Хрустальная гробница Богини Володарская Ольга
– Не пойму… – ответил тот и, приблизив свое лицо к Аниному, заглянул ей в глаза. – Чего ты боишься? Почему не хочешь выходить? Там воздух, солнышко… Ты помнишь, как оно выглядит?
Аня улыбнулась сквозь слезы и кивнула.
– Тогда пойдем с нами. На улицу…
– Я не могу, – хрипло прошептала Аня, а улыбка с ее лица исчезла бесследно. – Он будет ругаться, если я уйду…
– Кто тебя будет ругать?
– Леонид Павлович.
– Не будет…
– Вы его не знаете, вот так и говорите… – Она задрожала всем своим иссохшимся тельцем. – А он и побить может. Видите? – Аня показала кривой шрам на шее. – Это потому, что я его не слушалась… Леонид Павлович так меня наказывает. Это больно. И я больше не хочу, чтобы меня наказывали…
– Не волнуйся, Леонид Павлович больше ничего плохого тебе не сделает. Его арестовали и увезли в милицию.
– Зачем? – тупо спросила она.
– Его будут судить. И посадят в тюрьму… Надолго!
– Ты свободна, девочка! – сказал доктор и почему-то тоже заплакал. – Ты можешь идти, куда захочешь, и никто тебя больше не накажет.
Аня слышала каждое его слово, но не понимала смысла. Она свободна? Может идти, куда хочет? И ее никто не накажет? Как такое может быть?
А что они говорили насчет Ленчика?
Арестован? Увезен в милицию?
Милиция…
И только тут до затуманенного сознания Ани дошло, что эти два человека не миражи, не галлюцинации, а реальные люди. Милиционер и врач, пытающиеся ей помочь…
Радость штормовой волной накрыла Аню. Она захохотала, запрокинув голову. А из ее глаз брызнули горячие, соленые-соленые слезы – первые слезы радости за последние годы. Аня не утирала их, давая ручьем стекать на впалую грудь. Ей казалось, что они, как живая вода, пробуждают ее к жизни… Об этом она хотела сказать своим спасителям, с беспокойством глядящим на нее, но тут доктор взял ее руку в свою и кольнул чем-то острым в вену. Аня, не переставая смеяться, посмотрела на то место, где было больно, и увидела иглу и шприц. Она собралась доложить доктору, что с детства боится уколов, но тут голова ее закружилась, дыхание перехватило, тело стало легким, и Аня полетела… нет, не в привычную черную бездну, а во влажно-светлое облако, подхватившее ее и закачавшее, убаюкивая и умиротворяя…
«Из ада – в рай!» – краем сознания отметила Аня. Тогда она еще не знала, что ее ад останется с ней на всю оставшуюся жизнь.
* * *
Последующие три месяца Аня провела в больнице. Ее лечили от истощения, дисбактериоза, псориаза, чесотки, множественных вагинальных инфекций. Ей вывели вшей. Вырезали ногти, вросшие в пальцы. Вылечили зубы. Повысили гемоглобин. Ее заново научили ходить. Каждый день с ней занимался психотерапевт, он лечил Аню таблетками и гипнозом, но все равно не смог до конца избавить девушку от страха. Каждую ночь она вскакивала с кровати с криком – ей казалось, что все события последних месяцев ей приснились, и стоит открыть глаза, как окажется, что она до сих пор находится в тюрьме, прикованная собачьей цепью к чугунному кольцу. И потом долго не могла поверить в обратное. Все ковыляла по палате, хватаясь за стены, и плакала, ощущая под пальцами не шероховатое дерево, а гладкую краску…
Первые две недели к ней никого не пускали, кроме врачей. Даже милиционеров, не говоря о родственниках. Боялись рецидива. Но когда Аня более-менее оклемалась (то есть перестала срываться с койки и заползать в угол при виде любого постороннего), родителям разрешили ее навестить. Маму с папой она долго не узнавала. Не то чтобы они так сильно изменились, просто, подзабыв за время заточения, как они выглядят, Аня создала себе их образы. В мечтах родители были моложавыми, красивыми, родными, а в жизни оказались потрепанными, рано состарившимися от тяжелой деревенской жизни, измученными и, что самое ужасное, абсолютно чужими. Когда рыдающая мама прижимала Аню к своей груди, а отец гладил покрытые шрамами руки дочери, Аня не испытывала ничего, кроме растерянности. Она не знала, как себя вести, что говорить, как смотреть в глаза этим людям, к которым у нее нет ни единого чувства…
К счастью, родители пробыли у нее недолго – они тоже не знали, как себя вести с дочерью. Оставив на тумбочке банку деревенского молока и сетку яблок, они уехали в село, чтобы вернуться только через месяц. Раньше не могли – мама родила еще одного ребенка, а отец запил. Вместо них Аню стала навещать младшая сестренка Катюша. Она-то ей все и рассказала! И о Ленчике, и о его жертвах…
Да, кроме Ани, в доме школьного учителя Леонида Павловича Сухова была заточена еще одна пленница. Девочка Света. Десятиклассница из соседнего села. Ее Ленчик заприметил на школьной дискотеке, где дежурил по поручению педсовета. Света частенько бывала на танцах – ее ухажер учился как раз в суховском классе – и нередко возвращалась домой одна (мальчишка, как большинство сельских парней, много пил и проводить даму сердца иной раз был не в состоянии). Как-то раз Ленчик нагнал ее на пустынной дороге и предложил подвезти до дома. Света с радостью согласилась, но попала, естественно, не к себе домой, а к Ленчику. Для нее в нем уже была оборудована тюрьма. Такая же убогая, как Анина, но потолок повыше, чтобы не наклоняться. Еще одно отличало каморки – расположение. Если Анина находилась под землей (под нее был переоборудован подпол), то Светина – в заброшенном хлеву. Его Ленчик отстроил по-новому. Укрепил, для звукоизоляции обшил пенопластом, снабдил хорошими запорами. Выстрогал мебель. Все установил и начал готовиться к приему гостьи…
Которая не замедлила появиться.
Дальше все развивалось по известному Ане сценарию. Свету так же, как и ее, морили голодом, унижали, истязали, и все ради «очищения» души и тела. Только на сей раз прокол вышел! Не очистилась Светочка. Так и осталась «грязной», потому что досталась Ленчику далеко не девственницей. Света в отличие от Ани на момент встречи с Суховым имела большой сексуальный опыт. Кроме того, прошла через гинекологическую больницу и вендиспансер. Делала мини-аборт и лечилась от гонореи. Неоднократно! К Ленчику попала с тем же диагнозом. Так что, кроме «грязи» малолетней шлюхи, он еще и вензаболевание подхватил…
Пришлось к врачу идти. Тот обнаружил не только старую, добрую, широко распространенную гонорею, но и довольно редкий в их краях трихомоноз. Доктор больного вылечил, но, сверяясь со своими записями, обнаружил, что точно такой же «диковинкой» болела школьница Света Кузина, которая, если верить районным газеткам, без вести пропала около трех месяцев назад. Наплевав на врачебную тайну, венеролог сообщил о своем открытии в милицию. Те отправились по адресу и обнаружили в доме Сухова не только Свету Кузину, исчезнувшую недавно, но и Аню Кулаеву, сгинувшую бог знает когда…
Еще Катюша поведала Ане о том, что она теперь знаменитость, так как «делом Сухова» заинтересовались областные журналисты, и о них, жертвах Ленчика, уже напечатано несколько статей. Имена в них, конечно, изменены, но все в поселке знают, о ком речь. Так что в дом Кулаевых газетчики ходят табунами, и мама уже устала их выгонять. Да и перед односельчанами совестно. Отец у журналистов водку вымогает в обмен на информацию, а напившись, ломится в соседние дома с просьбой оказать материальную поддержку семье пострадавшей от маньяка девушки.
Узнав об этом, Аня стала с ужасом ожидать выписки. Зная нравы односельчан, она предполагала, что теперь не сможет спокойно ходить по родной улице. Вслед ей будут тыкать пальцами, ее судьбу будут обсуждать в очереди за хлебом, а на завалинках по вечерам судачить о том, что Анька Кулаева, поди, сама виновата в том, что ее похитили, ведь оторви и брось девка была. Такая же, как Светка Кузина! А Светка Кузина шалава известная! Не зря ж Ленька-то именно этих двоих похитил. Хорошие-то девки по домам сидят, уроки учат, а эти, прости господи, по лесам ночами шастают, вот их в машины и затаскивают…
К Аниному счастью, она так и не узнала, права была в своих прогнозах или нет, поскольку ее судьбой заинтересовалась одна московская журналистка. Она приехала в маленький провинциальный городок, чтобы освещать очередные выборы, но, узнав о громком деле Сухова, рассказала в столичной прессе именно о нем. Читателей судьба девушки потрясла, и они потребовали от редакции принять посильное участие в ее судьбе, а от автора – держать их в курсе последующих событий. А так как желание «клиента» – закон, то издатели многотиражки выделили энную сумму денег на то, чтобы Анна (читатели знали ее как Ирину – имя и фамилию девушки в ее интересах и в интересах следствия изменили) смогла начать новую жизнь в другом городе, так как все прекрасно понимали, что оставаться в родном селе она не может. После выписки Аню-Иру увезли в областной центр, где сняли ей квартиру, купили новую одежду, наняли репетиторов, чтобы девушка наверстала упущенные знания и смогла получить аттестат. Это было, конечно, здорово, но ей очень хотелось уехать подальше. В Москву, например, где уж точно ничто не напомнит ей о трагедии. До суда ей запретили это делать. Да и забыть обо всем не давали – таскали в милицию для дачи показаний. А один раз даже хотели очную ставку провести с обвиняемым, но у Ани тут же случилась истерика, с пеной изо рта и потерей сознания, так что следователь решил от этого воздержаться.
Суд состоялся спустя два месяца после Аниной выписки. Именно на нем она и увидела Ленчика впервые после освобождения. Месяцы предварительного заключения не прошли для него даром. Гладкий и сытый раньше, теперь он сильно исхудал, осунулся. Волос на его круглой голове стало еще меньше, и его лоб теперь покрывал лишь нежный пушок. В остальном же Ленчик остался все тем же – интеллигентным на вид, робким, приятным и безобидным… Совсем не похожим на чудовище! А уж как тихо он говорил. С каким достоинством отвечал на вопросы судьи и прокурора. Как смиренно принимал все обвинения в свой адрес! И с какой тихой грустью смотрел на своих жертв…
Он был полон раскаяния! Внешне, разумеется, поскольку Аня ни на секунду не верила его телячьему взгляду и пустым словам. А вот судья, похоже, попала под его чары. Аня видела, как по ходу заседания менялось ее отношение к обвиняемому. А уж когда защитник Сухова поведал суду, как тяжело было детство Ленчика, брошенного малолетней матерью на деспотичную набожную бабку, она начала поглядывать на него с плохо скрытым сочувствием. Но не это было большим разочарованием для Ани, а то, что адвокат, дабы обелить своего подзащитного, представил ее и Свету малолетними шлюхами, по доброй воле прыгнувшими в койку к своему педагогу. Слушая этот бред, Аня готова была сквозь землю провалиться. Особенно когда адвокат поставил под сомнение факт ее невинности на момент встречи с Ленчиком. Но стоило ему упомянуть о том, что с пленницей номер один обращались по-человечески (в качестве доказательства были предъявлены ее альбомы и вязаные салфеточки), как Аня не выдержала. Вскочила и, рыдая, кинулась к судье. По дороге она сорвала с себя кофту и предстала перед залом в одном лифчике.
– Вот как он со мной обращался! – закричала она, тыча в многочисленные шрамы. – Держал на цепи, как собаку! – Аня вцепилась в обезображенную кожу на шее, словно хотела сорвать ее и кинуть на стол перед судьей. – Смотрите! Что же вы…
Из зала суда ее увезли на «Скорой». Накачали успокоительным. Госпитализировали в неврологию. Так что о решении суда Аня узнала спустя неделю из газет. Ленчику дали семь лет. Прокурор настаивал на десяти, а адвокат на пяти. Прочтя статью, Аня тупо уставилась в казенную стену и долго не могла поверить в то, что газетчики ничего не напутали. Она-то думала, Ленчику пожизненное дадут, чтобы сдох в тюрьме! А еще лучше – расстреляют. А он получил всего-навсего семь лет. То есть он выйдет из тюрьмы вполне дееспособным пятидесятилетним мужчиной и будет еще лет двадцать, а то и тридцать, жить себе, поживать, а коли зона не отобьет у него охоту издеваться над невинными девушками, то за старое возьмется… И искалечит жизнь еще кому-нибудь!
В тот день Аня раз и навсегда разуверилась в справедливости правосудия. А ночью, маетной, бесконечной, выжавшей из нее все силы, впервые подумала о том, что было бы правильно самой наказать Ленчика. Если это не может сделать справедливый российский суд, то почему ей, Ане, не взять на себя обязанности богини правосудия! Но в ту ночь она еще оставалась Анной Кулаевой. Превращение случилось много позже, когда истерзанная кошмарами, призраками прошлого, страданиями, комплексами Анна уразумела, что не будет ей покоя, пока Ленчик живет на этом свете. Только истребив его, она избавится от своего ада. И вот когда она это поняла, то стала Фемидой…
* * *
Уехать в Москву сразу после суда у Ани не получилось. Пришлось задержаться в областном центре, чтобы заработать денег на дорогу и проживание (столичная газета недолго баловала девушку своей помощью). Аня устроилась сразу на три работы: продавщицей, уборщицей и сторожем и четыре месяца света белого не видела. Ранним утром вскакивала, чтобы помыть полы в офисе, днем торговала на рынке, ночью охраняла детский сад, не забывая при этом заниматься – он поставила перед собой цель поступить в московский вуз. И поступила ведь! Не в самый престижный, зато на бюджетное отделение, где даже стипендию платили.
Жила Аня в общежитии, вечерами работала посудомойкой в закусочной, так как помощи ей ждать было неоткуда. Другим из дома хоть сколько-нибудь присылали, а Ане нет, а все потому, что она не оставила родителям своего адреса. И сама не писала. Вычеркнула их из жизни вместе со всем, что хоть как-то напоминало прошлое.
Тогда она еще надеялась, что сможет о нем забыть.
Но забвение не наступало. Прошедшее напоминало о себе кошмарами, приступами черной меланхолии, частыми болями внизу живота, паническим страхом интимных отношений. Всякий раз, когда заигрывали с ней, приставали мужчины, Аня в ужасе убегала от каждого, пусть и совершенно безобидного парня. Уж она-то знала, как обманчива внешность!
Институт Аня так и не окончила. Бросила на последнем курсе. Из общежития ее, естественно, тут же выселили, но Аня в скором времени прибилась к какой-то одинокой старухе, которая пустила ее к себе жить не за деньги, а за услуги. Девушка убирала, варила, стирала, а вечерами рисовала небольшие акварели в китайском стиле (был очень моден в те годы) и продавала их на улицах. Но все эти занятия не были основными. Одна ждала, и это было главное, чем она занималась днями напролет. Ждала, когда истекут семь лет и освободившийся Ленчик вернется в свою халупу – больше ему возвращаться некуда! – вернется, чтобы умереть…
Аня окончательно и бесповоротно решила убить его. А там будь что будет! Он не должен жить. Он не имеет права жить…
* * *
Семь лет истекли. К тому времени бабка умерла, завещав Ане свою квартирку. Но не это радовало, а то, что Ленчик освободился. И вернулся, наверное, в свой старый деревянный дом. Она могла бы связаться с его адвокатом или со своими родственниками, чтобы узнать точно, но не стала, была на все сто уверена – она застанет и убьет Ленчика в его же собственном доме. Для этого она купила у одного спекулянта, спеца по трофейному оружию, старый-престарый «браунинг», который при этом был в отличном состоянии и стрелял без осечек. Вооружившись, Фемида отправилась в родное село. Сначала поездом, потом автобусом, дальше пешком. По той самой дороге, на которой ей повстречался Ленчик на своем «Москвиче»…
К дому Сухова Аня подошла, когда уже стемнело. Прошла по темной улице к калитке, толкнула ее, покосившуюся, полусгнившую, вошла в запущенный сад. Свет в доме не горел – окна были черны. Аня подошла к одному, заглянула через мутное стекло внутрь. Ничегошеньки не видно! Тогда она шагнула к двери, распахнула ее…
Дверь, скрипя и чуть ли не по-человечески охая, отворилась. Аня вошла. Огляделась. Сразу бросилось в глаза запустение, царящее в сенях. Кругом гнилые дрова, какие-то стоптанные башмаки, пустые банки, следы костра – очевидно, тут частенько коротали ночи бродяги. Аня подняла с пола несколько газет, служивших незваным гостям скатертями, скрутила их в трубочку, подожгла краешек и с импровизированным факелом двинулась в глубь дома. Куда идти, она не знала наверняка, но что-то подсказывало ей направление. Так по наитию Аня нашла кухню, в полу которой зияла квадратная дыра. Это был подпол!
Газетный факел погас. Пришлось делать новый – из собственного шарфа. С ним Аня и спустилась вниз. Она чувствовала – Ленчик там.
Подпол оказался большим, просторным, непохожим на ее тюрьму. Это озадачило. Но почти сразу же Аня заметила деревянную дверь и, отворив ее, увидела знакомую лесенку. По ней и спустилась…
Пока шла, диву давалась. Сколько ж труда пришлось приложить, чтобы обустроить это убежище! Мало того, что подпол пришлось расширить, так еще прорыть тоннель, сколотить лестницу, оборудовать комнатенку… То-то она получилась такой маленькой! На большую, видно, уже сил не хватило…
Когда Аня очутилась перед крепкой деревянной дверкой с огромной щеколдой, она на мгновение остановилась. Накатил страх. Тот самый, из прошлого. Тогда Аня решительно вытащила из кармана «браунинг». Крепко взяла его в правую руку. Сжала рукоятку. Стало немного спокойнее. Она пнула дверь и вошла.
Каморка оказалась даже меньше, чем она помнила. Просто нора. Темная, мрачная, сырая. Ане просто не верилось, что она смогла прожить здесь так долго… Прожить и выжить. И при этом не сойти с ума…
Обстановка была та же. Стол, топчан, ведро. В ведре моча (в нос шибанул запах), на столе обглоданная краюха, на топчане человек. Закутанный в какие-то обноски, он спал, с присвистом похрапывая.
Аня вытянула руку с «браунингом» и громко сказала:
– Подъем!
Человек на топчане завозился, повернул абсолютно лысую голову и хрипло спросил:
– Че надо?
Несколько секунд Аня пораженно всматривалась в лицо мужчины, не находя в нем никакого сходства с тем, которое снилось ей каждую ночь. Неужели за семь лет человек может так сильно измениться?
– Ты че творишь-то? – испуганно забухтел мужик, вскакивая и тыча черным пальцем в нацеленное на него оружие. – Убери, ты че! Я и так уйду! Ща пожитки соберу и уйду!
– Ты кто? – прошелестела Аня.
– Петя, – растерянно ответил тот. – Петя Мотов. Я тут перекантоваться хотел… В тепле… Ты, дамочка, не взыщи, я ж не знал, что дом чей-то. Думал, раз хозяин помер…
– Кто помер?
– Хозяин. Ленька Сухов.
– С чего ты взял, что он?..
– Дык все знают. Все село. Помер в прошлом годе. В тюряге еще. Над ним там зэки издевались, у него сердце-то и не выдержало… От инфаркта помер. Годик оставался до освобождения!
По Аниному телу прошла судорога. «Браунинг» в ее руке заходил ходуном. Перепуганный бомж в ужасе вскочил и, прикрывая лицо руками, засеменил к выходу. О своих пожитках он не вспомнил, главное для него сейчас было – спастись самому. Пока полоумная баба его по случайности не пристрелила!
Аня не заметила, как бродяга покинул хибару, она вообще ничего не видела. И не слышала. Стояла, как гипсовая статуя, неподвижная, бледная… Только рука с оружием дергалась вверх-вниз, как потревоженная пружина.
Неизвестно, сколько длилось это состояние. Давно покинул дом незадачливый бомж. Звуки ночи смешивались со стонами и всхлипами разрушавшегося покинутого дома, запущенного сада. Аня ничего не слышала. А когда до нее начали доходить из тьмы звуки, перед глазами проступили очертания предметов, она ощутила такую боль, какой не испытывала даже во время родов. Мука пронзила все тело и отдалась в голове. Аня осела на грязный пол, схватилась скрюченными пальцами за виски и завыла, по-собачьи вытянув шею и задрав голову…
И тут…
Когда взгляд взметнулся вверх, женщина увидела…
ЕЕ.
Эву.
Тот самый уцелевший портрет, который она с таким остервенением пыталась сорвать! Он все еще висел на своем привычном месте. И практически не изменился. Не истлел, не отсырел, не облез, только немного потускнел от времени. И Эва была все та же. Роскошная, надменная, насмешливая, презрительно смотрящая на Аню… И взгляд ее ничуточки не потух. Желто-зеленые глаза горели живым огнем, презирая глупую деревенскую корову с гнилыми зубами. А в глубине зрачков плескалось торжество. Да, Эва торжествовала! Ведь Аня так и осталась неотомщенной. Со своим адом и нерастраченной ненавистью…
Да, Ленчик умер! Но все равно Аня не могла успокоиться. Он должен был умереть совсем по-другому! Искупить вину перед ней. Избавить ее от кошмаров. Он должен был умереть от ЕЕ пули! Но он тихо скончался в тюряге от сердечного приступа… Трусливо ушел, не дождавшись возмездия. Подлый, никчемный человек…
Аня презирала его. Днями презирала, ночами боялась, ненавидела и…
Немного любила!
В своих кошмарах она тосковала по Ленчику. Когда во снах он уходил, лязгнув щеколдой, Аня думала – как жаль, что он ушел… Быстрей бы вернулся!
И это было страшнее всего! Не ненависть, а любовь… А если не любовь, то ненормальная привязанность. Когда-то она читала о том, что жертвы маньяков попадают к своим мучителям в психологическую зависимость, а иной раз преисполняются к ним любовью. Тогда Аня в это не верила. Считала глупостью несусветной. Думала, как можно испытывать положительные чувства к тому, кто над тобой измывается? А оказалось – можно! По крайней мере, те месяцы, что они с Ленчиком проводили за чтением книг и вязанием, Аня не раз вспоминала с непонятной ностальгией. Она стыдилась этого чувства, умом понимая, что должна испытывать к Ленчику только ненависть. Не разбавленную ничем. А получался коктейль. Из разных эмоций. Иной раз совсем странных… И именно это заставляло Аню мучиться больше всего. Убив Ленчика, она надеялась избавиться от этих двусмысленных ощущений. Не только от кошмаров, но и от непонятной тяги вернуть что-то из того, что было…
Но судьба в очередной раз сыграла с ней злую шутку. Обманула. Предала. И что теперь Ане делать? Со всеми своими переживаниями, надеждами, со своим адом? Чего желать? Жить так она не могла, забыть – тем более…
Значит, нужно было что-то сделать. Что-то радикальное. Вдруг ни с того ни с сего Аня вспомнила кадры старой кинохроники, запечатлевшие, как на Параде Победы в 1945 году советские бойцы кидали фашистские знамена в костер, и подумала о том, что все правильно… Уничтожить символ – то же самое, что уничтожить врага. И если бы существовал символ ее страданий, Аня не задумываясь истребила бы его. Но его…
Нет?
Или все же есть?
Этот дом, например! Разве он не символизирует ее ад? Сжечь его! Как фашистские знамена! И ступить в новую жизнь, не оглядываясь на пепелище…
С этими мыслями Аня бросила факел на пол. Отстраненно проследила за тем, как огонь перекинулся на доски. Затем перевела взгляд на топчан, к которому подступало пламя. Долго смотрела, как занимается покрывало…
На ее глазах сгорала ее тюрьма. Но Аня ничего не чувствовала…
Никакого облегчения.
Но стоило огню взобраться вверх по стене и лизнуть своим красно-синим языком портрет Эвы, как Аня ощутила внезапное удовлетворение, даже не смогла сдержать смеха. Да, она смеялась! Хохотала, как сумасшедшая, видя, как языки огня слизывают со стены частички Эвиной плоти, превращая ее в уголь. Несколько секунд прошло, и вместо надменного рта – черная клякса! Вместо издевающихся глаз – прожженные дыры! А вместо самой Эвы – ссыпавшаяся на остатки топчана сажа…
И тут Аня поняла, что избавит ее от мучений. От ее ада. От ее кошмара. Смерть Эвы. Уничтожение символа ее страданий.
Ведь это именно она во всем виновата. Как же Аня могла забыть? И ненависть свою, и страшные мысли, и те мечты о мучениях богоподобной Эвы…
Она должна заставить ее страдать и мучиться. И наблюдать за этим со стороны. Как когда-то Эва наблюдала за ней…
А потом убить! Не Ленчика, так его БОГИНЮ!
Сразу, как это решение сформировалось в ее мозгу, рухнула потолочная балка. Полыхая, стреляя искрами, она повалилась на пол, едва не задев Аню. Но девушка не сошла с места даже тогда, когда жар опалил ее ноги. Минуту, а то и больше она наблюдала за тем, как пламя пожирает ее тюрьму, затем, швырнув «браунинг» в огонь, развернулась и неторопливо вышла за дверь…
Ей некуда было спешить! Она знала – на то, чтобы добраться до Эвы, потребуются годы! Но это ее совсем не пугало…
Часть V
Глава 1
«Жертва Фемиды»
Чуть живая от усталости, Эва вползла в салон минивэна. Сорвав с себя полушубок из чернобурки, она повалилась на кресло и простонала:
– Сейчас сдохну от жары!
Дуда тут же подала ей бутылочку холодной минералки. Эва припала к ней губами и разом ополовинила. Остальное она хотела допить не торопясь, но тут в салон забрался Ганди и, увидев в руках Эвы пластиковую поллитровку с водой, выхватил ее со словами:
– Дай хлебнуть.
Вылакав все, он брякнулся на кресло, обнял Эву за плечи и бодро спросил:
– Ну что, отдохнула?
– Ты издеваешься, что ли? – округлила глаза Дуда. – Она ж только присела!
– Понимаю, но время-то не ждет! – Он постучал пальцем по циферблату своих часов. – Нам надо торопиться, чтобы все успеть до часа дня.
– Мы же уже почти все сняли! – возмутилась Эва.
– Ничего подобного.
– По катку я побегала. Рядом со снеговиком попрыгала. По сугробам поскакала. Что тебе еще надо?
– Хочу тебя у засыпанной гостиницы запечатлеть. Бескрайние снега. Безлюдье. Мертвые здания. И живая Эва… – Он закатил свои бешеные наркоманские глаза. – Это будет сильно!
– Для заумного кино – да! Но не для рекламного клипа! Тебя заносит, Ганди…
– Я лучше знаю, как надо рекламные клипы снимать! И не надо меня учить… Я – профессионал! – выкрикнул он, все больше распаляясь. – Я несколько премий получил за свои работы… Да если хочешь знать, я мамонт клипмейкерства. Я одним из первых начал снимать ролики…
– Ладно тебе, Гандюшечка, успокойся, – засюсюкала Ларифан. – Все знают, какой ты гений. Все тебя уважают. В том числе Эва. Просто она устала…
– А я не устал? – картинно стукнул себя кулаком в грудь «мамонт клипмейкерства». – Пашу и за оператора, и за осветителя! Да я вообще ни разу в таких условиях не работал! Даже когда начинал… Виданное ли дело, натуру снимать одному! Да у меня обычно команда из десяти человек, которые мои приказы выполняют, а я в кресле сижу и рукой вожу! – Он приблизил свое лицо к Эвиному, сощурился и прошипел: – И один я остался именно из-за тебя.
– Здра-а-а-сьте, приехали, – протянула Дуда возмущенно. – Уж не намекаешь ли ты, что это она Марата уговорила улететь в Москву, а Клюва вовсе замочила?
– Нет, я намекаю не на это. Я вообще не намекаю, а говорю открытым текстом! Эва, понабрав с собой всякой шушеры, заняла все посадочные места в самолете, нам же осталось только четыре… Конечно! Инструкторша по йоге нам нужнее, чем второй оператор! И костюмерша просто необходима. Не говоря о личной помощнице. – Он дурашливо поклонился. – Спасибо, хоть личную маникюршу не взяла, иначе я бы и без ассистентки остался!
Дуда вжала голову в плечи, ожидая от Эвы всплеска возмущения, но та совершенно спокойно отпарировала:
– Количество сопровождающих меня людей неизменно. Я всегда вожу с собой личного помощника, парикмахера, стилиста, визажиста, тренера по йоге и костюмера. Это записано в моем райдере.
– А личного подтирщика зада случайно у тебя нет?
– Пока нет, но, как только я им обзаведусь, не сомневайся, буду возить его с собой во все поездки! – Она холодно на него глянула и, по-прежнему не повышая голоса, сказала: – А теперь выкатывайся из машины, мои личные помощники будут приводить меня в порядок. У меня потек макияж, размазался грим, прическа растрепалась, а колготки порвались. Чтобы все это исправить, нам нужно минут пятнадцать. После этого я буду готова сниматься.
Ганди, тут же забывший обо всех Эвинах грехах, бросился целовать ей руки, но она оттолкнула его бородатую физиономию со словами:
– До часа ты должен все снять. Не успеешь, я разворачиваюсь и ухожу с площадки.
Ганди быстро согласился с этим условием и, ухватив Ларифан за локоток, выволок из салона.
Оставшись в компании своей свиты (поехали все, хотя присутствие Ладочки и Кати было необязательно, но, поскольку Мотя в последний момент решила остаться в доме на хозяйстве, а Катя с Томой надумали ехать на снегоходе, мест хватило всем), Эва, вместо того чтобы дать команду к началу работ по устранению недостатков своего внешнего вида, обеспокоенно спросила:
– Как вы думаете, с Полом ничего не случилось?
– А что с ним станется? – резонно удивилась Дуда. – Покатается и вернется.
– А если с ним в горах что-нибудь произойдет?
– Например?
– Несчастный случай… Как с Клювом.
– От этого, конечно, никто не застрахован, но я уверена, парень отлично умеет держаться на доске.
– Да, он бывалый скейтбордист, – поддакнула Ладочка.
– Откуда ты знаешь? – тут же спросила Эва, очень надеясь, что никто не понял, чем вызван вопрос: причина-то была в банальной ревности.
– Да он мне вчера продемонстрировал. Вечером. Не на снегу, конечно, а на полу. Но я все равно оценила…
Эву так и подмывало спросить, в каком именно часу Пол демонстрировал ей свои способности (хочется надеяться, только спортивные), но она сдержалась. Однако, на ее счастье, любопытная Дуда также заинтересовалась этим вопросом.
– Когда вы успели? – хохотнула она, подмигнув Ладочке своим хитрым голубым глазом. – Вроде бы все в одно время разошлись…
– А мы немного задержались в фойе, ведь именно там ваш спортинвентарь лежит. Он мне показал, как надо кататься.
– А потом как надо катать? – еще больше развеселилась Эдуарда. – На одном всем известном месте…
– Дуда! – с упреком проговорила Эва. – Как не стыдно?
– А че такого? Что естественно, то не постыдно! Это еще моя бабка говорила. – Она опять подмигнула Ладочке, уже другим глазом. – Ну и как кобелек?
– До чего ты пошлая баба! – притворно возмутилась та.
– И чрезмерно любопытная, – проворчала Натуся, занятая укладкой Эвиных волос. – Не рассказывай ей ничего, Лада! Обойдется!
– Да нечего рассказывать! – рассмеялась Ладочка. – Проводил меня до двери в комнату и к себе пошел. Не скрываю, я набивалась к нему в гости, но он не повелся. Сказал, устал.
– Тогда кто же у него был, если не ты? – не сдержалась Эва.
Ее фраза вызвала шквал вопросительных междометий, и Эва, поняв, что сморозила лишнее, прикусила язык, но было поздно – девушки уже умирали от любопытства. И не удовлетворить его – значит смертельно их обидеть.
– Я случайно увидела, – помявшись, заговорила Эва, – что к Полу пришла какая-то женщина. Поздно вечером… Я на башне стояла. Дышала воздухом. А его окно как раз в поле зрения…
Дуда захлопала в ладоши и взвизгнула:
– А ну признавайтесь, девицы, кто наведывался к нашему красавчику на огонек?
Натуся и Ника, оторвавшись от своих занятий, завертели головами. Тома с Катей переглянулись и прыснули. Ладочка закатила глаза. Эва, наоборот, прикрыла…
И тут, как гром среди ясного неба, прозвучал голос Ольги:
– Это была я.
Эва распахнула глаза и с некоторым удивлением посмотрела на сидящую за рулем Ольгу. Та перехватила ее взгляд и быстро пояснила:
– Меня Антон попросил сходить. Сообщить Полу о том, где ключ от погреба… Того самого, в котором они оставили тело… – Она пробежала глазами по лицам слушающих. – Но я тут же ушла.
– Даже в комнату не зашли? – уточнила Эва.
– Зашла, но на каких-то пару минут…
– Он был один?
– Я не знаю, мы в прихожей стояли. Он в душ собирался. Был в полотенце. Я быстро передала ему слова Антона и ретировалась. – Она, прикусив губу, задорно улыбнулась. – Уж очень он меня своим видом смущал. Сами понимаете, под полотенцем у него ничего не было…
– Так заглянула бы! – захохотала Дуда. – А уж после этого ретировалась!
– Не сомневаюсь, – в тон ей ответила Натуся, – ты бы так и сделала…
Дуда красноречиво закатила глаза, тем самым подтвердив Натусино предположение, и собралась развить тему, но тут в окне машины показалась злющая физиономия Ганди. Клипмейкер тряс бородой и делал такие зверские глаза, что всем стало ясно – если через минуту Эва не появится на съемочной площадке в полной боевой готовности, то Ганди всех перекусает.
– Секундочку обожди! – крикнула ему Дуда. – Осталось колготки сменить…
Ганди витиевато выругался, но спорить не стал – унесся к своей камере. А Эва стала неспешно переодевать колготки.
* * *
В «Красную скалу» вернулись с пятнадцатиминутным опозданием. Могли бы вовремя, да ехали медленно: Ольга боялась разгоняться – дорога за день раскисла, и при быстрой езде снег из-под колес летел в стекло, ухудшая видимость. Когда минивэн подкатил к крыльцу, к нему тут же подлетела возбужденная Матильда.
– Чего так долго? – рыкнула она, распахивая дверь и буквально выдергивая из салона крайнего пассажира – им оказалась Ладочка. – У меня давно все готово! Я жду, а они где-то застряли. – Мотя нетерпеливо замахала рукой, поторапливая неспешно выбирающуюся Нику: – Короче, давайте! Суп стынет!
– Какой у нас суп? – высунул свою бородатую физиономию Ганди.
– Украинский борщ.
– Фу! – сморщился он и начал выбираться. – Терпеть не могу вареную свеклу.
– Значит, будешь есть жаркое. А если тебе и картошка не по нраву – жри хлеб с колбасой! – Мотя, поджав губы, демонстративно от клипмейкера отвернулась. – Кстати, где остальные? – Тут она услышала рычание, издаваемое двигателем снегохода, и вопрос этот отпал сам собой. – Ага, едут! Ну тада пошли, что ли…
– Как там наша хозяюшка поживает? – спросила Дуда, последней выползая из машины. – Жива ли? Здорова?
– Что жива, могу поручиться, а вот насчет здоровья – не знаю. Из покоев своих поутру выкатилась, пошаталась по коридору и к себе ушла. А Антон потом бутылки виски в баре недосчитался…
– О, а вот и она! – воскликнула Натуся, указав пальцем вверх.
Все задрали головы и увидели в окне улыбающуюся физиономию Хозяйки Медной горы. Элена была снова пьяна, что не помешало ей привести себя в порядок: накраситься, причесаться, увешаться украшениями. Это могло означать лишь одно – госпожа Рэдрок решила выйти к гостям. Сей факт обрадовал только Дуду, которая тут же начала мечтать, как выпросит у хмельной владелицы «Даров Севера» еще один презент, а вот другие приуныли – никому не хотелось вести светские беседы с совершенно пьяной женщиной.
– Оля, – подала голос Ладочка, – вам не кажется, что Элену надо уложить в кровать? По-моему, она не очень хорошо выглядит… – Она на мгновение замолчала, а потом очень серьезно добавила: – Наверное, у нее опять давление упало.
– Вы правы, – пролепетала Ольга, – она еще утром жаловалась на недомогание… – Она бросила взгляд на Элену и, увидев, что та начала истово махать рукой, приветствуя гостей, заспешила к входной двери. – Я быстро, но вы меня не ждите, кушайте…
Как только она скрылась, к крыльцу подкатил снегоход. Первой с него спрыгнула Катя, затем Томочка. Обе девушки были с ног до головы в снегу, но очень довольны жизнью.
– Классно покатались! – взвизгнула Катя, подлетая к кучке сотоварищей. – А вы как добрались?
– Нормально, – буркнула Дуда и тут же сменила тему: развернувшись к Матильде, спросила: – Наш грузинский полубог уже вернулся или все трассы покоряет?
– Пока не объявился, – доложила Мотя.
– Сколько ж можно кататься?
– А он, может, самку снежного человека встретил, вот перед ней и красуется…
– Вам все шутки, – оборвала ее Эва. – А дело-то серьезное! Человек пропал на полдня! Вдруг он ногу сломал и лежит сейчас где-нибудь под горой, помощи ждет?
– А Эва верно говорит, – нахмурилась Тома. – В горах всякое может случиться. Тем более трассы тут заброшенные.
– Предлагаете организовать спасательную экспедицию? – как всегда, недовольно буркнул Ганди. Его волновал только клип, до жизни же и здоровья малополезных в этом деле людей ему дела не было.
– Пусть Антон на снегоходе слетает, пока мы обедаем, – внесла предложение Натуся. Она была немногословным человеком, но если говорила, то всегда по существу. – А лучше на машине. Вдруг Пол действительно ранен, тогда его транспортировать надо будет… Сюда или в больницу.
Все эту идею поддержали. И заспешили в дом, чтобы поговорить с Антоном. Сделать это вызвалась Дуда. Оставалось только отыскать его в огромном трехэтажном здании. Но парень не заставил себя ждать – показался на лестнице сразу, как услышал вопли Дуды, которая громогласно его звала.
– Чего кричите? – как всегда, невозмутимо проговорил он. – Хозяйка спит.
Дуда незамедлительно изложила суть дела.
– Хорошо, я съезжу, – согласился Антон. – Только на машине туда не проедешь. Придется на снегоходе.
– А если Пол не в состоянии сидеть?
– Значит, надо отправиться двоим. С носилками. В случае чего скутер бросим, а раненого понесем. Другого выхода нет…
– Собирайся, Ганди, – быстро скомандовала Эдуарда.
– Почему я? – скривил рот клипмейкер.
– Ты среди нас единственный мужчина.
– И че?
– Нести девяностокилограммового парня на носилках по бездорожью, как я понимаю, очень тяжело. Здесь мужская сила нужна!
– Ха! Да в Моте силы в три раза больше, чем во мне! Ты глянь на ее руки и на мои!
– Как тебе не стыдно? – покачала головой Матильда.
– А вот не стыдно! – выдвинул подбородок Ганди, отчего его борода приняла горизонтальное положение и стала походить на закрытый шлагбаум. – Я в санитары не нанимался! И уж если о мужской силе речь зашла, то ты, Дуся, тоже какое-никакое отношение к нашему полу имеешь! И, помня о том, каким ты бравым парнем была, думаю, тебе не составит труда пронести раненого несколько сот метров…
– Какой козел, – сквозь зубы выругалась Дуда, но не стала углубляться в тему, а обратилась к Антону: – Придется ехать мне. Пошли, носилки возьмем.
– Вы бы переоделись. А то неудобно будет…
Дуда окинула взором свой наряд – меховую курточку, короткую блестящую юбку, сапоги-ботфорты на огромной шпильке и колготки в сетку – и вынуждена была с Антоном согласиться: в таком виде по сугробам не походишь!
– Ладно, я побежала переодеваться, – выпалила она, устремляясь к лестнице. – А ты за носилками двигай. Встречаемся через десять минут у снегохода.
Антон угукнул ей в спину и скрылся за входной дверью. Поняв, что вопрос улажен, все потянулись к кухне – оттуда доносились аппетитные запахи Мотиной стряпни. При этом первым оказался ненавидящий вареную свеклу Ганди. Наскоро вымыв руки над кухонной раковиной, голодные люди расселись вокруг стола. Те, кому места не хватило, пристроились где придется – кто на подоконнике ел, кто на плите, а кто просто стоял, держа тарелку на весу. И никто почему-то не желал отправляться в столовую. Уж не потому ли, что путь в нее вел через гостиную, где вчера погиб Клюв?
Утолив первый голод, все захотели немного выпить. Ганди тут же изъявил желание сбегать за вином. Вернулся он с двумя бутылками виски и припудренным кокаином носом. Разлив спиртное по стаканам, он залпом опустошил свой и деловито бросил:
– Сейчас похаваем и быстренько на улицу. Пока свет хороший, снимем у «Красной скалы». Это не займет много времени. А потом, когда эти два чудика вернутся, я снегоход возьму и к тому засыпанному дворцу сгоняю – поснимаю на пробу. Вчера я только на глазок прикинул. – Он запихал в глотку огромную ложку жаркого. – Но картинка должна получиться на диво! Клипец будет охрененный.
– Ты уже на целых три клипа наснимал, – недовольно отозвалась Ларифан, уставшая от суетни своего босса. – Успокойся, а? Все равно еще в павильонах работать…
– Не-е! Тут такая натура обалденная, что грех не воспользоваться. – Он стряхнул с бороды крошки хлеба и, уставившись на Ольгу своими дикими глазами, спросил: – А ты, лапа, чего тут расселась? Вроде в село собиралась на драндулете?
Читать бесплатно другие книги:
