Медиум Варго Александр

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Ночь свалилась в бездонную яму жизни. Вадим очнулся в немыслимой позе: под ногами сумка, голова вдавилась в спинку сиденья, тело беспощадно скручено вдоль оси позвоночника. Машина стояла. Рассветная мгла растекалась по салону. Он сделал попытку посмотреть на часы, вскрикнул от боли в затекшей руке.

– Начало седьмого, – простонала бесформенная клякса, расплывшаяся по сиденью напротив, – Вставайте, полковник. У вас беспробудный сон невинного ребенка.

– Где мы, Павел? – прохрипел Вадим.

– Пока еще на этом свете, – хмыкнул Фельдман, – Мы проделали за ночь без малого три сотни верст. У нас завелся ангел-хранитель: ни одной атаки со стороны дорожной полиции. Хотя с другой стороны, – рассуждал Павел, – Это наше затертое… ювелирное изделие вряд ли разбирается в марках окутанных мраком автомобилей, а также с легкостью читает их номера. Не станет Полина Юрьевна нам пакостить, мы хорошенько ее пристыдили.

– А если она передумает идти в полицию?

– Мы делали остановку в Ледене, не помнишь? – удивился Павел, – Впрочем, ты уже храпел. Гюнтер связался с шапочными знакомыми из уголовной полиции, прибыл гонец, ему отдали диктофон…

– Выходит, ты не блефовал?

– Странная мысль. И кто из нас после этого блондинка? Самый настоящий диктофон. Рядовой атрибут современного человека. А теперь у меня нет атрибута. Зато появилась химерическая надежда, что полиция не станет упорствовать в наших поисках. Разве что захочет нас узреть в качестве важных свидетелей.

– Мы стоим?

– Гюнтер вышел по нужде. Отольет – вернется. Надеюсь.

– Да где же мы, черт возьми?!

– Семьдесят километров к югу от Берлина, – Павел заразительно зевнул, – Район Аккерхау. Недавно проехали знак, извещающий, что впереди деревня Зандерс…

Сердце бешено застучало. Вадим поднялся, треща онемевшими членами. Машина стояла на обочине двухполосной дороги с жирной разделительной полосой. На этом приметы цивилизации обрывались. Плавал густой молочный туман, опутывая ветви поджимающих обочины кустов. Вверху он делался разреженным, и за кустами проступали контуры высокого леса. Деревья стояли густо, рваными уступами, создавая какой-то сложносочиненный ландшафт. Дождя как будто не было, но из открытой водительской двери тянуло сыростью. Желание дышать свежим воздухом пропало.

– Гутен морген, – добродушно прогудел здоровяк Гюнтер, забираясь на свое место, – Хочу обрадовать тебя, Павел. Мои услуги дорожают еще на семьдесят евро: я сбил ботинок о какой-то пень. Тут такой непредсказуемый лес…

– Восхитительно, – умилился Павел, – В округе ни одной живой души, а Гюнтер поперся в чащу, чтобы справить малую нужду. Обочины мало. Только не говори, что ты искал в лесу табличку с надписью «Мужской туалет». Признайся, спрашивал у лешего дорогу?

– Не знаю, кто такой леший, – гудел Гюнтер, запуская мотор, – Но дорогу мы спросим на автозаправочной станции. Перед каждой деревней обязательно должна быть заправочная станция…

Микроавтобус, как-то подозрительно похрамывая, катил по идеально ровной, пустынной дороге. Местечко выглядело уныло. Туман не думал расползаться, но на отдельных участках он висел клочьями, позволяя рассмотреть детали ландшафта. Дорога уходила в низину. Вдоль обочин потянулись кривые осинники, в салоне, помимо запаха бензина, стало ощущаться что-то гнилостное, болотистое. Проехали развилку (влево пошла грунтовка на некий Смальт). Внезапно дорога вырвалась из плена древовидных, потянулась равнина. Отдельные околки, заборы, за которыми виднелись мутные одноэтажные строения, проехали мост, обозначилась еще одна развилка, вновь сгустились деревья…

Автозаправочная станция располагалась на небольшом пригорке. Окутанные туманом колонки, спящий зачехленный грузовичок. Заправляла машину сонная женщина в синем комбинезоне – из тех, которым незачем коня на скаку останавливать (кони сами перед ними на дыбы встают). Гюнтер вышел из машины пообщаться с прекрасным полом – и пропал с концами. Выходить из машины по-прежнему не хотелось. Фельдман настороженно озирал пустую трассу. Туман, похоже, собирался рассеяться. Но вряд ли антураж станет жизнерадостнее. Тучи плыли плотными рядами, порывами налетал ветер, ероша траву и кустарники. Большого холода не ощущалось, но дискомфорт присутствовал.

– Затылок чешется, – пожаловался Павел, – Не могу избавиться от ощущения, что по следу идут. Но хвоста за нами точно нет. К тому же, ночью мы хорошо оторвались…

– Чтобы ликвидировать отставание, достаточно изменить направление, – напомнил Вадим.

Фельдман посмотрел на него как-то странно, задумался. Вскоре вернулся Гюнтер.

– Какая милая фрау, – без тени иронии заявил он, – Зандерс начинается за ближайшей возвышенностью. Деревня со Второй мировой войны крупнее не стала. Население – сотни полторы. Гостиницы нет. Но можно остановиться у благодушной фрау Мюллер. В шесть вечера она сдаст смену на бензоколонке и вернется домой. Говорит, что не замужем… – Гюнтер сделал какое-то странное лицо.

– Он серьезно? – шепнул Вадим.

– Немцы – народ серьезный, – шепотом отозвался Фельдман, – А что ты хочешь? Немок трудно упрекнуть в неземной красоте, их мужчины и не знают, что есть другие. Несчастная вырождающаяся нация, для них наша Ксюша Собчак – эталон божественной красоты…

– Держите, – Гюнтер швырнул на корму увесистый пакет, – Еще шестнадцать евро.

– Фаст-фуд? – заподозрил каверзу Павел, – Спасибо, приятель, мы лучше лапу пососем.

– Баранина на косточках, – добродушно гоготнул Гюнтер, – У фрау Мюллер осталось с ужина. Она брала с расчетом на напарницу, а у той вскрылся чирей, и она осталась дома. Держите, не бойтесь, там еще немного хлеба и французская минеральная вода…

На возвышенности перед деревней они выбрались из машины, стояли на краю обочины, курили. Ползучая сырость забиралась под воротник. Местность именно такая, какой представлял ее во снах и видениях Вадим. Хмурая, безрадостная пастораль. Протяженная покатая котловина, окруженная лесами. За дорогой начинались непроходимые кустарники в человеческий рост. И там, очевидно, не все ладно: из кустарника тянуло болотистой аммиачной затхлостью. В серой дымке проступали возвышенности, покрытые лесами, прямо по курсу виднелись черепичные крыши двух– и одноэтажных строений. Они казались какими-то не настоящими, эфемерными, призрачными. Метрах в трехстах от петляющей асфальтовой дороги убегала в деревню узкая грунтовка – явно не пользующаяся популярностью у водителей.

– Ни разу не был в этой глуши, – доверительно поделился сокровенным Гюнтер, – Но замок Валленхайм расположен примерно там, – он вытянул палец перпендикулярно дороге, – Замок заброшен, в нем никто не живет, кроме привидений. Так сказала фрау Миллер. А чуть левее, между болотами, – палец сместился, – старое деревенское кладбище.

– А есть еще новое? – спросил Фельдман.

Гюнтер задумчиво почесал бороду.

– Нет, нового кладбища нет. Есть только старое. Его хватает. Так сказала фрау Миллер. На здешнем кладбище можно найти могилу барона фон Ледендорфа – кажется, вы упоминали такую фамилию?

– Хм, а ты болтливый, приятель, – пробормотал Фельдман, – Надеюсь, фрау Миллер не поставлена в известность, зачем мы сюда приехали?

– Не совсем, – покраснел Гюнтер, – Но стоит ли темнить перед честной женщиной, которая ни разу нас не видела?

– Резонно, – усмехнулся Фельдман, задирая голову, – Зачем все усложнять? Жизнь такая необременительная штука…

С севера на деревню надвигалась впечатляющая туча. Фельдман застыл в невольном пиетете. Гюнтер проследил за его взглядом, озадаченно почесал затылок. Явилась мысль о зонтике. Вадиму показалось, что где-то в стороне работает двигатель автомобиля. Он настроил ухо по ветру. Звук едва проступал за порывами, но явно работал мотор. По шоссе ничего не проезжало. До поворотов в обе стороны было метров триста. Проехали развилку, вспомнил Вадим. Там еще мостик был с речушкой. Грунтовка уходила на север в обход болот, по ней, должно быть, и ехала машина.

– Ничего не слышите? – спросил он.

Детективы насторожились.

– Нет, – подумав, осторожно сказал Фельдман, – А должны?

– Машина ехала…

– Уже не едет, – выждав паузу, сказал Гюнтер.

Он был абсолютно прав. Уже никто никуда не ехал.

– В этой стране наберется миллионов тридцать машин, – пожал плечами Фельдман, – И все куда-то едут, едут…

Гюнтер вальяжно рассмеялся, снисходительно, с оттенком пренебрежения глянул на спутника своего товарища. Махнул рукой – пора в путь, деревня просыпается… Не подвела интуиция. Не внушил ему доверия звук работающего мотора, который вдруг прервался… Инородное тело в кустах, взгляд уперся в него, вычленив из множества растительных предметов, автоматически настроился на нужную волну… Он уже знал, что сейчас произойдет! Что-то выкрикнул отрывисто, бросился к Фельдману. Тот успел возмущенно гавкнуть, не устоял, накрыл собой Гюнтера, все трое покатились по обочине в водосток, а из кустов уже летела рассерженная автоматная очередь…

Их бы положили, как в тире, уж больно выгодную мишень они собой представляли. Спасли мгновения. Вадим вжался в обрыв, прикрыл затылок. Вторая очередь срезала колосья травы на обочине.

– Все живы? – хрипел Фельдман, копошась в грязи.

– Живы, живы… – сопел и отплевывался Гюнтер, – Из «Узи» стреляет, мерзавец… Поймал нас все-таки… О, майн гот… – он хотел приподняться, но рухнул на землю: третья очередь разрезала пространство. Пули разлетались веером. Автомат стучал негромко, вряд ли из деревни могли слышать это безобразие.

А Гюнтер оказался способным малым! Разобрал характерный щелчок, кончилась обойма! Нужно время для перезарядки! Взметнулся с торжествующим воплем, вырвал пистолет из-за пазухи, перемахнул двумя скачками через дорогу и грузно вломился в кусты, паля в каком-то садистском раже! Кто-то вскрикнул, но не Гюнтер! Он крушил без разбора фауну, отрывисто гавкал короткоствольный «бульдог». А после стало тихо.

Вадим приподнялся. Совсем тихо. Резкость пропала, кустарниковый массив плыл в глазах мутными волнами. Как на бракованном диске – картинка осыпалась, превращаясь в мешанину из цветных прямоугольников. Фельдман, чертыхаясь, карабкался на пригорок – весь измазанный глиной и гумусом.

– Ты немного испачкался, – заметил Вадим.

– Рожденный ползать все время грязный, – пошутил Фельдман, – Эй, Гюнтер, ты в порядке?!

– Да! – прокричал Гюнтер.

– Отлично, – прошептал Павел, – Фельдфебель Шлеззинг стрельбу закончил. Итить твою, я так и знал, что им потребуется снайпер, чтобы закрыть некоторые открытия…

Хлопнул еще один выстрел. Зазвенело в ушах. Вспорхнула пестрая птица в стороне, заполошно захлопала крыльями. Предыдущих выстрелов она, очевидно, не слышала…

– Ты в порядке, Гюнтер?!

– Да! – прокричал Гюнтер.

– Вот теперь он точно стрельбу закончил, – заключил Вадим, – А он полезный малый, твой приятель. Неплохо для ловца бабочек.

– Собачек, – поправил Павел.

– Прости, оговорился. Не стоит ли прогуляться, как ты думаешь?

Гюнтер сидел на кочке и терпеливо дожидался их прибытия. Вдумчиво перезаряжал пистолет. Понюхал ствол, поморщился, поднял голову, вопросительно уставясь на Павла.

– Сумма возрастает, понимаю, – смиренно согласился Павел, – Позднее составишь полную смету моральных и материальных издержек. И что у нас тут?

Убитому мужчине в последней стадии его развития было лет сорок – сорок пять. Седоватая стрижка-ежик, лоб изборожден морщинами, лицо скуластое, изломанные молнией брови. Одет во что-то серое, неброское. Первая пуля, попавшая в цель, пробила грудину, но, видно, у Гюнтера были причины усугубить свои достижения (снайпер попался упрямым), вторая, заключительная, вошла в углубление над переносицей, заставив снайпера мгновенно изменить отношение к жизни. Под ногами валялся портативный израильский автоматик.

– Даже не знаю, что сказать, приятель, – растерянно развел руками Фельдман, – Вы оба неплохо себя проявили, один лишь я как-то сплоховал, – он покосился на свои безнадежно испорченные штаны, – Скажи, а своих бабочек… пардон, собачек ты так же отлавливаешь?

Гюнтер посмотрел на него с укором. Вздохнул.

– Послушайте, по-моему, это был наемный убийца. Не охотник на оленей.

– Конечно, – кивнул Павел, – Я слышал, все убийцы состоят в тайном обществе рыцарей круглого ствола.

– Что? – не понял Гюнтер.

– Это шутка, – предупредил Павел, – Гюнтер, ты был, в натуре, Рэмбо-V. Наш респект, как говорится. Только давай без соплей этих ваших – вот, мол, человека убил. Туда ему и дорога… Мужики, – спохватился он, – Нет времени. Этот парень был один?

– Он был один, – растягивая буквы, сказал Гюнтер.

– Подожди, Гюнтер, откуда ты знаешь? – насторожился Вадим, завертел головой. Уж больно пугающая тишина в округе. И туман висит клочками…

– Вы слишком долго решали, стоит ли вам подходить, – объяснил сыщик, – В кармане у господина я нашел немецкий паспорт на имя Рудольфа Коваленича, жителя Ростока. Больше ничего – за исключением сигарет, зажигалки, носового платка, сотового телефона и запасной обоймы. Вам знаком такой номер – последний вызов, десять минут назад? – Гюнтер продиктовал цифры.

Они отлично совпали с номером, который диктовала Полина Юрьевна.

– Ничего удивительного, – резюмировал Павел, – Можем, конечно, позвонить, но лучше не стоит. Не разрушайте, как говорится, чужих иллюзий, они могут вам еще пригодиться.

– Кто он по национальности? – поинтересовался Вадим.

– Какая разница, – отмахнулся Фельдман, – Монгол, словак… В этой Европе давно все перепуталось.

– Вон за теми кустами, – указал подбородком Гюнтер, – проселочная дорога. Он оставил машину на обочине. Заблокированы все двери, кроме водительской, отсюда я сделал вывод, что парень один. На той стороне дороги небольшая, но глубокая река. Черт… – Гюнтер вскочил, тряхнул кулаком, – Мы не можем обратиться в полицию, а должны это сделать в первую очередь!

– Тогда за работу? – встрепенулся Фельдман.

Возможно, из деревни кто-то слышал выстрелы. Но валить толпой по такому торжественному случаю население не спешило. То, что они делали, было чудовищно и тянуло на продолжительный тюремный срок. Гюнтер с Павлом волокли остывающее тело через кустарник («Какой же ты тяжелый, Рудик», – чертыхался Фельдман), Вадим стоял на стреме, высматривая опасность. Машина, буроватая «Ауди» (уже не девочка), покорно приняла своего хозяина и его личные вещи. Подъезд к воде обнаружился за соседним пригорком. Высокий обрыв, поросший травой, стремительная грязная речушка с заваленными буреломом берегами. Под обрывом – бурный водоворот. «Живее, живее», – торопил Павел, – «Друзья, не делайте такие постные лица, они вас не красят…» Какой же русский не любит долгих дискуссий? Скроет ли река следы «чудовищного злодеяния»? Но Фельдман уже подпрыгивал от нетерпения – плевать! Машина съехала с обрыва, Павел так увлекся происходящим, что забыл из нее выскочить, пришлось выдергивать его из салона в четыре руки. Адреналин плескался из всех троих! Машина накренилась, словно размышляя – падать, не падать, со скрипом перевалилась через обрыв, съехала по кореньям, нырнула капотом. Глубины оказалось достаточно, чтобы скрыть злодейство. Несколько долгих секунд – угомонилась взбудораженная река, завертелся водоворот…

– Удачи тебе, Рудик, – пробормотал Фельдман, рухнул на косогор и начал судорожно бледнеть.

Трое вышли из леса. Микроавтобус терпеливо ждал, прикорнув на обочине. Небольшая фора у них имелась – возможно, день, возможно, больше – пока кураторы Коваленича не зададутся резонным вопросом: почему их сотрудник не выходит на связь, и не стоит ли его поискать? В деревеньку Зандерс въехали в восемь утра, остановились в уютном придорожном заведении, где стояли дубовые столы, лежали чистые салфетки, а в придачу к пенистому и вполне немецкому пиву подавали поджаренные колбаски и отвратительный горький кофе. Про «подачку» фрау Мюллер давно забыли: аппетит разгорелся зверский. Хозяин заведения – лысоватый, отягощенный животом и подтяжками, отзывался на имя Клаус, с интересом поглядывал на ранних посетителей. Переодеться никто не удосужился. Пришлось выдумывать причину своего затрапезного вида. «Гюнтер, скажи этому славному господину, что мы – гости из далекой заснеженной России, немного испачкались, провалившись в канаву, но мы порядочные люди, ты нас сопровождаешь, показываешь, так сказать, достопримечательности. Вот этот милый парень, – пихнул он локтем Вадима, – известный писатель (Вадим надрывно закашлялся), работает над биографией своего предка, который служил после войны в этих местах, много рассказывал про Зандерс, замок Валленхайм, трепетно повествовал о местном порождении ада – неком бароне Ледендорфе…

– И не забудь настоять на моей непорочной репутации, – бросил в спину Гюнтеру Вадим, – Встречается реже, чем непорочное зачатие, он должен оценить…

Оба видели, с каким наивным интересом выслушивает трактирщик детектива. Энергично кивал, поддакивал, таращился на притихших посетителей. Начал давать пространное «интервью», производя витиеватые пассы пухлыми руками. Гюнтер явно рассказал больше, чем был уполномочен.

– Гюнтер в курсе того, что происходит? – тихо спросил Вадим.

– Не-е, – решительно отверг Фельдман, погружая нос в пену (пиво с рассветом, после убийства – это, конечно… убийственно), – Много будет знать – мало не покажется. Но Гюнтер, между нами говоря, башковитый парень. Может додумать, а, учитывая его уродливое воображение, он может додумать совсем не то.

– Не понимаю, зачем мы сюда приехали, – раздраженно бросил Вадим.

– Я тоже, – простодушно признался Павел, – Но иногда имеет смысл прислушаться к внутренним голосам. Ты понимаешь, о чем я. Думать надо головой, прислушиваться к сердцу, чуять задницей.

– А где была твоя задница, когда появился господин Коваленич? – ехидно осведомился Вадим.

– Неправда, – возразил Фельдман, – Опасность моя задница почуяла исправно, просто она ошиблась в определении места и времени. Смотри, становится интересно…

Из задней двери за стойкой трактирщика появилась худая заспанная девушка в скромном платьишке. Заразительно зевнула, забавно взъерошила волосы. Кабатчик, не отвлекаясь от «интервью», что-то бросил ей раздраженно. Девчушка показала озорной язычок, убежала.

– Плохо… – расстроился Фельдман.

– Ты жене своей доверяешь? – покосился на него Вадим.

– А при чем тут жена? – не понял Павел, – Ну, в принципе, доверяю. Пока ничего из дома не пропало.

– Удивительно устроен мир, друзья, – возвестил Гюнтер, возвращаясь к столу, – В нем люди пересекаются, как нитки пряжи в кофте. Приятная фрау Мюллер на колонке – племянница любезного Клауса, они проживают в одном доме, только в разных секциях. Он так расхваливал свою племянницу, так ей сочувствовал, женщина такой сложной судьбы… – и вновь физиономия охотника за собачками обрастала романтическим флером.

– Что-то мне не хочется второй раз встречаться с этой глаукомой, – пробормотал Фельдман.

– Но дело в другом, – продолжал Гюнтер, – Ты не все мне рассказал, Павел. Придется поделиться некоторыми секретами. Клаус согласен оставить на пару часов заведение – здесь не слишком большой наплыв посетителей, внучка справится – и познакомить нас с несколькими местными жителями, у которых прекрасная память и серьезный возраст.

Павел скептически сморщился. При этом он ухитрился радушно улыбнуться не теряющему бдительности Клаусу.

– Встречное предложение, Гюнтер. Я думаю, нам незачем таскаться всей гурьбой по местным пенсионерам. Свою работу ты сделаешь, а мы вашего варварского языка все равно не понимаем. Будь на связи, хорошо? На машину мы не покушаемся…

В низинах нелюдимого местечка по-прежнему царствовал туман. Опутывал кустарники, стелился по залежам бурелома, растекался жидким киселем по редким полянам и пролысинам голой земли. Очевидно, он всегда был здесь – в той или иной мере – как черный прошлогодний снег в глубоких оврагах сибирской тайги, не желающий таять под слоем валежника, благополучно переживающий короткое лето и триумфально встречающий новые снегопады. Они отдалились от деревни, сошли с проселочной дороги, убедившись, что никто их не преследует. Местные жители в сомнительные края не ходили, и Клаус сильно удивился, когда узнал, что гости желают совершить небольшую познавательную прогулку… Аура в этой глуши была действительно не очень. Давило грудь, овладевало беспокойство, временами граничащее с паникой. Расступились криворукие деревья, показались руины замка Валленхайм…

– Мрачновато здесь, – изрек непререкаемую истину Фельдман.

Сердце билось с нарастанием. Неужели это то, о чем рассказывала под гипнозом внучка Белоярского? Все на месте: остатки прямоугольной башни в углу крыши, стены еще десятилетия назад пришли в негодность, в дырах колосится чертополох. Все заброшено, люди сюда не ходят, никому нет дела до этой угрюмой древности. Возможно, она не представляет исторической ценности: кто такой для потомков малоизвестный барон фон Ледендорф?

Когда-то к замку вела дорога, теперь она полностью заросла бурьяном, можно было лишь гадать о ее ориентации в пространстве. Лес вплотную подступал к замку, штурмовал подходы, забирался в многочисленные дыры, в оконные проемы. Дожди, ветра, время – методично разрушали каменную глыбу. Он чувствовал, как в голове происходят подозрительные процессы, включился участок мозга, ответственный за странные видения, шевелились волосы на загривке… Он стоял у разбитого вдребезги крыльца, смотрел на раскрошенную стену, на просевшую лестницу в глубине мглистого проема, страшно боялся перейти заваленную битым камнем грань…

И вновь разверзались глубины подсознания. Растворился в чистом воздухе озадаченно ковыряющий в носу Фельдман, посыпались разноцветные «пиксели». Лучше не стоять во всем этом! Он сделал шаг назад. Поздно. Яркие образы – кровь на рукаве, черные тени в низко надвинутых капюшонах, повелитель страха, дирижирующий своим оркестром на заднем плане – он всего лишь большое продолговатое пятно. Молодая женщина, сидящая на краю тахты, папка на коленях, белый лист, она сомкнула колени, старательно что-то штрихует. Сейчас появится кровавый убийца, она поднимет голову… Видение цеплялось за мозг с настораживающей регулярностью. Зачем оно это делало?

– Ау, растение? – крикнул в ухо Фельдман. Встряхнул его, словно пыльный коврик.

Все ушло. Осталась серая глыба, не представляющая исторической ценности, возмущенная, немного испуганная физиономия Фельдмана. Махровая туча над головой, способная учинить небольшое, но очень мокрое светопреставление.

– Не понимаю я многого, – пожаловался Вадим.

– Я тоже, знаешь ли, многого не понимаю, – раздраженно сплюнул Фельдман, – Будем перечислять? Не понимаю, почему пачкаются полотенца, если ими вытирают только чистые руки; почему пятью пять – двадцать пять, шестью шесть – тридцать шесть, а семью семь – не сорок семь. Да я вообще ничего, как выясняется, не понимаю! Пошли отсюда.

– Уже? – удивился Вадим.

– Пока целые, – огрызнулся Павел, – Внутри опасно – шагу не ступить, чтобы не сломать себе шею. Будем ждать явления Гюнтера.

– А где мы будем его ждать? – тупо спросил Вадим.

– Кажется, знаю, – щелкнул пальцами Павел, – Есть тут к востоку еще одно приятное местечко…

На деревенском кладбище было еще неуютнее. Обширная поляна, ограниченная с запада пахучим болотом, с других сторон – каким-то мрачным сказочным лесом, состоящим из старых буков и осин. Царила пугающая тишь, туча проплыла мимо кладбища, не зацепив дождем. Застыли листья на ветвях, не колыхалась трава. Обмерла ворона на ветке, только следила напряженно за пришельцами бусинкой глаза. Павел с Вадимом медленно бродили по заросшим сорняками дорожкам, мимо того, что когда-то называлось надгробными памятниками и прочей кладбищенской атрибутикой, мимо просевших могил, скособоченных и обросших сохлой грязью склепов. Южная часть сельского погоста продолжала использоваться по прямому назначению, носила местами ухоженный характер. На северной, особенно в лесу, все было заброшено, забыто и попросту пугало. Здесь стоило ходить с особой осторожностью, чтобы не рухнуть в объятия какого-нибудь «исторического» мертвеца.

Вадим присел под дерево, закурил. Павла потянуло к знаниям, он медленно смещался от могилы к могиле, присаживался на корточки, чистил ладонями покореженные плиты, где сохранились надписи, пытался что-то прочесть, осмыслить прочитанное. Временами доносилось заупокойное бормотание:

– Марта Кауфман… несчастная девочка, скончалась в сорок девятом, и было ей всего-то семьдесят… Вильгельм Швеллер… надо же, как гордо звучит, а пацаненку всего четыре года, какая, право, жалость… Элеонора Миллер – весьма, весьма почтенный возраст, не родственница, случайно, нашей королевы бензоколонки?… Оп-па…

Фельдман поманил Вадима пальцем. Пришлось вставать, тащиться неведомо куда. Могила барона Густава фон Ледендорфа ничем не выделялась на фоне прочих – разве что заросла курослепом по самую плиту. Они угрюмо рассматривали расколотую глыбу, остатки стертого барельефа, которые Павел пытался отчистить рукавом, но не слишком результативно. Лишенное элементарной индивидуальности лицо в профиль, строгая готическая вязь в качестве обрамления. Слова эпитафии прочесть невозможно: от букв уцелели лишь обломки. Прочтению поддавалось только имя погребенного, выполненное крупными буквами: Густав фон Ледендорф. И даты: 1872–1947…

– Долгую жизнь прожил стервятник… – задумчиво пробормотал Фельдман.

– Какой же он стервятник, – возразил Вадим, – У старика была харизма, черная энергетика, способность к гипнозу, а главное, специфическое чувство юмора. Но в жизни он не преуспел. Остаток дней прожил в нищете, и умер там же…

Что-то шевельнулось позади памятника, хрустнул камень. Вскочили одновременно, инстинкт не дремал. Быстро переглянулись. Заходи слева, – показал глазами Фельдман. Сердце ухнуло в пятки, но кулаки машинально сжались. Повязали? – мелькнула огорчительная мысль.

– Попрошу без драки, – зарокотал знакомый сочный голос с сильным акцентом, – Знаю я вас, готовы уже растерзать старинного приятеля…

– Идиот! – набросился с кулаками Фельдман, – И это ты называешь чувством юмора?! Позвонить не мог? Мы тут и без твоих фокусов едва от ужаса не обделались!..

– А теперь слушайте, – пробасил Гюнтер, гнездясь на опрокинутой плите. Видок у него при этом был усталый, как будто его пешком гнали из Берлина, но чертовски довольный, – Не знаю, чем вы тут занимались, некрофилы несчастные… но время, я уверен, вы потратили зря.

Фельдман молчал. Понятно, что Гюнтер набивал себе цену.

– Мы с Клаусом проехались по нескольким местным старикам – из числа тех, кто проживал в Аккерхау во времена Второй мировой войны. Кстати, – Гюнтер стрельнул глазами в Фельдмана, – Желание старины Клауса оказать мне добрую услугу определялось не только его радушием и покладистым характером, но и купюрой в сто евро, которая самым загадочным образом переместилась из моего кармана в его карман.

Фельдман (из последних сил) молчал.

– Хорошо, будем говорить только о деле, – вздохнул Гюнтер, – И очень быстро, поскольку нам нужно отсюда убираться. Машина на проселке.

– А как же фрау Мюллер? – подколол Фельдман.

– Ты считаешь, фрау Мюллер исчезнет из этой деревни? – оживился Гюнтер, – Или я куда-то денусь из этой страны? Считай, что шутка не удалась, Павел. В деревне Зандерс остались семь пожилых людей, способных вспомнить события далеких времен, когда дикие русские племена… в общем, неважно. Двое – Андреа Рузбик и Вилли Шон – выжили из ума, беседа с ними заведет в тупик. Курт Харбиндер весь сентябрь сорок пятого провел в мастерских Урби Штрассера, занимался ремонтом постоянно ломающейся советской техники. Хелен Айзенгер прекрасно помнит оккупацию, молодых советских офицеров из расквартированной в Зандерс части, но информацией по нужному нам эпизоду не владеет. Барбара Шмут обладает феноменальной памятью – особенно на события, не представляющие интереса. Остались Хельга и Рихард Зоннерманн – престарелая супружеская чета. По закону всемирной подлости с этой почтенной парой я поговорил в последнюю очередь. Весьма радушные люди…

– Ну, не тяни, умоляю, – взмолился Фельдман.

– Не знаю, – сменил тон и выражение лица Гюнтер, – В этом есть что-то странное. Что-то поистине мистическое.

– Ты имеешь в виду?.. – напрягся Вадим.

– Я имею в виду везенье. Что-то невероятное. Они вспомнили тот вечер. Тот промозглый осенний вечер, когда группа советских военных на конфискованном из гаража Франца Губерта «Мерседесе»…

– Убью! – взревел Фельдман.

– Прибыла в замок Валленхайм, – невозмутимо закончил Гюнтер и на всякий случай отодвинулся от нервно дрожащего Фельдмана, – Они не помнят, какое было число, да и странно, если бы помнили. Но вечер врезался в память. Рихарду Зоннерманну было шестнадцать лет, по этой малолетней причине оккупационные власти никуда его не мобилизовали. Хельге Шварцман – пятнадцать. Пять лет спустя они поженятся и проживут долгую скучную жизнь. Рихард шестьдесят лет отработает в слесарной мастерской своего брата, Хельга примерно столько же – счетоводом в местной конторе. Рихард был озорным и смелым мальчишкой. В тот вечер они гуляли. Заметьте, мы имеем свидетельства не одного, а двух человек, обладающих хорошей памятью. Рихард в тот вечер решил блеснуть, предложил Хельге прогуляться к замку, в окрестностях которого можно найти укромный уголок, где можно обниматься, целоваться… Хельга очень боялась, но согласилась. В замок проникать не хотели – во-первых, мои соотечественники люди законопослушные, во-вторых, вся округа боялась сумасшедшего барона, о котором ходили всякие леденящие слухи. Рихард предложил посидеть в сторожке, от которой до замка рукой подать. Они сошли с дороги, но тут их настиг свет фар, Рихард потащил подругу в кусты, зажал ей рот. Вы бы видели, с каким благоговением они вспоминают этот момент – единственное яркое событие за такую долгую жизнь…

– Короче, – гаркнул Фельдман.

– «Мерседес» остановился на дороге перед замком. Он не мог проехать, там просто не было подъезда. Вышел водитель, из кузова посыпались солдаты, потом выбрались три офицера – они явно были навеселе.

– Они отличали солдат от офицеров? – спросил Вадим.

– Рихард отличал, – кивнул Гюнтер, – Он провел детство в милитаризованной стране. У солдат автоматы и пилотки, офицеры в фуражках и с пистолетами. Уже темнело, но всё было видно. Офицер выкрикнул команду, солдаты выстроились у стены косой шеренгой, несколько человек пошли в обход, остальные полезли в подвалы, куда имелся отдельный вход. Офицеры посовещались, вынули пистолеты, вошли в замок. Парень с девушкой все это время сидели в кустах. Они собрались бежать в деревню, но тут в машине, которая стояла недалеко от них, заскрипела дверь. Из кабины спрыгнул еще один офицер…

Холодная змейка забралась в позвоночник. Не тот ли самый пресловутый «момент истины»? Фельдман уже не выступал, жадно пожирал глазами рассказчика.

– Вы поняли, да? – победно смотрел на них Гюнтер, – В кабине рядом с водителем ехал еще один офицер. Похоже, пьяный, уснул, а когда проснулся, в грузовике никого не было. А коллеги про него забыли, ушли. Он выбрался из машины, прислонился к капоту, чтобы не упасть, постоял, собираясь, оторвался от машины, закурил, помочился на колесо. Рихард с Хельгой с ужасом вспоминают, как, застегнув штаны, офицер Советской армии пронзительным оком посмотрел на кусты, в которых они сидели. Ребята онемели от страха. На всю жизнь они запомнили этот жгучий взгляд. Они решили, что их заметили, но двигаться не могли, словно приросли к земле. Но офицер ничего не понял. Вынул пистолет из кобуры и потопал в замок, старательно удерживая равновесие. Ребята точно помнили: он пошел за своими коллегами. Никто из рядовых в замок не поднимался…

– Перед поездкой в Валленхайм офицеры изрядно выпили в своем домике, – прошептал Вадим, – Выходит, их было там не трое, а четверо… Твою мать! – осенило его, – А ведь действительно не существует никаких свидетельств, что офицеров было трое!

– Забавно, – оценил ситуацию Фельдман, – Четвертый не из их компании, просто затесался в тот вечер. На что-то подобное мы и рассчитывали, верно? Мистика суровым образом переплетается с реальностью. Барон действительно парень непростой, разглядел способности парней, просветил их насквозь, выдал жизненную установку…

– Но куда уж ему до Дьявола, скупающего оптом души, – поддержал Вадим, – Он поднялся на второй этаж в самый обжигающий момент. Но заходить не стал, остался на лестнице, стал слушать, завороженный происходящим. Можно лишь догадываться, что творилось в тот момент в его напичканной алкоголем башке…

– Решил не светиться, заблаговременно ушел, – сказал Фельдман.

– Это так, – подтвердил Гюнтер, – Четвертый офицер вернулся из замка первым. Ребята не успели сбежать – Хельгу заморозило, она просто не могла встать… Он забрался в кабину, словно никуда и не уходил. Вскоре вернулись остальные, машина уехала, приключение закончилось.

– Действительно неведомо, что творилось у него в башке, – задумчиво произнес Фельдман, – Вероятно, ничего. Просто оробел. А наутро явилась мысль. Или не наутро. Хотя довольно странно – ждать шестьдесят с лишним лет, чтобы воплотить дьявольский замысел…

– Дьявольский замысел мог зародиться гораздо позднее, – возразил Вадим, – Просто офицер сделал зарубку в памяти, решил посмотреть, что будет дальше. А дальнейшая судьба Белоярского, Урбановича и Басардина навела на размышления.

– Но если он жив до сих пор, ему далеко за восемьдесят, – подсчитал Гюнтер, – Какой смысл от грабежа и богатства в таком возрасте?

– Задачка, – почесал вихрастый затылок Фельдман, – Мы должны понять, кем был этот четвертый. Вскрыть архивы, списки личного состава… Зоннерманны помнят, какой он был из себя?

– Да не очень, – смутился Гюнтер, – Целая эпоха прошла. Обычный. Среднего роста, среднего сложения. В погонах они не разбирались. Запомнили испепеляющий взгляд…

– Поехали, – хлопнул по коленям Фельдман, – Будем считать, что на дорожку уже посидели…

Три последних дня в Германии проволоклись, как в густом тумане. Они опять рвались через кусты к спящему на проселке микроавтобусу. Сумки остались в машине, никто на них не покусился. С местечком Аккерхау прощались без сожаления, Гюнтер жал на последней передаче, под которую была уместна ревущая из магнитолы немецкая эстрада. Вадим с трудом соображал, в каком направлении они едут. Но явно не в обратном. Проносились разноцветные деревеньки, перелески сменялись возделанными полями, чистенькие свалки вдоль дороги, обозначенные щитами с надписью «Schutt» (мусор). Но неприятности следовали по пятам: на окраине опрятного городка у заведения с гордым названием «Kreuzritter» (вроде бы «крестоносец») с треском лопнуло колесо, и Гюнтер едва не оставил городок без фонарного столба. Из воздуха материализовалась машина дорожной полиция, исторгла инспектора с «картофельным» носом и строгими запросами. Проверить документы у всех троих полицейский не догадался, доканывал Гюнтера, уверяя, что ездить на таких раритетах люди в наше время не должны. Гюнтер долго ругался, обретя свободу. «Не мужское это дело – на дорогах зарабатывать», – справедливо подметил Павел. Поставили запаску. На проселочном повороте съехали в кювет – Гюнтер не успел сбросить скорость. Долго и, старательно ругаясь, извлекали машину из западни. Снова потянулась необитаемая лесистая местность. Джип не первой свежести торчал посреди дороги – заняв свою полосу и половину встречной. Разъехаться было проблематично. Чертыхаясь, Гюнтер притормозил. Пассажиры джипа – широкие парни, «прикинутые» в спортивном духе – стояли шеренгой на обочине, мочились, при этом что-то нестройно пели и хохотали.

– С ума сойти, – поразился Фельдман, – Капелла писающих мальчиков!

– Свиньи! – вскипел Гюнтер, – Что они себе позволяют?! Они же оскорбляют мою страну!

– Минуточку, – насторожился Вадим, – Уж больно славянские репы у этих писающих.

Но Гюнтера уже несло из машины. Широким шагом, засучивая рукава, выкрикивая ругательства, он шел к обидчикам своего фатерлянда.

– Зря он это, – поздновато опомнился Фельдман, – Ну, подумаешь, травку удобрили, машину плохо поставили. Ведь можно проехать…

Первое правило боксера: один раз подумай, сто раз ударь, но Гюнтер начал бесцельно махать руками, браниться. Парни неторопливо доделали свои дела, привели в порядок одежду. Двое продолжали гоготать. Третий, поигрывая бицепсами, повернулся. Физиономия, не обремененная интеллектуальным багажом, изумленно вытянулась.

– Пацаны, да это те самые! – завопил он на подозрительно знакомом языке.

Гюнтер словно споткнулся. Растерянно посмотрел назад. Фельдман уже летел через сиденье на водительское место, выжал сцепление.

– Гюнтер, в машину!!!

От неприятностей худо-бедно увертывались. Микроавтобус рванулся с места. Отпрыгнул от парней, помчался назад Гюнтер. Вадим откатил дверцу, рассчитывая, что тот нырнет. Но ловкости немецкому сыщику не хватило. Он запнулся и с воплем грохнулся грудью о подножку. Вадим схватил его за шиворот, на ходу затягивал в салон. Кто-то с воплем выпрыгнул из-под колес. Фельдман выжал газ: микроавтобус с отчаянным скрежетом процарапал левый бок джипа, качнулся над водостоком, но сцепления с дорогой не утерял, помчался по проезжей части. Захлопали выстрелы. С треском разлетелась задняя фара. Задвинув дверцу, Вадим обернулся – братва, попрятав пистолеты, судорожно пыталась развернуть джип на узкой дороге…

Всё это напоминало какую-то пародию на ужасы и экшн. С трассы Фельдман ушел за ближайшим поворотом – свернул на раздолбанный проселок под эскапады «зарубежной эстрады» из приемника. Машина затряслась по бездорожьям чужой отчизны. Свернул еще раз, махнул напрямик через поляну, пропылил мимо заброшенного фермерского хозяйства, освоил клеверное поле, взгромоздился на очередной проселок, уперся в лес и радостно возвестил, что заблудился.

– Меняемся местами, – прохрипел, держась за отбитую грудину, Гюнтер, – Найду выход…

– А это ничего, что ты у нас ранен? – поворотился Фельдман, – Я слышал, как ты шандарахнулся, было здорово. Не многовато ли у нас неприятностей в расчете на сорок миль?

– Нас преследует злой рок, – рассудительно изрек Вадим.

– Нас преследует злая попса, – разозлился Фельдман, выключил орущее устройство, откинул голову и начал судорожно вздрагивать от смеха…

Позднее выяснилось, что, благодаря стараниям всезнающего Гюнтера, они промахнулись мимо Берлина. Столица всея Германии осталась где-то на туманном востоке. Ничего, – успокоил приятелей Гюнтер, – чем западнее, тем цивилизованнее. Ночь провели в симпатичном мотеле с интригующим названием «Schummerstunde» («Сумерки»). Гюнтер обрывал телефон. Сквозь дремоту Вадим усвоил, что Полина Юрьевна явилась-таки в полицию, где дала исчерпывающие признательные показания, рассказала, как все было на самом деле, и теперь криминальная полиция страстно жаждет снять показания с русских, которые проходят по делу исключительно свидетелями. Якобы полиция закрыла глаза на самоуправство Фельдмана и Гордецкого в доме Басардиных, а также на физическое оскорбление представителей полицейского управления Магдебурга.

– Хрен им, – возмущался Фельдман, – Придем к ним – вот, мол, на блюдечке, а нас в кутузку, и по паре лет за избиение копов!

«Я не бил», – лениво вспоминал Вадим, – «И старуху за горло не хватал. Пусть Фельдман сам мотает».

– Типичное русское разгильдяйство и непонимание элементарной ситуации, – возмущался Гюнтер, – Без разрешения официальных структур вы просто не улетите из этой страны! Нет, можно, конечно, уйти в нелегалы, перейти ночью польскую границу, потом белорусскую, но этим точно заработаете срок…

Фельдман долго пыхтел, рожая компромиссное решение, что для начала они должны добраться до Берлина, там он свяжется со своим старинным знакомым, ответственным работником государственной корпорации «Росэкспо», у которого есть связи в дипломатических кругах, и разговаривать с полицией он согласен только в присутствии сотрудников российского дипломатического ведомства.

И вновь плутания по окрестностям Берлина. Прощание с Гюнтером – отличным немецким (жаль, не русским) парнем. Скромная гостиница в одном из пригородов бывшей столицы восточной зоны. Двухкомнатный номер с серыми занавесками. Фельдман то появлялся, то пропадал, а если был на месте, постоянно кому-то названивал, не выключая зарядное устройство из розетки.

– Вечером появится господин из российского посольства, – хвастливо заявил он, – Хорошо иметь полезные связи, двоечник. Попутно я напряг один источник, работавший когда-то на «Штази». Заряжены подчиненные по агентству – будем считать, что поиск офицера Советской Армии без особых примет стартовал. Расслабься, старик, – широко зевнул Павел, – Нас пока не ищут в Берлине. После разговора с полицией… если не окажемся, конечно, за решеткой, переберемся в другую гостиницу. Погуляем по Унтер-ден-Линден, самой красивой улице Берлина, заглянем на Курфюрстендамм – там прелестные магазины. Дыши спокойно. Но дальше кафетерия в подвале лучше пока не ходи… Кстати, есть идея перебраться на «постоялый двор» Ларса Строшена на площади Аденауэра, слышал о таком? А я однажды даже ночевал. Двести евро за ночь, недорого. Но просто пестня, Вадим! Строшен – музыкант и художник, и детище его – просто неповторимо. Тридцать комнат, все разные. Дизайн каждой – произведение искусства! Комната – тюремная камера, комната с летающей кроватью, комната в зеркалах, комната с двумя гробиками вместо постелей, комната «вверх тормашками», где все наоборот, ты ходишь по потолку, а над тобой прикручена мебель… Лично я ночевал в комнате, имитирующей прозекторскую. Там даже муляжи покойников были – весьма убедительные, и пахли…

Следующий звонок Фельдман произвел из ванной комнаты. Выбрался какой-то нервный, с полотенцем, затянутым на шее.

– Кто это был? – насторожился Вадим, – Неприятности? Тебе помочь повеситься?

– Сам догадайся, – проворчал Павел, – То толстеет, то худеет, на всю хату голосит. Не гармошка. Она считает, что я тут изменяю ей полным ходом. Жалуется на безденежье. Знаешь, что такое бедность, Вадим? Это когда из всех запасов остается только словарный!