Хрустальная гробница Богини Володарская Ольга

Глава 1

Под маской

Проснувшись от всегдашнего кошмара, сполоснувшись и одевшись, Фемида спустилась в столовую. Она ожидала увидеть всех там, но длинный овальный стол, за которым вчера проходил обед, пустовал. Оказалось, что гости «Красной скалы» обосновались прямо в кухне, завтракая всухомятку. Несмотря на наличие плиты и микроволновки, никто не додумался сварганить яичницу или хотя бы сделать горячие бутерброды. Единственное, на что оказались способны, – так это сварить кофе. Его пили все, кроме Эвы, которая (Фемида знала это наверняка) употребляла только травяной чай. А поскольку в доме такого не оказалось, ей пришлось ограничиться соком. И обезжиренным йогуртом. Остальные наворачивали бутерброды, как потом выяснилось, порезанные Антоном, и наскоро покрошенным им же салатом из помидоров. Фемида не стала есть ни того, ни другого, она взяла из холодильника коробку молока, налила в стакан и, высыпав в него найденные на полке кукурузные хлопья, принялась за завтрак.

Пока ела, исподтишка наблюдала за Эвой. Она всегда делала это. Уже несколько лет она ловила каждое ее движение, каждый взгляд. Она научилась читать по ее красивому лицу, как по книжному листу. Сейчас, например, Эва была чем-то расстроена, но пыталась свое состояние скрыть и более того – перестать расстраиваться. Видно, то, что ее огорчало, не стоило никаких переживаний, но Эва все терзалась и терзалась по пустяку, изводя себя ненужными страданиями. Ноготь, что ли, сломала, бедняжка? Фемида глянула на ее руки. Нет, все акриловые ногти были одинаковой длины, значит, не из-за этого…

– А Пол что, с нами на натуру не едет? – спросила Эва у Ганди, старательно изобразив праздное любопытство. – Почему он еще не встал?

– Я тоже хотел бы это знать, – буркнул клипмейкер. – Я вчера ясно сказал – в восемь начинаем! К нему это тоже относится! А коль он позволяет себе игнорировать мои распоряжения, значит, мы без слуги-якута обойдемся! Шубу тебе кто угодно может подать. Хоть бы и Дуда!

– Может быть, Пол просто проспал? – проявила несвойственное ей понимание Эва. – Его просто надо разбудить.

– Ларифан уже стучала к нему, он не открывает. И дверь заперта…

Эта новость Эву обеспокоила так сильно, что она, забыв о правиле никогда не хмуриться, дабы избежать ранних морщин, свела брови и в волнении прошептала:

– Уж не случилось ли чего?

Ее состояние тут же передалось всем. До этого безмятежно жующие люди разом прекратили двигать челюстями и начали испуганно друг на друга посматривать. Назревающую панику предотвратил Антон, появившийся в кухне с двумя большими термосами.

– Ваш Пол полтора часа назад проснулся, перекусил и ушел, – сказал парень, водрузив трехлитровые емкости на стол и принявшись готовить кофе, чтобы их наполнить. – Взял сноуборд, спросил у меня, где можно покататься, выслушал и покинул дом.

– Он не собирался к восьми вернуться? – нахмурилась Эва.

– Судя по всему, нет. – Антон начал переливать приготовленный кофе в термосы. Делал он это сноровисто, видно, имел большую практику. – До так называемой трассы пешком тридцать минут ходьбы, я сказал ему об этом. Он попросил снегоход, я не дал, но он все равно пошел. Значит, не ограничивал себя во времени.

Ганди, услышав об этом, принялся витиевато ругаться, а Эва загрустила. Наблюдая за ее помрачневшим лицом, Фемида посмеивалась про себя. Вот ведь какие дела! Эва, похоже, втрескалась в этого Аполлона! Ирония судьбы! БОГИНЯ влюбилась в парня, носящего имя БОГА красоты и гармонии…

А впрочем, Фемида другого и не ждала! За те годы, что она исполняла роль Эвиной тени, она изучила ее вкусы, привычки, пристрастия и могла с уверенностью сказать: те мужчины, с которыми она встречалась и романы с которыми так активно освещались в прессе, нисколько ее не трогали. Они были ей под стать, только и всего! Она – БОГИНЯ, они полубоги! Талантливые, богатые, умные, роскошные – достойные быть рядом с САМОЙ ПРЕКРАСНОЙ ЖЕНЩИНОЙ НА СВЕТЕ, но не избранные ее сердцем. Фемиде всегда казалось, что Эве хотелось видеть рядом с собой кого попроще. Симпатичного, милого, своего в доску, с которым можно забыть о своем заоблачном статусе, о макияже по утрам, брильянтах по вечерам, о шелковом белье, диете, этикете. С которым можно быть собой – не очень умной, не очень красивой, совсем не аристократичной и далеко не сексапильной. Обычной! Как все… Бедняжка Эва так устала корчить из себя БОГИНЮ перед камерами, что делать это еще и дома ей просто не по силам. С Полом она могла бы себе это позволить. Парнишка прост, как сатиновые трусы, но чертовски привлекателен, обаятелен, сексуален, с таким ей будет легко и комфортно. Именно ей – простушке Эвелине, коей она до сих пор себя ощущает, а не роскошной Эве, в которую играет перед камерами и на публике…

– Время восемь, пора! – провозгласил Ганди, залпом допив кофе. – Все шнеле-шнеле в машину!

Поскольку некоторые еще не справились с завтраком, то «шнеле-шнеле» не получилось. Тут же покинули кухню только Эва да Фемида, остальные же продолжали доедать и допивать, лишь делая вид, что поторапливаются.

– Давайте, куры, клюйте быстрее, – прорычал Ганди. – Иначе почешете пешочком! Я вас ждать не буду, мне еще кучу подготовительной работы надо сделать!

Перспектива добираться до места съемок своим ходом никого не прельстила, поэтому все побросали недоеденные бутерброды и заспешили к выходу. К тому моменту, как они высыпали на улицу, Ганди уже успел угнездиться на сиденье и, включив свой ноутбук, погрузиться в просмотр отснятого материала. Эва тоже заняла свое место рядом с водительским, которое в тот момент пустовало. А вот Фемида не стала торопиться – приостановилась у дверей, делая вид, что стряхивает с сапога снег, а сама тем временем наблюдала за человеком, которому сегодня суждено умереть. Это занятие нравилось ей почти так же, как следить за Эвой. Смотришь на них, ничего не ведающих о своей участи, и смеешься про себя, представляя, как удивились бы эти люди, узнав, что их судьбы уже предопределены. И не Господом Богом, как они хотели бы думать, а Фемидой! Вот взять ту же Эву. Уж как она трясется над своим лицом, как изнуряет тело диетами, а все для того, чтобы сохранить молодость и в сорок лет выглядеть на двадцать пять. Одного она не знает – до сорока она не доживет. Пусть спасибо скажет за последние годы, которые Фемида ей, можно сказать, подарила! Но не по доброте душевной, а потому, что, помня о пословице «Месть – это блюдо, которое едят холодным», она остужала день за днем свою жгучую ненависть, ожидая, когда она превратится в ледяную ярость. И вот момент настал! Теперь Фемида готова откушать обещанного судьбой деликатесного кушанья…

Ее размышления были прерваны окликом Ганди:

– Роднуля, чего застыла? Забирайся!

Фемида бросила последний взгляд на свою жертву и послушно шагнула к машине.

Глава 2

Как стать Фемидой

(Продолжение)

Прошло два месяца с тех пор, как умер ее мальчик. За это время Аня смирилась с потерей, но боли внизу живота не позволяли до конца забыть о случившемся. А боли были страшными! Особенно в «критические дни», тогда она каталась по топчану, воя и рыча, а Ленчик давал ей спазган, укрывал одеялом (которое она тут же сбрасывала) и ласково гладил по голове. Он вообще стал гораздо душевнее к ней относиться. Почти не бил, редко насиловал, зато все больше беседовал с ней, интересно рассказывая о школьных делах. Иной раз он приносил Ане книжку, и они вместе читали. Еще Ленчик позволил ей рисовать. Дал альбом, карандаши, ластик. Когда увидел, как здорово у нее получаются портреты, раздобыл где-то отличные краски и подарил их Ане.

Еще через два месяца Ленчик разрешил Ане иметь зеркало, расческу, зубной порошок и даже тюбик губной помады. Помада была ужасного морковного оттенка, дурно пахла и моментально съедалась, но девушка и ей была рада. Но больше она радовалась книгам (ими Ленчик снабжал ее регулярно), своему альбому для рисования и вязальному крючку. Да, ей презентовали пластмассовый (чтобы не поранила Ленчика!) крючок и тонкие (дабы не удумала на них повеситься) полушерстяные нитки. А в придачу к этому журнал «Рукоделие», чтоб Аня научилась вязать.

И она научилась! По рисункам и описаниям смогла разобраться в хитрой науке рукоделия. И теперь на ее столике красовалась прекрасная салфетка, на стене пестрый маленький коврик, а на подушке – узорчатая накидушка. Вечерами обычно она тем и занималась, что вязала. А Ленчик, примостившись на облюбованный много месяцев назад порожек, читал ей вслух свой любимый роман «Война и мир». Если бы кто увидел эту пару со стороны, мог бы принять их за супругов, мирно коротавших вечерок, и лишь одно не вязалось с вполне благополучной картиной – цепь на шее предполагаемой жены да, может быть, сам «семейный очаг», убогий, безоконный, мрачный и душный…

В эти месяцы Аня была если не счастлива, то вполне довольна жизнью. И Ленчик ей уже не казался таким уж монстром. Она даже начала его жалеть, списывая его неконтролируемые приступы ярости на издержки воспитания (он рос в доме деспотичной бабушки, которая порола его по поводу и без), а извращенные сексуальные наклонности на плохую возбудимость и слабое здоровье (в свои сорок он был почти импотентом, и, чтобы расшевелить его естество, требовалось нечто большее, чем обычные ласки)! Если бы так дальше пошло, Аня, чего доброго, привязалась бы к нему, но в самой середине лета Ленчика как подменили. Целую неделю он ходил мрачнее тучи, срываясь на Ане по пустякам. Он отчитывал ее за любую провинность, неизменно наказывал за оброненную крошку. И читать он ей перестал. И смешные истории рассказывать, а если и заводил разговор о чем-то, то только об Аниных недостатках. Не понимая, чем вызвана такая перемена в его поведении, она изводила себя переживаниями, страшась того, что просто-напросто ему надоела, и теперь Ленчик решает, как от нее избавиться. Думать об этом было страшно, а не думать она не могла. Поэтому умирала от страха перед неизвестным, но спросить Ленчика, права ли она в своих подозрениях, не решалась. Вот и мучилась!

Когда мучения стали мешать спать, а от вечных душевных терзаний появились боли в груди, Аня решилась на разговор.

– Что с вами? – спросила она Ленчика в тот момент, когда он, отхлестав ее по щекам за пролитую воду, собрался уходить к себе. – Вы какой-то странный эти дни…

– Отстань, – грубо отрезал он.

– Может быть, у вас что-то случилось? Неприятности на работе или…

Он так на нее зыркнул, что Аня тут же замолкла. Минуту, а то и больше Ленчик сверлил ее глазами, затем брезгливо сморщился и процедил:

– Какая же ты все-таки уродина. Смотреть противно.

Услышать такое Аня никак не ожидала, так как уродиной она никогда не была. Скорее напротив, имела очень привлекательную внешность. Конечно, многие месяцы заточения, страшные роды, смерть сына, болезнь, издевательства, плохое питание, отсутствие свежего воздуха сделали свое дело – она подурнела, но не настолько, чтоб на нее стало противно смотреть. Тем более в последнее время, когда у нее появилась возможность чистить зубы и мыть голову. Она перестала выглядеть как бомжиха, превратившись в нормальную девушку.

– Я могу еще раз помыть голову, – робко предложила Аня. – И волосы уложить, как вы любите, в «девятый вал».

– Разве это поможет? – скривился он. – Ты посмотри на себя! Полголовы черная, другая белая. Отвратительно!

Да, тут Ленчик не соврал. У Ани действительно волосы были двухцветными: светлыми на концах и темно-русыми у корней (корней отросло сантиметров пятнадцать). Как все провинциальные красотки, Аня обесцвечивала свои локоны, но в заточении у нее не было возможности подкрасить их, и не ее в этом вина!

– Если вы купите мне краску, я приведу волосы в порядок, – сказала Аня, проглотив обиду.

– Высветлишь свои патлы, как все местные шлюшки? У вас, я знаю, это модно.

– Могу и в темный покраситься. Каштан или спелую вишню. Мне идут эти оттенки.

– Ей идут, – передразнил он. – Что бы понимала! – Настроение Ленчика портилось все больше, взгляд тяжелел, и Аня с нарастающим ужасом думала о том, что не видела его таким уже четыре с лишним месяца. – И вообще, что ни делай, все равно останешься деревенской кошелкой с гнилыми зубами и дряблым задом.

– Зубы мне просто надо полечить, я не была у стоматолога год, а зад одряб от лежания. Я же практически не двигаюсь…

– Так двигайся! – ни с того ни с сего заорал он. – Делай гимнастику! Пресс качай, отжимайся, ноги поднимай. А то у тебя все висит, как у бабки старой… – Ленчик вскочил, стукнувшись затылком о притолоку и не заметив этого, залез в задний карман своих джинсов и достал из него сложенный вчетверо глянцевый лист. – Вот! – воскликнул он, протянув его Ане. – Вот как должна выглядеть настоящая женщина! Смотри и учись!

Аня приняла из его рук лист. Развернула. Это была страница, вырванная из какого-то дорогого журнала, на которой, рекламируя диковинную бижутерию, красовалась сногсшибательная брюнетка. Смуглая, скуластая, чернобровая, с дикими желтыми глазами, чувственным ртом, она действительно выглядела роскошно… Но на то она и модель, чтобы так выглядеть! К ее услугам целый выводок стилистов, визажистов, а также тренер, диетолог, массажист. Она много гуляет, хорошо питается, занимается спортом, посещает солярий, бассейн, салон красоты, а не сидит в чертовом гробу без свежего воздуха и возможности распрямиться, не жрет одну картошку с луком, не моет голову шампунем «Береста» и, уж конечно, не получает по роже кулаком, а по спине ремнем… И вот если б Аню и эту журнальную куклу поменять местами, посмотрели бы еще, кто краше!

– Не женщина – БОГИНЯ, – прошептал Ленчик, впившись взглядом в портрет. – Какие глаза, какой рот… А волосы…

Еще не до конца поняв, что Ленчик всерьез увлекся журнальной барышней, Аня небрежно бросила:

– Да это, наверное, парик!

Реакцией на ее реплику был сильный удар по лицу.

– Не смей так говорить! – прорычал Ленчик и треснул Аню еще раз, уже по уху. – Ты мизинца ее не стоишь. Ни одна из вас не стоит… – Он расправил фото такими чувственными движениями, словно не бумагу гладил, а ласкал изображенную на ней женщину. – Я бы все отдал, чтобы обладать такой… Но это невозможно… – Ленчик прикусил своими кроличьими зубами нижнюю губу, а когда на ней выступила кровь, слизнул ее и повторил: – Не-воз-мож-но!

Немного придя в себя после ударов (в ухе до сих пор шумело, но она перестала обращать внимание на такие мелочи), Аня поинтересовалась:

– Вы знаете, кто эта девушка?

– Ее зовут Эва.

– Она модель или актриса?

– Актрисы все шлюхи, – скривил все еще кровоточащую губу Ленчик. – Как и модели. Эва ни то, ни другое. Она БОГИНЯ!

Ане так и хотелось сказать, что БОГИНИ не снимаются для журналов, а вот модели и актрисы – да, но она промолчала. А вот Ленчик все никак не мог выговориться:

– Я не представлял, что есть такие женщины на свете. Просто красивых море. В каждом журнале, в каждом голливудском фильме. На конкурсах красоты их вообще пачки! Но они все такие… такие… как манекены в магазинах. Идеальные пропорции и пустые нарисованные глаза! Есть другие, с огнем и живостью, но шлюхи! Видно сразу! А Эва… Она другая… Спустившаяся с небес на землю БОГИНЯ!

Аня покосилась на портрет «богини» и ничего такого уж неземного в лице девушки не увидела. Красивая, тут не поспоришь. Сексуальная. Ухоженная. Но ничем особо не отличающаяся от таких же, как она, моделей с обложки. У этой разве что взгляд более загадочный да формы попышнее. Другие худые, как щепки, а эта в теле…

Пока Аня размышляла над этим, Ленчик шагнул к стене у изголовья ее топчана, приложил к ней портрет Эвы, полюбовался на него, после чего достал из кармана скотч (он всегда таскал его с собой на случай, если понадобится заклеить Ане рот) и прилепил им журнальный лист с изображением своей богини. После развернулся и, не глянув на свою пленницу, вышел. Фонарь он забрал с собой. Так впервые за четыре месяца Аня осталась в кромешной тьме.

* * *

Неделю Ленчик с Аней не разговаривал. И книг ей не читал. Есть носил через день, а когда она попросила у него кусок мыла (прежний кончился), Ленчик плюнул ей в лицо. А потом еще побил. И заставил ублажить его мерзким способом. А пока Аня делала это, он не отрывал взгляда от портрета Эвы, бормоча что-то непристойно-любовное…

Еще через неделю Ленчик избил Аню так, что она не могла встать с топчана целые сутки. Во время экзекуции он тоже смотрел на Эву. Как будто приносил Аню ей в жертву.

Спустя еще три дня он притащил два новых Эвиных портрета. Повесил их рядом со старым и весь вечер со своего «иконостаса» глаз не спускал. А утром заявился к Ане с пакетом, в котором лежала краска для волос цвета «вороново крыло», лак, темная тональная основа, персиковые румяна, тушь и перламутровая помада – за всем этим Ленчик съездил в районный центр, так как в поселковом магазинчике делать такие покупки опасался. Вся косметика была не очень хорошего качества, дешевая, зато тщательно подобранная (именно такими оттенками пользовалась Эва). Напрашивалась мысль, что Ленчик выбирал ее, сверяясь с очередной фотографией своей богини. Кроме этого, он приобрел кусок блестящей ткани, туфли на шпильке, кружевное белье и чулки. Из материала Ане надлежало сшить платье на тонких бретелях (в таком Эва позировала для рекламы шоколада на фото номер два), а в исподнее облачиться сразу после того, как волосы и лицо будут покрашены надлежащим образом. Еще Ленчик повелел Ане подрезать лохмы и выстричь челку. Но, вспомнив об осторожности, сказал, что сделает это сам. После этого он отправился за теплой водой, шампунем, ножницами, а Аня начала разводить краску.

* * *

Спустя два с половиной часа Аня предстала перед Ленчиком преображенной. Изменив цвет волос, обзаведясь челкой, смуглой кожей, бровями вразлет, сочными губами, сменив свое тряпье на красивое белье и чулки, она перестала быть на себя похожей. Однако и не стала походить на Эву. Эрзац. Дешевая копия. Китайская подделка «под фирму €» …

Поняв это, Аня с ужасом ждала смертного приговора (в лучшем случае – в переносном смысле, в худшем – в прямом), но Ленчик, как ни странно, остался результатом доволен. Осмотрев новоявленную «богиню» со всех сторон, он велел ей лечь на топчан и принять соблазнительную позу – точно такую, как на фото номер три. И стоило только Ане расположиться, как Ленчик накинулся на нее с такой страстью, какую он не демонстрировал, пожалуй, никогда. И кончил непривычно быстро, но потом долго муслякал Анино тело, бормоча, как в бреду: «Моя Эва, моя богиня…»

С того дня Аня перестала существовать, уступив место на продавленном топчане Эве. Именно ее хотел видеть в своем доме Ленчик, с ней хотел разговаривать, ужинать, заниматься сексом. Он и обращаться к Ане стал не иначе как Эва…

«Эва, не хочешь принять ванну?»

«Эва, тебе понравились духи, что я купил для тебя?»

«Эва, смени это платье на другое, то, что ты надевала, снимаясь для рекламы новых „Жигулей“… А потом ляг так, чтобы мне видно было твои трусики…»

«Эва, не поцелуешь ли меня сюда? И сюда… Ниже, ниже, моя богиня…»

Поначалу Аня радовалась такому положению дел, ибо к Эве Ленчик относился все же лучше, чем к Ане, но со временем роль ей стала даваться все труднее. Во-первых, постоянно приходилось следить за мимикой, движениями (поворачивать голову, поводить плечами, хмуриться она должна была в точности как оригинал), носить синтетическое белье, от которого чесалось тело, краситься, желательно не раскрывать рта (стоило ей сделать это, как становился виден гнилой передний зуб), а если раскрывать, то только для того, чтобы сказать, как она, Эва, его любит, как она благодарна ему за заботу и ласку. И как хорош Ленчик в постели! Ну просто лучше не бывает… Это во-первых, а во-вторых, Ане казалось, что еще несколько месяцев такой жизни, и она просто сойдет с ума. Ее и так не покидало чувство, что за то время, что она живет под личиной Эвы, в ней все меньше и меньше ее самой. Словно ее вытесняют из собственного тела! Но то нечто, что готово поселиться в нем, в этом теле, совсем не Эва, а мерзкое, злобное, мстительное, готовое к подлости существо, ненавидящее всех без исключения. Ненавидящее только за то, что им хорошо, когда ей так плохо…

…Где-то в начале зимы Ленчик притащил в каморку бутылку шампанского и красиво перевязанный сверток, чем крайне удивил Аню. За неполные два года заточения она не сделала ни глотка спиртного. Ленчик не давал ей даже пива. Дважды приносил сок, но и его выпивал почти в одиночку, наливая пленнице лишь стакан. А уж о подарках, перевязанных ленточкой, говорить вообще не приходилось. То немногое, что Ленчик ей (не ей, конечно, а Эве) преподносил, было просто завернуто в пакет. Обычно это были всякие мелочи: косметические средства, вульгарное белье, лоскут ткани, из которого надлежит пошить очередное сногсшибательное одеяние. А тут – весьма внушительный сверток, размером с обувную коробку. Да еще с бантом! И шампанское! А главное, за что? В последний месяц Ленчик Аней был сильно недоволен. Она все меньше и меньше напоминала ему Эву и совершенно не возбуждала. Из-за этого Ленчик злился и бил девушку чаще, чем раньше. А так как с синяками и кровоподтеками Аня отличалась от оригинала еще сильнее, то он просто сатанел…

Но в этот день он был непривычно весел.

– Здравствуй, моя богиня! – поприветствовал он Аню, впервые за последние недели назвав ее «моей богиней». – Смотри, что я принес по случаю праздника!

Несмотря на то что в числах и днях недели Аня за время заточения перестала ориентироваться, она примерно знала, что сейчас либо конец ноября, либо начало декабря, а никаких праздников в этом временном отрезке припомнить не могла. Тем более Ленчик не поздравлял ее даже с Новым годом. Тогда чего сейчас решил?

На немой вопрос Ани (передний зуб обломился, и теперь ей запрещалось раскрывать рот под страхом порки) Ленчик ответил:

– У нас с тобой сегодня своеобразный юбилей. – Он зажал бутылку между колен и начал сдирать с нее фольгу. – Пять месяцев нашего знакомства! Помнишь, как ты пришла ко мне и попросила не выгонять тебя? Ты сказала, что мечтала обо мне всю жизнь и что хочешь жить со мной в радости и горе…

Аня кивнула головой. По правилам игры она должна была соглашаться со всеми бредовыми заявлениями Ленчика. Особенно касающимися Эвы!

– Ты прости меня, если я бываю груб с тобой, – продолжил он с милой улыбкой. – Знаю, у меня сложный характер, но ведь ты все равно меня любишь?

Хлопнув наштукатуренными ресницами, Аня приподняла уголки губ. Это означало – да, люблю!

– Тогда давай выпьем за это! – Радостный Ленчик сорвал с крышки металлическую сетку, направил горлышко бутылки в потолок. – За любовь! И за долгие-долгие годы счастья! – Пробка выстрелила. Шампанское пенной струей выплеснулось из горлышка. По каморке разнесся запах не игристого вина, а перебродивших дрожжей. По полу растеклось пятно. Но Ленчик ликовал: – Подставляй стакан, богиня! Сегодня мы будем пить и веселиться!

Аня подвинула свой стакан к краю стола. Ленчик наполнил его. Подал Ане. Налил себе в пластиковую емкость (у нее он ел и пил только из одноразовой посуды) и, чокнувшись с «богиней», осушил ее до дна. Аня же пила мелкими глотками, стараясь продлить удовольствие – хотя шампанское и было ужасного качества, оно ей казалось божественным нектаром. Отвыкшая от сладкого, холодного, пенного, она наслаждалась этим газированным напитком, вспоминая, как пила его на последний Новый год дома и фыркала, называя кислятиной…

– Ну хватит, присосалась, – буркнул Ленчик и отобрал у нее ополовиненный стакан. – Потом допьешь… Сейчас подарок!

Он схватил сверток с бантом и, пропев «Та-та-а-а-а!», сорвал с него обертку. Под ней оказалась коробка с изображением фотоаппарата и надписью «ЗЕНИТ».

– Ну как тебе сюрприз? – сияя, воскликнул Ленчик.

– Это фотоаппарат? – уточнила Аня.

– Конечно. Отличный, между прочим… – Он вытряхнул аппарат из коробки. – Со вспышкой! Не новый, конечно, но в хорошем состоянии. У нас фотокружок в школе закрылся, вот аппаратуру распродают. Я купил. Теперь могу не только снимать, но и печатать…

Вопрос о том, кого он собирается снимать, Аня задать не успела, поскольку Ленчик на него ответил без всяких просьб:

– Я знаю, ты скучаешь по своей работе… Тебе нравится позировать. Но из-за меня ты вынуждена отказываться от этого. – Он снял крышку с объектива, вскинул фотоаппарат. – Теперь я буду снимать тебя. Я стану твоим единственным фотографом. Вместо И-Кея! – Ленчик опустил «Зенит» и, впившись глазами в «иконостас», выдохнул: – А фотографии мы повесим на стену рядом с остальными… Вот увидишь, мои будут не хуже, чем его! Только надо сюда электричество протянуть, чтобы света побольше было, да и розетка мне нужна для вспышки… – Он припал на колено, нацелил объектив на Аню. – А сейчас давай просто порепетируем! Без пленки… – Голос Ленчика стал строже, им он наставительно проговорил: – Но ты все равно должна стараться. Как будто ты в настоящей студии, а твои снимки напечатает «Космополитен». Давай ложись и принимай эротичную позу. Я знаю, ты это умеешь…

Опустившись на топчан, Аня неуклюже пристроила на нем свое тело, изо всех сил стараясь выглядеть эротично. Получалось у нее плохо. Бедра не так изгибались, руки походили на плети, ноги на палки, а стоило ей запрокинуть и слегка повернуть голову (Эва на многих снимках была запечатлена в такой позе), как Ленчик обозвал ее дикой уткой, изготовившейся почесать у себя под хвостом. Короче, измучились они оба. Но после нескольких неудачных дублей и такого же количества тумаков нужная поза была принята. Выкрикнув: «Замри!», Ленчик нажал на кнопку.

* * *

Первые фотографии Ленчик напечатал спустя две с половиной недели. Они оказались ужасными – размытыми, блеклыми, неконтрастными. К тому же Ленчик плохо их промыл, и на поверхности снимков красовались белесые разводы. Но ужасало не столько качество, сколько запечатленная на фотографиях Аня. Она выглядела просто кошмарно! Угловатая, худющая, изможденная, по-идиотски разодетая и накрашенная, к тому же испуганная, зажатая и какая-то жалкая. Глядя на эти снимки, Аня не верила, что пародия на женщину, что таращится в объектив своими наштукатуренными глазами, это она – юная девушка с некогда привлекательной внешностью. Раньше она считалась весьма фотогеничной. Ее частенько снимали для школьных стенгазет. Да и на классных фото она всегда получалась что надо, а тут… Словно набальзамированный мертвец, подготовленный гримером похоронного бюро к панихиде!

Аня и не предполагала, что так подурнела. Конечно, глядя в зеркало, она отмечала, что кожа у нее чересчур бледная, землистого оттенка, щеки впалые, под глазами синяки, а от носа к губам тянутся две скорбные складки, грозящие через несколько лет перерасти в глубокие морщины. Но Аня и думать не думала, что в свои неполные двадцать выглядит на полные пятьдесят. И не очень верила в то, что зеркало говорит правду. Считала – лжет, попавшись на удочку ужасного освещения… Оказалось, нисколько не приврало, все как есть отобразило: и болезненную худобу лица, и землистость кожи, и синеву подглазий, не закрашиваемую даже тональным кремом…

Справившись с первым разочарованием от просмотра фото, Аня начала разглядывать их более придирчиво, и тут на нее накатила волна паники. То, что она из симпатичной девчушки превратилась в уродливую развалину, – это ерунда, а то, что она совершенно (то есть абсолютно!) не похожа на Эву, – настоящая беда! В реальности она хоть отдаленно ее напоминала. Благодаря все тому же скудному освещению. Приняв нужную позу, нарисовав брови, губы, глаза, Аня поворачивала лампу так, чтобы ее лицо было наполовину спрятано в тени, и тогда между ней и Эвой появлялось легкое сходство…

Очень легкое!

Но Ленчику было его достаточно, чтобы представить, что рядом с ним, перед ним, под ним его БОГИНЯ! А если учесть, что у него было не стопроцентное зрение, а конкретнее, небольшая близорукость, из-за которой он видел людей через легкий туман, то увериться в своей иллюзии ему не составляло труда.

Именно поэтому он так любил смотреть на Аню с расстояния двух шагов. Когда же подходил вплотную и несоответствие копии и оригинала било в глаза, он опускал веки и давал волю своему воображению…

Теперь же благодаря беспощадному объективу «Зенита» все встало на свои места. Аня – не Эва. Аня даже не двойник Эвы. А какое-то жалкое подобие. Карикатура. Очень злая карикатура…

И Ленчик это видел!

– Уродина, – прошипел он, швырнув фотокарточки Ане в лицо. – Ты все испортила! Тварь…

– Я не нарочно, – едва слышно выдохнула она, осипнув от страха. – Я старалась… Честное слово! Но я не она. Я не могу так…

– Ты ничего не можешь! Ты бесполезное отродье… Только жрешь и спишь! Жрешь и спишь! Я же велел тебе заниматься. За фигурой следить. А ты?

– Я пытаюсь, но здесь мало места.

– Может, я должен тебе тут тренажерный зал обустроить?

– Нет, но если бы помещение было больше…

Она не договорила, потому что Ленчик заставил ее замолчать ударом кулака. Аня охнула и повалилась на топчан, внутренне сжимаясь от предчувствия очередного тычка. Он не заставил себя ждать – Ленчик врезал ей ногой в плечо. Затем стащил на пол и начал пинать. Методично, прицельно, не спеша. Стараясь не попадать по лицу. Ленчик все еще надеялся сделать из Ани Эву. И получить хотя бы несколько достойных фотографий… Достойных в смысле сходства, а не содержания, так как Ленчик давно мечтал иметь снимок обнаженной Эвы…

И все бы отдал за порнографический!

* * *

Эва из Ани не получалась – хоть тресни! Не помогали ни изнурительные упражнения, ни новая косметика, ни тем более ежедневные побои. Ленчик злился, как никогда, но от своей затеи не отказывался. Каждый вечер он спускался в каморку с фотоаппаратом и снимал, снимал, требуя от Ани полного послушания…

И Аня слушалась. Ложилась так, как велели, оголяла грудь, раздвигала ноги…

Впоследствии полупорнографические снимки, которые получались, Ленчик демонстрировал Ане, и она умирала от стыда и отвращения… И к Ленчику, и к себе, и ко всему миру, что придумал такую пакость, как скабрезные фотографии!

Через полтора месяца Ленчик вручил Ане фаллоимитатор (он выписал его по почте) и приказал поиграть с ним на камеру. Когда она отказалась, «маэстро» побил ее презентом, ловко орудуя им, как дубинкой, после чего Аня сделала все, что ей велели. Те снимки Ленчик оценил. Он повесил парочку рядом с новыми портретами БОГИНИ – теперь половина стены была ими заклеена, – закрыв глаза на то, что Аня по-прежнему мало походила на Эву. Правда, в скором времени снял: то ли в кои веки Аню пожалел, то ли, что наиболее вероятно, решил не осквернять свой «иконостас» подобными «шедеврами». Но снимать не перестал. Увлекся процессом до такой степени, что не пропускал ни дня. Спускался к Ане в каморку каждый вечер, нацеливал фотоаппарат и щелкал, щелкал кнопкой, как оружейным курком…

Потом уносился печатать фотографии, а возвращался всегда с эрекцией, но такой вялой и быстропроходящей, что Ане по часу приходилось трудиться, чтоб он хоть какое удовольствие получил. И все то время, что она, борясь с тошнотой и желанием откусить «проклятый стручок», ублажала своего мучителя, за ней, щурясь и загадочно сверкая глазами, со стен наблюдала Эва. Аня затылком чувствовала ее взгляд и, хотя прекрасно понимала, что ей это всего лишь кажется, не могла отделаться от холодка в позвоночнике и стойкого желания обернуться, дабы убедиться в нелепости своих страхов. Порой Ане казалось, что в те моменты, когда ей особенно плохо, Эва оживает, чтобы понаблюдать за ней и насладиться ее мучениями…

…Однажды ночью Аня проснулась от странного ощущения. Ей показалось, что на нее кто-то смотрит. Она испугалась, что это крыса (в прошлой жизни они с сестрой частенько оказывались объектом слежки грызунов, вылезающих по ночам из своих нор), которых Аня до смерти боялась, и включила свет.

Никаких животных в каморке не оказалось. Ни крыс, ни мышей, ни даже тараканов, которые, по сути, к животным не относились. Аня в помещении была одна… Если не считать Эвы, что привычно пялилась на нее с десятков фотографий. Пялилась и самонадеянно улыбалась, ощущая свое превосходство. А во взгляде такое пренебрежение! Такая издевка…

Именно он, этот взгляд, разбудил Аню.

Теперь Эва подглядывает за ней и по ночам!

Охваченая каким-то мистическим ужасом, Аня подползла к одной фотографии, приблизив лицо вплотную к стене, вгляделась в нее… На фоне мертвого глянца глаза Эвы жили своей жизнью! Как будто принадлежали человеку из плоти и крови, а не фотографическому изображению этого человека. Они прожигали Анину кожу, проникали в самое сердце и рвали, рвали его на части.

В диком страхе Аня отпрянула – на мгновение ей показалось, что сердце уже готово разлететься на тысячи осколков, повинуясь воле ведьминых глаз, – зажмурилась, сжалась в комок, стараясь успокоиться. Но у нее ничего не получалось. Взгляд проникал даже через опущенные веки и прожигал насквозь. Не в силах больше терпеть эту муку, Аня вскочила, схватила самую большую фотографию за край и рванула ее. Отодрав от стены, начала комкать. Красивая глянцевая картинка податливо смялась в ее руке, превратившись в маленький шарик, похожий на теннисный. Аня пульнула его в миску для экскрементов и принялась сдирать со стены другую фотографию. За ней еще одну, и еще…

Через каких-то пару минут целым остался лишь один Эвин портрет – другие плавали в луже мочи! – тот самый, у изножья кровати, что появился здесь первым. Аня ринулась к нему, намереваясь содрать, но цепь, которую Ленчик за какие-то ее грехи укоротил, ее задержала, не позволяя податься вперед больше чем на тридцать сантиметров. А этого было недостаточно, чтобы достать до портрета. Пальцы Ани только колебали воздух вблизи стены и не касались ее даже обломанными ногтями. Тогда она вытянула ногу и попробовала сорвать картинку ступней, но утратившие силу мышцы плохо повиновались, и ни одна попытка не увенчалась успехом. Не желая сдаваться, Аня швырнула в картинку стаканом. Тот врезался в стену, но тут же отскочил, не принеся никакого вреда портрету, и откатился в угол. В бессильной ярости Аня начала плевать в Эвино лицо. Но ее плевки почему-то не долетали до цели! Тогда Аня, как взбесившаяся цепная собака, начала биться на своей привязи, кидаться вперед, рычать, сипеть, выть от боли и бессилия. Она хотела во что бы то ни стало добраться до своего врага! И вцепиться ему в глотку…

Но крепкая цепь не давала! Все сильнее впиваясь в шею, она раздирала кожу. Через минуту кровь залила всю Анину грудь, но она не замечала этого – перед глазами стояла красная пелена. Спадать она начала только тогда, когда нестерпимая боль вернула девушку к действительности. Ощутив ее, Аня замерла, с ужасом осознав, что с собой сотворила, но долго мучиться раскаянием ей не пришлось – спустя несколько секунд новый приступ боли накрыл ее, и Аня отключилась.

Сколько она пробыла без сознания, неизвестно. Но когда очнулась, первое, что увидела, это Ленчика. Он стоял согнувшись в самом центре каморки и с каким-то потерянным видом смотрел на покрытую мелкими клочками и кусками скотча стену, еще вчера бывшую «иконостасом». Казалось, он не верил своим глазам. Но когда его взгляд упал на миску-туалет, в которой вперемешку с фекалиями валялись обрывки портретов, Ленчик понял – зрение его не обмануло!

– Ты что наделала? – пискнул он. В голосе не было ни угрозы, ни злости, одно сожаление. – Как ты смогла? Зачем? – Он поднял не долетевший до миски шарик, развернул его, разгладил на коленке. – Это же вандализм…

Аня не знала, что сказать. Да и говорить она, по сути, не могла – горло распухло так, что и дышать было больно.

– Что она тебе сделала? – Он поднял на Аню увлажнившиеся глаза (впервые она увидела в них слезы), впился ими в ее лицо и часто-часто задышал. – Как ты могла, тва-а-а-арь? – перешел на дикий крик Ленчик. – Сука! Су-у-у-ука! – Он подлетел к ней, намотал цепь на кулак и дернул со всей силы. – Задушу гадину!

Из Аниного горла вырвался хрип. Поутихшая боль накатила с новой силой. Раны вскрылись. На грудь вновь потекла кровь. Но Ленчик не обратил на это внимания – дернул еще раз. Ане показалось, что шея у нее разорвалась, как гнилая нитка, и голова сейчас упадет на пол. Мысль эта показалась ей спасительной, ибо без головы она жить не сможет, а умереть ей сейчас хотелось больше, чем когда бы то ни было, но шея оказалась целой, только кожа на ней сильно пострадала. Поняв это, Аня заскулила: «Простите меня!» – и попыталась поцеловать Ленчику руку, но он отдернул ее, словно боясь заразиться, толкнул Аню на кровать и, размотав свободный конец цепи, обрушил его на ее спину…

Бил он ее долго. Пока не устал. Но и когда устал, все равно бил. Через силу. Поднимая цепь двумя руками, как кувалду, и опуская на превратившуюся в кровавое месиво спину. Когда ему стало ясно, что боли Аня уже не чувствует, примотал цепь обратно и ушел, ни разу не оглянувшись на истекающую кровью девушку…

Вернулся Ленчик спустя несколько дней. К тому времени Аня чуть не сошла с ума от боли, едва не умерла от голода и почти задохнулась от вони – несколько раз она оправилась прямо на матрас, так как до миски ей не удалось дотянуться. Но Ленчик, увидев это безобразие, никак не прореагировал. Не поругал, не побил. Он вообще на Аню не обратил внимания, словно ее и не было. Вошел, поставил на стол буханку хлеба и пластиковую бутылку с водой, вместо миски в угол водрузил старое эмалированное ведро, швырнул рядом исписанную тетрадь (по русскому языку какого-то ученика седьмого класса…), выкрутил лампочку и ушел, не проронив ни слова.

Тогда Аня этому даже порадовалась. Подумала: как хорошо, что ее не тронули да еще поесть дали. Только спустя несколько дней она поняла – в ее жизни начался новый этап, и этап этот в сто раз хуже, чем все предыдущие.

* * *

Хлеб Аня съела за день. Воду истратила за полтора – не столько пила, сколько пыталась вымыться. Тетрадь изорвала за два – листы использовала не только по назначению, но и в качестве полотенца. Остальные дни сидела без воды, еды, туалетной бумаги и света. В полной темноте. Сколько их было, этих дней, Аня и сказать не могла – мир будто остановился, завязнув в беспросветной черной трясине. Первое время она ощущала страшный голод, но потом перестала, и мучила ее только жажда. Она буквально раздирала горло, не давая спокойно дышать. И спать! Стоило Ане задремать, как на нее накатывали приступы удушья, и девушка с кашлем и хрипом просыпалась…

Когда Аня начала терять сознание от обезвоживания, в каморке появился Ленчик. Он вновь без слов вошел, поставил на стол тот же «продуктовый набор», бросил на пол новую тетрадь, глянул на ведро и, убедившись в том, что оно еще не полное, вышел. И сколько Аня ни кричала ему вслед, сколько ни умоляла простить ее, Ленчик не удостоил ее и взглядом.

На этот раз хлеб Аня постаралась растянуть на более длительное время. Ела понемножку, отщипывая от буханки небольшие кусочки и долго мусоля их во рту. Воду использовала только для питья. А из бумаги мастерила фигурки оригами, навострившись делать их не глядя, ориентируясь лишь на ощупь. Когда Ленчик увидел одну из них, изорвал в клочья, а тетрадей больше не приносил. Так Аня осталась и без последнего развлечения, и без туалетной бумаги.

Прошло еще какое-то время. Пожалуй, месяца полтора, так как Ленчик навестил Аню шесть раз, а девушка предполагала, что он приходит к ней раз в неделю. До этого чаще наведывался, но, выяснив, что ведро за четыре дня не наполняется, решил приходить реже. «Пайку» он, правда, увеличил. С одной буханки до двух. И воду начал носить в двухлитровой емкости. А вот мыться Ане не давал совсем. Сколько она ни просила. Теперь Ленчику было плевать, грязная она или нет, ведь больше он к ней не прикасался. Не прикасался, не смотрел, не говорил с ней и не слышал… А ей так хотелось хоть с кем-то словом перекинуться. И посидеть при свете. И связать дурацкую салфетку…

Боже, разве могла она когда-то подумать, что некоторые месяцы своего заточения будет вспоминать как сладкий сон?!

Но она вспоминала… И к чувству ностальгической грусти постепенно примешивалось другое, более яркое, острое, пробирающее до костей. Этим чувством была ненависть. Ненависть к Эве. Она нарастала изо дня в день, сначала просто царапая душу, а после – вонзаясь в нее, раздирая и мучая. Если б не Эва, думала Аня, все было бы по-старому. Если не лучше! Ведь Ленчик в последнее время относился к своей пленнице не просто по-человечески, а даже с симпатией… И если б не Эва, он вполне мог ее полюбить…

Аня аж зажмуривалась, представляя, что было бы, если бы… Но тут в ее мысли, как когда-то в ее почти счастливую жизнь, бесцеремонно врывалась Эва, и сознание затапливала жгучая ненависть. А между лопаток начинало саднить, будто глаза Эвы на уцелевшей фотографии оживали и торжественно сверкали, обжигая Анину кожу. И когда это происходило, пленница начинала мечтать совсем о другом. Она представляла, как с Эвой происходит какое-нибудь страшное несчастье: как она горит в огне, попадает под машину, тонет, задыхается… СТРАДАЕТ! А Аня наслаждается ее мучениями, наблюдая за ними со стороны, как когда-то Эва наблюдала за ее…

Мысли эти ужасно мучили Аню, но она не могла отделаться от них, как ни старалась. Только смерть могла избавить ее от тягот плена и приносящей физическую боль ненависти (девушка надеялась, что ее сгубит холод, голод или микробы, просто обязанные прокрасться в ее плохо заживающие раны), но ее величество Смерть все не приходила. Она так же, как и Ленчик, забыла об Анином существовании…

Часы складывались в дни, дни в недели, недели в месяцы – время шло неумолимо, но для Ани оно стояло на месте, ибо ничего не менялось в ее жизни. Она сидела на том же топчане, ела тот же хлеб, пила ту же воду, ходила в то же ведро.

В один из безликих дней Аня проснулась и по привычке открыла глаза (для чего она это делала, неясно – темнота все равно была такая, что не разглядеть и очертаний). К ее удивлению, всегдашний мрак был разбавлен белесой струйкой света, что лилась из-под двери. Тут же абсолютную тишину разорвал лязг металла. Секунда – и дверь распахнулась настежь. В каморку вместе с потоком света влетел человек, которого Аня сначала приняла за ангела (ведь он светился!), затем за демона (в его руке она увидела автомат), а после за галлюцинацию, поскольку никого, кроме Ленчика, здесь не могло быть, а незваный гость им не являлся… Решив, что сходит с ума, Аня заплакала. А потом засмеялась, поняв, что это даже хорошо, что теперь ей начали мерещиться люди, – будет с кем поговорить…

А «галлюцинация» тем временем подбежала к Ане, склонилась над ней и прошептала:

– Бедняжка, до чего ж он тебя довел…

Аня опять заплакала, уткнувшись лицом в покрытые цыпками и язвами кулачки. Но тут же отдернула руки от лица, боясь, что человек исчезнет. Он не исчез. Стоял над Аней, качал головой и старательно прятал автомат за спиной. Затем он повернул голову к распахнутой двери и громко, но не оглушительно крикнул:

– Здесь еще одна! – Заметив, как Аня вздрогнула от его крика, он совсем тихо добавил: – Врача сюда!

Тут же в каморку вошел еще один человек. Он был очень высок, поэтому ему пришлось согнуться чуть ли не вдвое. Стоя в этой позе, он походил на журавля, и Аня опять рассмеялась.

– Похоже, он довел ее до умопомешательства, – сказал «журавль», посветив Ане в глаза маленьким фонариком. – Хочется надеяться, временного… – Он щелкнул перед ее лицом пальцами, а когда Аня моргнула, спросил: – Вы слышите меня?

Она кивнула головой.

– Вы давно тут?

Аня пожала плечами.

– А примерно?

Аня хотела ответить, что минимум два года, а максимум – сто, но не смогла вымолвить ни слова, только тяжело вздохнула и опять начала плакать.

– Ладно, оставим расспросы на потом, – буркнул тот. – Надо ее выносить. Сама она не сможет. Ножные мышцы, я вижу, атрофированы. – Он наклонился еще ниже и взял Аню за плечи и под колени, чтобы поднять, но та заплакала громче и начала вырываться. – Тише, тише, – успокаивал ее мужчина. – Все будет хорошо… Я не причиню тебе боли. Я помогу тебе. Я врач… – Но, видя, что на Аню его уговоры не действуют, он обратился к товарищу со словами: – Коля, ты цепь расклепал? Ага. Давай теперь вместе, один не справлюсь. Мне неудобно, а она вырывается…

Тот, кого назвали Колей, отложил автомат, сел на кровать, подсунул свою руку под худые Анины бедра.

– А-а-а-а! – заголосила Аня и начала качаться вперед-назад. – А-а-а-а-а!

– Успокойся. Мы только хотим вынести тебя отсюда…

– Не-э-э-э! – затрясла головой она. – Не… не… не надо!

– Да что с ней такое? – воскликнул Коля, недоуменно глянув на доктора.