, сползло, да так и засохло, заскорузло, покрывшись плесенью, грибками, пылью, грязью. Симон поскреб пальцем это «бурое». Потом поднес к носу. Пахло гнилью и еще чем-то неуловимо мерзким, зловонным. Почти выветрившийся за шесть десятков лет смрад разложения органического вещества. Тень тени, аромат СЕМЕЙНОГО прошлого…

Глава 19

МАЛЬЧИК

– Выключи!

В машине играло радио: «Гуляй, пока молодой, мальчик!» – и эксперт бросил в сердцах водителю: выключи, ЗАТКНИ это сейчас же!

«Мальчик» оборвался на полуслове…

– Искали живого, а нашли… вот…

НАШЛИ СОВСЕМ НЕ ТО, ЧТО ИСКАЛИ, ЧТО ХОТЕЛИ НАЙТИ.

– Вы из министерства с проверкой к нам? – спросил Катю эксперт после паузы. – А у нас такое несчастье. Искали-то все эти дни живого ведь. А нашли…

– Кто его обнаружил? – спросила Катя.

– Наши – наряд из Щедраковского отделения и военные. Там у охотничьей базы лес продолжали прочесывать.

Двуреченск проплывал, проносился мимо. Исчезал, уходил из-под ног миражом, таял в солнечной мгле. Площадь, театр, бани, «Валдайский колокольчик», улицы и переулки, тупики, дома, дворы, пожелтевшие сентябрьские липы, река.

– Везде, всюду ведь искали. А он в Елмановском лесу, – эксперт покачал головой.

– Я слышала, что его отец – учитель оставил его на автобусной остановке всего на несколько минут одного, отошел что-то купить на рынок, – сказала Катя. – А водителя автобуса, пассажиров вы опросили?

– А вы знаете, что у нас творится, когда автобус наконец-то приходит? Два рейса в день всего, к тому же выходной был – воскресенье. Столпотворение настоящее. Допрашивали наши с розыска шофера, – эксперт махнул рукой. – Да что толку от его показаний. Не видел он ничего. Парнишку на остановке вообще никакого не помнит – некогда, говорит, было по сторонам смотреть, только успевай билеты продавать, деньги собирать с пассажиров – он же один, и за водилу, и за кондуктора, и за контролера.

– А на рынке что?

– На рынке Уткина самого, ну отца мальчика, видели. Он яблоки покупал, еще там какую-то дребедень. Один был, как и говорит, без сына.

– Но возле автобусной остановки у рынка, наверное, всегда много машин. Возможно, кто-то из водителей…

– До Елмановского леса, до базы охотничье-рыболовной можно только двумя способами добраться – на машине по шоссе и на лодке по реке. Лодка отпадает, они у нас все здесь наперечет, и реку мы сразу проверили. Так что остается машина. Пока отец по рынку шастал, парнишку могли посадить в какую-то.

– Похитить? – спросила Катя.

За окном проплыл зеленый холм с какой-то чахлой замусоренной рощицей у подножия.

– Вы что, с Шапкиным по этому самому делу говорили? – спросил эксперт.

– Нет, не совсем. Кое-что случилось в пансионате «Валдайские дали». Я приехала с коллегой посоветоваться, как быть.

– Посоветоваться… Рома-то наш… Роман Васильевич все эти трое суток сам не свой был. Где только не искал пацана, куда только не ездил. Даже в провал сам лично полез – проверять, смотреть.

– А что это такое – провал? Где это?

– А вот здесь, как раз мимо с вами катим, – эксперт кивнул на холм. – Зяблинская гора наша. А под ней дыра в земле.

– Пещера, что ли?

– Что-то вроде бункера еще с войны, от немцев. Что-то они тут за линией фронта тогда строить затеяли, бетона в землю набили, каких-то туннелей нарыли. А потом все взорвали при отступлении, к черту. Туннели осыпались, а вот бункер как-то уцелел. Сколько раз на моей памяти засыпать хотели – я еще пацаном был, школьником. Вечно туда ребят тянуло. И до сих пор тянет. Вот и в этот раз Рома… то есть Роман Васильевич, решил там мальчонку искать – а вдруг? Они ведь в этом возрасте как ртуть – подвижные, непоседливые. Все им дай, все интересно вокруг. А товарищи, друзья в классе и скрыть могли – не признаться с испуга, что, мол, спускались туда, лазили. Только не в провале его, как оказалось, искать-то надо было, а в лесу. Может, и лучше это для города нашего, что в лесу его нашли, а не в этой проклятой могиле.

Последняя фраза эксперта показалась Кате странной. Они ехали в оперативной машине, набитой экспертным оборудованием, на место происшествия, а тон у него был… Чудной какой-то тон. Зяблинская гора заслонила собой Двуреченск.

– Как это понимать – лучше для города? – спросила Катя.

– Так и понимайте, девушка. Слухов меньше. То есть слухов, конечно, и сейчас будет немерено. Но все же не таких оголтелых. – Эксперт, казалось, запутался в словах.

– Оголтелых?

– Ну да, да, диких, разным бредом наполненных… То есть не совсем бредом… Суевериями…

– Суевериями?

– Маленький город у нас совсем. Вы на это скидку делайте. А в маленьких городках своя история с географией. Место это – провал под Зяблинской горой – дурное по здешним меркам. Молва такая. А молва, девушка, в маленьких городках совершенно особый фактор, с которым даже мы, милиция, должны считаться. Вот например, когда батя мой родной узнал, что я пацаном лазил туда, в провал, вместе с ребятами, то снял ремень и… как сидорову козу меня отодрал. А до этого ведь пальцем никогда прежде не трогал. Всех за это били родители нещадно. Но мы все равно туда лазили. Веревки брали и спускались. И до нас тоже старшие это делали. Особый шик был туда забраться – что-то вроде проверки на смелость. Риск, приключение настоящее…

Кате было не по себе: она явилась в милицию по конкретному делу, рисунок до сих пор еще стоял у нее перед глазами. В отделе узнала, что пропавший ребенок… нет, тело обнаружено. Она ехала на то самое место, где его нашли, но по дороге они говорили с коллегой не об этом, а о каком-то «провале»!

– Так что не так с этим бункером? – спросила она. – И при чем тут городские слухи?

– Это не просто бункер. Это всегда что-то вроде могилы было, – ответил эксперт. – Разное рассказывали, кто во что горазд. У кого насколько фантазии хватало. Один только факт бесспорный. После войны дело было. Там, в этом бункере, детей нашли мертвых, убитых. Случайно и обнаружили-то – саперы тогда в город приехали, искали мины неразорвавшиеся, снаряды, стали бункер немецкий проверять, а там трупы детские. С тех пор история одна у нас по городу бродит сколько лет уже. Странная довольно история, – эксперт отвернулся. – Знаете, что-то вроде страшной байки… Школьной байки у костра, которыми в лагере друг друга пацаны пугают.

Катя взирала на него молча.

– Они, те двое, – брат и сестра, зимой пропали. Их тоже, как старики наши рассказывают, тогда искали всем городом. Они были нездешние. Вроде тогда цирк в город приехал со столичными артистами на гастроли. Эти детишки – брат с сестрой, были из цирковой семьи. Маленькие совсем оба, клопы… Ну и сгинули в одночасье. Так их тогда зимой и не нашли. А нашли много месяцев спустя осенью где-то, в октябре – саперы на них наткнулись случайно, как я уже говорил. Трупы изуродованные: в общем-то, что от трупов осталось за столько-то времени. А перед этим в мае месяце, когда дети еще в розыске числились, кое-что случилось в самом городе. Есть тут у нас улица Ворошилова, там дом был, потом он сгорел, точнее, сожгли его в головешки… Так вот про него тогда бог знает что болтали… да и сейчас еще вспоминают ту историю.

– Я слышала – было совершено какое-то убийство?

– А, значит, и до вас дошло. Но в общем-то, конечно, все это вздор – и россказни эти, и слухи. Теперь уже мало кто и помнит про все это – сколько лет прошло. Но… если бы мальчика не в лесу нашли, а там, в этой гнилой могиле, в провале, то… Вот порой и удивляешься, какому бреду готовы верить наши не шибко умные и до черта суеверные…

– Вон машины милицейские на обочине, – перебила его Катя. – Мы с вами на месте, наверное, уже?

Синий указатель на шоссе гласил: «Елманова падь». Стрелка-поворот указывала направо на просеку. По обеим сторонам дороги был лес, лес, лес. На шоссе вереницей выстроились машины. Среди деревьев мелькали фигуры в форме. Трещали рации.

– Давайте я вам помогу выгрузиться. – Катя с тяжелым сердцем потянула на себя экспертный чемодан.

Она была здесь лишней, чужой – в этом траурном лесу, на этой скорбной дороге, куда все они – ее двуреченские коллеги приехали исполнять свой тяжкий служебный долг. Но у нее было оправдание перед ними и перед тем, что ждало ее там, в чаще леса, – она явилась сюда не ради любопытства.

Она увидела Шапкина и того самого подполковника в форме – Поливанова, который приезжал в «Дали» накануне. Шапкин, узрев ее, чуть скривился, потом, правда, что-то сказал тихо Поливанову, видимо, объясняя – кто такая. Но и это стало неважно – объяснения, все эти официальные церемонии. Катя ощутила, что здесь все это теряет свой обычный смысл, превращаясь в некие несущественные мелочи. Главным же было совсем другое.

Тело Миши Уткина лежало в неглубокой промоине. Над промоиной росла кривая ель. Ствол ее был весь в белесых струпьях смолы, нижние ветки давно уже засохли. Палые листья под ногами, порыжелая хвоя. От шоссе было совсем недалеко, всего каких-то метров сто, но лес вокруг был так мрачен, так тих, что людям городским в этой первобытной настороженности чудилось что-то зловещее, недоброе.

Сотрудники милиции, эксперт, патологоанатом, следователь прокуратуры, Шапкин, Поливанов, оперативники, местный прокурор окружили промоину, заслонив ее от Кати. Потом они занялись каждый своим делом – без эмоций, без «охов», почти механически, как роботы. Она была свидетельницей всего осмотра. Но в памяти ее потом от всего этого долгого кропотливого профессионального действа сохранились лишь некоторые фрагменты.

Его правая рука, сжатая в кулачок…

Ноги, обутые в кроссовки…

Черный земляной жук, впившийся в его шею под левым ухом – когда тело повернули на бок…

Жука снял и раздавил Роман Шапкин. Еще одного жука эксперты достали пинцетом из мертвого рта. Тварь сучила лапками, извивалась, тщетно пытаясь вырваться и продолжить свой пир – пир падальщика.

Катя не выдержала и отвернулась. Но затем, немного отдышавшись, оправившись, заставила себя смотреть дальше. Она явилась сюда не ради любопытства. Она должна была понять, что произошло. Но видеть ЭТО ВСЕ было выше ее сил.

Русый затылок…

Запекшаяся кровь в волосах…

Много крови и вокруг – на хвое, на листьях…

Восемь лет, всего восемь лет… Здесь, в лесу, у НЕГО было уже мало общего с тем портретом, что был расклеен по всему городу: улыбка, щербатые детские зубы. Здесь со всем этим – живым – было уже мало общего.

Тяжелый трупный запах, казалось, пропитал все вокруг, весь этот тихий застывший в ступоре заколдованный лес.

– Раны на голове – в теменной и затылочной области, – надиктовывал в диктофон патологоанатом. – При первоначальном визуальном осмотре отмечено… Фрагменты мозгового вещества… осколки костей черепа…

– Голову разбили…

– Было нанесено три удара по голове тупым твердым предметом с большой силой, – продолжал патологоанатом.

– Такому маленькому и одного хватило бы…

– На тыльной стороне левой кисти – царапина длиной около пяти сантиметров. Ну-ка, товарищи, давайте перевернем его осторожно на живот.

Шапкин, оперативники и эксперт перевернули тело.

– Одежда в пятнах крови, но каких-либо повреждений – разрывов, отверстий не имеет. Надо снять с него куртку. Или нет, подождите, лучше ее разрезать вот так вдоль, – патологоанатом показал жестом.

– Брюки на нем надеты, трусы, – сказал Шапкину Поливанов. – Все вроде на месте, а, Рома?

– Это ничего не значит. Надо смотреть, – резко ответил тот.

– Не только смотреть, экспертизу будем проводить, – патологоанатом склонился над трупом.

– Был половой контакт с ним? – спросил Шапкин.

Патологоанатом попросил снова перевернуть труп. Очень внимательно с помощью инструментов и карманного фонарика исследовал рот мальчика, подбородок. Взял из ротовой полости несколько мазков.

– Ну? Был ведь? – Шапкин выпрямился.

– Не могу сейчас сказать ничего конкретного. Будем проводить исследование. Весь собранный материал, в том числе и генетику, отправим в областную лабораторию.

– А давность смерти какова? – Это спросил следователь прокуратуры, занятый протоколом, едва поспевавший записывать.

– Предположительно не менее трех суток.

– Ну, время его пропажи мы точно знаем, – перебил Поливанов. – Что ж, выходит, его прямо сразу… взяли от остановки автобуса, привезли сюда и тут умертвили?

– Максимально точное время смерти установит только экспертиза. Надо узнать у его отца, что он ел. – Патологоанатом аккуратно паковал образцы проб на анализ. – Будем, как обычно, гистологию проводить, исследовать остатки пищи в его желудке…

– Сюда дорога из города только одна. – Поливанов отряхнул руки. – По сути, эта дорога на базу.

– До Елманова здесь тоже недалеко – если через лес напрямик. – Эксперт, с которым ехала Катя, выключил видеокамеру. – А ведь туда они с отцом и собирались.

– В отсутствие взрослых кто-то мог предложить мальчику подбросить его до Елманова. Он мог сам упомянуть об этом в разговоре с кем-то, что, мол, едет в Елманово к бабушке. Да и догадаться было нетрудно – дело ведь на остановке автобуса происходило, – следователь наконец-то закончил протокол, – а маршрут автобуса известен.

– Но сюда в сторону базы автобус не поворачивает, – возразил Поливанов.

– Но проехать и тут можно, правда, это крюк солидный. Мальчику могли пообещать подбросить его попутно. И потом не забывайте – он ведь не так уж и давно в городе, до этого он все время с матерью жил, и откуда ему знать, какие тут дороги и как можно куда проехать. К тому же учтите возраст его – ему всего девятый год пошел. Так что если это был кто-то, кого он раньше знал, кому доверял, то сесть к такому человеку в машину он мог запросто.

– Рома, ты-то что все молчишь? – снова спросил Шапкина Поливанов. – Он вряд ли сюда пешком пришел, на машине его сюда умыкнули. Кто-то свой привез, с кем он ехать до Елманова не побоялся. Кто-то из соседей по дому, а?

– Мог и чужой, – буркнул Шапкин, – на крутой тачке. На крутой, завлекательной, от которой у мальчишек дух захватывает. Предложили прокатить на такой, сразу про все забыл – и про отца, и про автобус.

– Таких тачек крутых у нас в округе не так уж и много, – заметил Поливанов. – Вон у Николая Петровича, прокурора района, джип. Что, прямо с него проверку начнешь?

– Понадобится – начну. – Шапкин вернулся к осмотру тела с таким видом, словно считал все эти разговоры лишними. – Его притащили в этот чертов лес, голову, как орех, здесь разбили. Убийством следы заметали. А вот издеваться над ним, куражиться могли и в дороге начать – прямо в машине.

Глава 20

ХОР

Катя вернулась в «Дали» вечером. Отель встретил ее огнями, шумом и суетой. Двор заполонили туристические автобусы. Из них валом валили туристы. Слышались немецкая речь, смех. Шуршали по гравию чемоданы и баулы на колесиках, звонили сотовые. После Елмановского леса, после его угрюмой тишины, после той промоины под елью и кишевших в ней жуков-трупоедов это было уж слишком. Слишком для Кати. Она хотела отыскать в этом туристическом бардаке Ольгу Борщакову, предупредить ее, рассказать, но она не успела, перехваченная Анфисой, которая, как верный стойкий оловянный солдатик, вот уже сколько часов с тревогой и нетерпением ждала ее возвращения.

– Анфиса, я была в отделе, пыталась поговорить насчет рисунка, но стало известно, что мальчика нашли. Он убит, и я поехала вместе с опергруппой туда. – Катя без сил опустилась в кресло в холле.

– Что его нашли, мы знаем, примерно два часа назад Хохлову кто-то позвонил из городского ЧОПа, и он сразу к Ольге побежал докладывать. А потом радиостанция местная передала. – Анфиса замахала руками. – А я так и подумала, что ты, возможно, там. Кто его убил, Катя? Как же это случилось?

Катя поведала ей все, чему стала свидетельницей, опуская слишком уж натуралистические детали.

– Они предполагают, что это дело рук педофила, сумевшего похитить ребенка.

– Тут тоже все в один голос твердят, что это маньяк. Сдается мне, что и в городе все эти дни про это самое думали, только вслух не озвучивали до поры до времени. А теперь вот даже по радио объявили. Здесь после этого ужаса с рисунком вообще все на ушах. Ольга было Дашу к себе забрала, так поди ж ты – австрияки нагрянули. Она сказала мне, ей насчет них из фирмы туристической звонили, предупреждали – ну, принимающая сторона. А она после рисунка совершенно об этом звонке позабыла. А тут их принесло. Ну и сама видишь, что здесь творится сейчас.

И словно в подтверждение ее словам, из ресторана, где уже занимали столики шумные венцы, грянул хор: «Калинка-малинка моя, в саду ягода малинка…»

– Артисты местные калымят тут по вечерам, театр-то здешний на ремонте, и давненько уж. – Анфиса сжала губы. – Туристов развлекать надо, им плевать, что здесь сейчас и не до песен совсем. Бизнес чертов… Вон, вон Ольга, смотри!

В холле появилась Борщакова, с ней был Хохлов. Катя тут же встала и подошла к ней.

– Сына Уткина нашли, – Борщакова сообщила это так, словно это она приехала с места происшествия. – Нам звонили, весь город в шоке…

– Я говорила в отделе милиции по поводу рисунка, но потом пришло это известие, и все выехали на место происшествия. Но по крайней мере они уже в курсе.

– Я что-то плохо соображаю сегодня. – Ольга Борщакова покачала головой. – Моя девочка… этот нарисованный кошмар… и потом сразу сообщение, что нашли убитым этого беднягу. Я плохо соображаю, точнее, боюсь сообразить до конца. Катя… я могу вас так называть, да? Катенька, скажите, это что же… все это как-то может быть связано? Если это не злая шутка какого-то сумасшедшего, то… что же это – угроза, да? Угроза моему ребенку? Со стороны кого?

– Оля, успокойся, не надо, – тихо произнес Хохлов.

Катя отметила, что симпатяга-менеджер был со своей хозяйкой, годившейся ему в матери, уже прилюдно на «ты».

– По одной из версий, она уже проверяется, убийство сына учителя мог совершить педофил, – Катя весьма осторожно подбирала слова. – Насчет связи этого убийства и рисунка, полученного Дашей, Ольга, мы не будем пока гадать, ладно? Это пустое и вредное занятие – гадание.

– Педофил, значит. – Ольга покачала головой. – Педофилу я бы сердце вырвала собственными руками, Катя.

Она произнесла это громко и вместе с тем очень просто. Без всякого истерического надрыва, пафоса. Буднично, совсем как «в шестнадцатом номере надо сменить белье». А Кате вдруг померещился ТРАНСПАРАНТ – тот самый, о котором она слышала в дежурке. Транспарант, перегородивший центральную улицу: ВНИМАНИЕ! ВСЕМ, ВСЕМ, ВСЕМ! В ГОРОДЕ – ПЕДОФИЛ! Что ж, может, в этой публичной демонстрации были тогда не только отчаянье, месть, но и смысл? Особенно если учесть, что там указывался точный адрес и фамилия. И еще то, что после такой вот «широкой огласки» педофил сам себя вычеркнул из списков живых, самоликвидировался.

Из ресторана грянул хор: «Вот мчится тройка удалая вдоль по дороге столбовой, и колокольчик – дар Валдая…»

– Не могу, не могу, а надо, приехали вот, полный сбор, даже номеров свободных не осталось, – Ольга Борщакова страдальчески поморщилась. – Пахать самой нужно, как проклятой, никто за меня ничего здесь не сделает. Спасибо вам, Катя, большое.

– Пока не за что. Где ваша дочка?

– С бабушкой, то есть с моей тетей Марусей. Я потом поднимусь, уложу ее спать сама.

– Знаешь, эта самая Маруся Петровна как-то странно себя вести стала с девочкой, – шепнула Анфиса, когда они остались вдвоем. – Когда ты уехала, я с Дашей хотела поговорить. Но они – Ольга и бабка – они ее, знаешь, как наседки от коршуна от всех… ну это и понятно. Потом они тут засуетились, отрядили охранников во главе с этим красавчиком Игорьком Хохловым снова в детский городок. Надеялись, может, та девчонка там снова объявится… Слушай, Кать. – Анфиса приложила ладонь к губам, она всегда так делала, когда пыталась ухватить «за хвост» какую-то важную мысль. – Слушай… педофил – это ведь мужик, так? А в нашем случае с рисунком?… Взрослых-то не было. Была какая-то соплячка-недомерок.

– Они снова проверили площадку, и что? – спросила Катя.

– Ничего. Подружка Даши пришла, та, что утром там была, – Верочка, что ли, или Белочка… Они к ней с расспросами, даже сюда в холл ее привели. Она никакой девочки маленькой в кудряшках вообще на площадке не помнит. А Маруся Петровна… Кать, ты знаешь, она на вид еще не старая и вроде стильная довольно мадам, но с мозгами у нее что-то… ну, не знаю. Она в Дашу буквально вцепилась и все ее про эту девчонку спрашивала. Какая, мол, она из себя? Такого вот роста? Повыше, пониже? Лет пяти, не больше? Волосы светлые в кудряшках? А какие кудряшки? А бантики были в волосах? А глаза у нее какие? Не голубые ли? А как Даша ей сказала, что на той девочке было надето что-то розовое, то старуха вообще стала сама на себя не похожа. Я думала, с ней опять припадок сердечный приключится. Стала Дашу пытать, какая обувь была на той девчонке. Ты себе это представляешь? Обувь! Медленно так перечисляла: что, Дашенька, кроссовки на ней были? Нет? Сандалии? Может, что-то вроде ботиков? Ботиков с пуговкой? Какие, к черту, сейчас ботики? При чем тут вообще какие-то ботики, когда Даша толком не может даже эту малявку описать.

– Однако она хорошо запомнила слова этой девочки. И знаешь, мне тоже стало как-то не по себе от них. И вообще…

– Что вообще?

– Тут, в Двуреченске, помимо того, что произошло – убийство мальчика, его поиски, версия о педофиле, что-то еще… клубится.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Даже не знаю пока, чувство какое-то странное… Знаешь, я, когда сюда ехала, в поезде совершенно случайно услышала отрывок разговора про Двуреченск. И речь шла о какой-то старой истории, об убийстве, чуть ли не в сорок восьмом году тут произошедшем. Я все это, конечно, почти сразу же забыла. А вот сегодня мне это вдруг напомнили. Эксперт разговорился, когда мы в Елмановский лес ехали, где мальчика нашли убитым. Вроде все, что он рассказал, к тому, что случилось, никакого отношения не имело, не могло иметь, но тон у него был, словно… Ну, как будто он сам себя убеждал, что все это вздор…

– Кать, я что-то не врубаюсь.

– Я сама не врубаюсь, Анфиса. Ладно, забудем, у нас тут своих дел хватает. Так что с этой Марусей Петровной?

– Я же говорю: она в Дашку впилась как клещ со своими расспросами.

– По-моему, в этом нет ничего удивительного. Таинственную девочку надо отыскать как можно скорее, и для этого все средства годятся.

– Милиция обещала ее найти, да?

Катя рассказала Анфисе про встречу в отделе с Шапкиным.

– Мало у меня на него надежды, по виду, по ухваткам своим он самый настоящий Бармалей, – призналась она. – А теперь, после того, как они все сейчас поголовно займутся этим убийством, то и кого-то другого не сыщешь толком. Я об одном жалею, что оставила там у него рисунок. Все же это улика в случае чего.

– В случае чего? – испуганно ойкнула Анфиса.

Ее заглушил хор, пели «Полюшко-поле». Беззаботные венцы потягивали пиво, кто-то требовал у официанта «рюсски водка».

«Полюшко-поле…

Едут по полю герои…

И колокольчик – дар Валдая звенит уныло…»

Хор, составленный из артистов разоренного ремонтом театра, не охрип и не устал. Просто программа была исчерпана до конца. В зале играла «живая» музыка. Среди столиков кружились пары.

Ида Шилова спустилась в ресторан, и почти сразу же ее пригласили танцевать. Кавалер был не первой свежести – дряхленький, ледащий, однако еще взбрыкивающий старичок-турист с прокуренными седыми усами. Ида, окинувшая зал наметанным глазом, сразу отметила, что, увы, заграничные гости в общем и целом были люди пожилые.

Натанцевавшись и боясь довести старичка до инсульта от натуги, она вежливо распрощалась с ним и вернулась к своему столику. И тут к ней обратился Олег Ильич Зубалов, занимавший вместе с женой соседний столик. Жена его Марина Ивановна в этот самый момент тоже танцевала с каким-то пенсионером из Вены.

– Отлично выглядите в этом платье, Идочка, ваше здоровье, – Олег Ильич отсалютовал бокалом вина.

– Спасибо, вы очень любезны.

– И вы, красавица, сидите рядом со мной, и музыка приятная играет, и подруга жизни моя при деле – не скучает, – Олег Ильич усмехнулся, – а вечер что-то не того-с, а? Поганенький вечерок, несмотря на всю эту дискотеку. Вас, гляжу, Идочка, тоже особо не зажигает.

– Голова болит.

– Ну, в городишке-то сейчас вообще не до плясок. Траур сплошной. Слышали, чем все эти здешние поиски закончились?

– Слышала.

– И я слыхал. Ситуация… Убит школьник, несовершеннолетний. И, учитывая все сообщения, которыми сейчас телеканалы полны, про сексуальные домогательства, про изнасилования, про половые извращения, то и здесь тоже, скорее всего, причина убийства…

– Вы думаете?

– Дикость, конечно, все это, – Олег Ильич разговаривал с Идой и при этом все время косился в сторону жены, словно показывая: вот я тут сижу за столиком, разговариваю с очаровательной молодой женщиной, – уголовщина. Но если разобраться и взглянуть на это дело непредвзято, то этого могло бы и не быть.

– Чего могло не быть? – спросила Ида, прикуривая от зажигалки.

– Убийства. Гибели несовершеннолетнего. Вот сейчас во всех передачах трубят: там поймали негодяя, который насиловал и убивал малолеток. Тут поймали. Судили, приговорили. И везде жертвы – девочки, мальчики… Преступник пойман, сидит. А их-то уж не вернешь. А все почему? Потому что таким образом, таким вот жестоким способом эти люди… преступники пытаются обезопасить себя, пытаются скрыть свои деяния. Ну, а если предположить, что… им не надо было бы скрывать то, что они делают? Если бы закон и мораль в отношении их не были столь уж суровы и категоричны?

– Вы что, против того, чтобы судили извращенцев, педофилов? – спросила Ида.

– Я разве сказал, что против? Просто… честное слово, мне жаль детей. С ними же не только вступают в… интимные, так сказать, отношения, их же потом, бедняг, еще за это и жизни лишают – из страха перед разоблачением, перед наказанием. Вот как в здешнем случае.

– Откуда вы знаете, что тут произошло на самом деле?

– Я ничего такого не знаю, просто слышал разные толки среди персонала, да и в городе тоже. И вы, Ида, наверняка слышали. Мне жаль, что все заканчивается так страшно – кровью, смертью. В первую очередь для этих маленьких человечков – девочек… м-да… для девочек, для мальчиков. А ведь они могли бы жить. Влечение к несовершеннолетним – это, конечно, порок. Но есть ведь и другие пороки, худшие, правда? А человек вообще по натуре слаб. Ну даже если он поддался своей нездоровой страсти, даже если не сумел с собой совладать, посягнул на запретное, то… В конце концов, что сделано, то сделано. Секс – это всего лишь один из сильнейших биологических инстинктов. Так зачем же ставить одну из сторон, поддавшуюся этому инстинкту, в такое положение, что она после всего содеянного должна убить своего партнера, убить из страха, фактически из самозащиты?

– Олег Ильич, дорогой мой, вы за легализацию… всего такого? Чтобы за изнасилование детей не наказывали, не сажали?

– Ну, ну, ну, как эмоционально! Выпейте вина, я вам налью. Я просто размышляю вслух: если смягчим с этого конца, может, и на том конце все не будет заканчиваться так, как закончилось здесь в городе с этим бедным сынишкой учителя. И потом, Ида, это же проблема не одного десятилетия, не одного века даже, если хотите. Сейчас – да, это постыдное, грязное преступление. Педофилия… извращение… Но были ведь в истории человечества и иные времена, когда все это – любовь к этим маленьким грациозным созданиям – мальчикам, девочкам – заметьте, плотская, физическая любовь не только не считалась преступной, но будоражила умы, подстегивала воображение, воспевалась даже в поэзии, в стихах. Римский поэт Марциал писал: «Если бы кто ненароком взялся мою просьбу исполнить, вот бы какого, о, Флакк, мальчика я попросил. Очи пусть с звездами спорят…» Ну и так далее. А у Петрония в «Сатириконе» вообще прямым текстом: «Эй, соберем мальчиколюбцев изощренных! Все мчитесь сюда быстрой ногой, пяткой легкой…» Античная поэзия, античная мораль. Пласт великой греко-римской культуры, целый пласт, и все на эту щекотливую тему. Как же быть с этим наследием культурным – с Петронием, с Марциалом? А как быть с «Лолитой» Набокова? Ей же всего двенадцать лет, кажется, в начале книги? А какая слава у романа – мировая слава! Было бы этой маленькой потаскушке восемнадцать – никто, уверяю вас, и читать бы не стал. – Олег Ильич повернулся всем корпусом к Иде. Щеки его – наверное, от вина – порозовели. Крылья носа раздувались, трепетали. – Да и не всегда человек взрослый… мужчина, скажу я вам, в таких делах всю, абсолютно всю вину несет на своих плечах. Бывают случаи, когда они… эти… эти юные создания тоже должны разделить с ним это бремя.

– В чем же, по-вашему, виноваты дети?

– Они ни в чем таком не виноваты. Может быть, самую малость в том, что… нет, конечно же, нет… Или… – Олег Ильич смешался. – Хотите, я расскажу вам одну историю, которая произошла с одним моим знакомым? С соседом моим. У нас загородный дом с женой на Николиной Горе. Так вот он живет там же. Он в свое время занимал солидный пост в одном из министерств, потом работал в коммерческой организации, в общем, мужик дельный, умный, хороший семьянин.

Ида слушала. Пары танцевали.

– Им нужна была прислуга – домработница и садовник, и они таковых себе нашли через одну фирму. Откуда-то из Молдовы, что ли, или с Украины те были – славные, простые люди, работящие. А потом к ним на каникулы приехала их тринадцатилетняя дочка. И она… Он – мой сосед сам мне рассказывал чуть ли не со слезами на глазах – она… эта Лолита… эта маленькая шлюха, она совратила его. Спровоцировала, совратила, понимаете? А он – взрослый, не устоял. Поддался соблазну. Потому что невозможно было не поддаться. Слишком велико было искушение. Убийственное, насквозь пронзающее сочетание младенческой невинности, притворства и жадности – детской, животной жадности скорей все испытать, все попробовать, все познать. Она сама – эта девчонка – пришла к нему, когда он был один, сама забралась к нему в постель, заползла туда как червяк. Сама догола разделась. Нищая, попав в богатый, обеспеченный дом, она таким вот способом решила завоевать в нем себе место – через хозяина, который не смог выкинуть ее вон из своей спальни, который ее безумно… бесконечно захотел. Переспав с ней, он стал педофилом. А был вполне нормальный мужик, муж и отец, м-да… Был, и стал… В общем, эта история, рассказанная мне моим соседом по Николиной Горе, заставила меня поразмыслить над всем этим. И на многое мой взгляд поменялся. И думаю, что…

– Извините. – Ида, до этого спокойно сидевшая, курившая, рассматривающая иностранцев за соседними столиками, неожиданно резко поднялась.

– В чем дело? Вам неприятно? Я сболтнул что-то лишнее? Вы уходите?

– Простите меня, мне что-то… голова закружилась вдруг…

– Вам помочь?

– Нет, нет. Нет же, сидите! Я сама.

Глава 21

ГУБНАЯ ГАРМОНИКА

Зубаловское тревожное «Вам неприятно? Я сболтнул что-то лишнее?» уже достигло ее как бы издалека – сквозь музыку, сквозь электрический свет, сквозь гул голосов в зале ресторана. А начало было похоже на спазм: Ида ощутила, как что-то сжалось, сморщилось у нее в мозгу, словно туда ткнули шприцем и ввели яд. Это произошло, когда Зубалов произнес: «Слишком велико было искушение». Нет, даже раньше – на словах «Невозможно было не поддаться».

СЛИШКОМ ВЕЛИКО БЫЛО ИСКУШЕНИЕ…

ВЕЛИКО БЫЛО…

СЛИШКОМ…

Все обернулось тьмой. В ярко освещенном переполненном людьми зале ресторана все обернулось ночью, небытием. Но небытия, смерти она даже не успела испугаться: глазные яблоки как скальпель вспорол свет пламени.

Зубалов крикнул ей: «Вам помочь?» Она что-то пробормотала, не видя его, не различая практически ничего перед собой, потому что взор ее был застлан, как пеленой, ДРУГОЙ КАРТИНОЙ – такой яркой при свете огня… факела…

Факел был укреплен на высокой подставке. Пламя его потрескивало, отражалось в двух высоких, в человеческий рост, зеркалах, стоявших под углом друг к другу. Отраженный свет получался объемным и имел очень яркий оранжево-алый цвет. В пространстве между зеркалами и подставкой как бы образовался огненный отраженный поток. И в центре этого потока спиной к пламени, лицом к зеркалам стоял человек в военной форме.

Широкие плечи, портупея, погоны… Ида видела все это – гимнастерку, брюки-галифе, щегольские, до блеска начищенные сапоги. А потом увидела опилки на полу, бархатный барьер, увидела цирковую арену, посреди которой стояли зеркала и темный пустой зал.

Свет вычленял первый ряд сиденьев. Там были двое – тоже военные. Лица их тонули во мраке партера. Тускло блестели золотом форменные пуговицы на кителях – такую форму носили, кажется, после войны… кажется…

Кажется, там присутствовал кто-то еще – кроме этих троих, там был кто-то еще. Ида увидела его рядом с зеркалами: высокий, чуть сутулый брюнет в костюме – синем в полоску. На лицо его тоже падала тень.

Факел потрескивал, и еле слышный звук этот отдавался в тишине арены как гром. Внезапно человек в гимнастерке с портупеей пошатнулся, вытянул вперед руки и попытался коснуться поверхности зеркал.

– Нет. Не сметь!

Окрик из уст человека в костюме прозвучал как удар бича. Военный с трудом выпрямился. Он был словно пронизан насквозь отраженным светом пламени. Как будто багровые нити тянулись от факела сквозь него туда, в серебристую зеркальную глубину, наполненную огнем.

– Повернитесь ко мне лицом, – приказал человек в костюме.

Военный в гимнастерке медленно и неловко начал поворачиваться. Он двигался неуверенно, словно тело ему плохо повиновалось. Голова его была опущена, глаза закрыты, казалось, он стоя спал.