Медиум Варго Александр

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Но нервы шалили. Рейс «Люфтганзы», благополучная посадка в Шереметьево под одобрительное рукоплескание салона. Они не покидали территорию аэропорта. Буквально через час их опять вознесло в небо – теперь уже омским рейсом. Благополучная посадка под рукоплескание публики… Полночи в гостинице, такси до железнодорожного вокзала, стояние в кассу, билет до Н-ска на раздолбанный пассажирский поезд. С титаническим трудом удалось добыть у кассирши двухместное купе: проявили всю силу двойного мужского обаяния…

– Двенадцать часов – и мы у истока, – возвестил Фельдман, выдергивая из сумки, как гранату, сосуд с дорогостоящим коньяком, – Мы достигли цели и поняли, что промахнулись. Предлагаю напиться до изумления.

За окном тянулись необъятные Кулундинские степи. Самый раздражающий участок Транссиба. Коньяк не брал за живое. Вадим завалился на полку, тупо созерцал подпрыгивающий потолок.

– Месяц «Драбадан» не удался, – сконфуженно пошутил Фельдман и удалился в коридор. Вадим закрыл глаза.

– SMSл жизни, – пошутил Павел, вернувшись через час, – Рассылаю сообщения во все концы необъятной вселенной. И принимаю же оттуда. Всё, – он бросил телефон в ботинок, – Отстрелялся.

– Заряди у проводницы, – пробормотал Вадим.

– А ты ее видел? – возразил Павел, – Не обладаю такой бездной обаяния. Плохо выглядишь, Вадим.

– Нервничаю.

– Терпи. Проехали Барабинск. Ну и публика там мается. Кого у нас только нет в стране – работающие нищие, неработающие пьющие… Мы здорово накололись, приятель. Товарищ из «Штази» пробить информацию не смог. Данные тупо засекречены. Бред. Не было в районе Аккерхау секретных объектов. Значит, у кого-то большие возможности. Мои коллеги тоже поработали. Включили пару чинов в штабе округа, имеющих связи в архивах Минобороны. В принципе, могли получить любую разумную информацию. А информация о гарнизоне в Аккерхау, занимающемся всего лишь патрулированием участка стратегического шоссе, согласись, разумная. Какая, к черту, секретность? Но информацию они не получили. Вернее, получили, но то, что мы и так знаем. Третья рота третьего батальона второго полка 116-й отдельной стрелковой дивизии. Командир роты капитан Дягилев. Трое взводных – угадай, кто. Всё. Упоминания о прочих офицерах отсутствуют. Слабо верится, что их не было. Должностей – масса. Это не просто стрелковое подразделение, это ГАРНИЗОН – со всеми хозяйственными, транспортными, инженерными и прочими вытекающими, не говоря о представителях Особого отдела. Такое ощущение, что информацию просто УДАЛИЛИ. Причем грамотно. Четвертый офицер – не ротный Дягилев. Капитан Дягилев в ту ночь был пьян и спал в объятиях сожительницы Матильды… Зато имеется подробная информация о дальнейших перемещениях третьей роты. Передислокация в Эммштель, охрана лагеря для перемещенных лиц совместно с французским батальоном майора Дюпрэ; караульная служба на станции Анхаузен недалеко от Франкфурта-на-Одере – через станцию проходили эшелоны, вывозящие бесценное добро из Германии в Союз. Отправка на родину, расформирование части в Витебске…

– И что же делать? – спросил Вадим.

– Работать, – пожал плечами Фельдман, – Наш труд в первую очередь нужен нам самим…

Страх не отпускал. Молясь о продолжении жизни, они сошли на Западной площадке, где поезд делал двухминутную остановку. Самая окраина. Родная земля в их отсутствие не сделалась краше и привлекательнее. Они сидели в запущенном сквере какого-то местного очага культуры, жевали мокрые хот-доги, тоскливо смотрели, как двухлетний карапуз, сбежавший от мамаши, свирепо растаптывает лужу.

– Отлично прокатились, – резюмировал Павел, – Мы стали на несколько тысяч евро богаче, но с мертвой точки практически не сдвинулись. Поедем… – он тяжело вздохнул, – Имеется одна конспиративная хаза. Другой конец города. Там и заночуем.

– На автобусе поедем? – улыбнулся Вадим.

– Не пугай меня, – ужаснулся Павел, – Общественный транспорт – рассадник подозрительных лиц. Особенно эти двое… один всегда захватывает управление, а второй собирает с пассажиров деньги. Путь неблизкий, поедем на такси. В складчину, – Павел ухмыльнулся.

«Конспиративная хаза» располагалась на первом этаже панельной загогулины в микрорайоне «Снегири». Квартира не пустовала, гостей из дальнего зарубежья встретили сотрудники Фельдмана. Этих ребят Вадим уже видел. Изабелла Виннер, Федор Каварзин. Эффектная блондинка и эффектный… блондин. Оба меланхоличны, как-то натянуто улыбались, и у обоих на физиономиях было досадливо написано, что они в квартире не одни.

– Все в порядке? – шепотом осведомился Павел.

– Надеемся, что да, – поджав губки, ответствовала Изабелла. Федор с достоинством кивнул.

Из комнаты, потупив очи, вышла Лиза. За прошедшие дни девушка сильно осунулась, морщинки прорезались в уголках глаз, гладкая кожа потемнела. Она вздохнула, как-то жалобно посмотрела Вадиму в глаза, утонула в его объятиях…

– Кто бы спорил, сопли – основной двигатель личной жизни, – разглагольствовал Фельдман, разливая водку, и зевал так, что чуть не разрывал кожу вокруг рта, – Но сегодня мы не будем смотреть мелодраму. Так что держите себя в руках, молодые люди, не расхолаживайте моих сотрудников.

Лиза тихо смеялась, льнула к Вадиму, грея бок. А чем плоха, в сущности, жизнь? – думал Вадим.

– Ты здесь жила все эти дни? – тихо спросил он.

– Не совсем, – шептала она, – Иногда меня выпускали в свет. Скажи, что здесь можно делать? Здесь даже мебели нет. Это же не квартира, а какая-то психиатрическая палата…

Квартира производила впечатление недавно купленной. Возможно, Фельдман сделал заначку от жены, попутно соорудив запасной аэродром и помещение, где можно спокойно работать. Над приведением жилища в норму особо не заморачивались, поставили подержанный диван, несколько кресел, круглый стол, в соседней комнате тахта, подобранная на ближайшей свалке. Но связь с современным миром здесь работала. «Без этого никак», – объяснил вполголоса Фельдман, – «Перед тем как войти в новую квартиру, хозяева по народной традиции пускают в нее Интернет». «А ремонт – быстро, качественно и недорого – сделает кто-нибудь другой», – добавила не жалующаяся на слух Изабелла. «А мы тут – исключительно для мебели», – сказал Федор.

– Поздравляю, коллеги, – стучал ложкой Павел, – Вы научились тупо варить пельмени. Прямо общага студенческая. Бросишь лист лавровый в кастрюлю с пельменями – уже считаешься презренным гурманом. Вам нечего сказать начальнику по сути дела?

– Бьемся в стену, Павел Викторович, – хмуро отозвался Федор, – Ты можешь, конечно, инкриминировать, что мы не особо старательны, можешь объявить нас круглыми идиотами…

– Так и хочется, – согласился Павел.

– Но информацию изъяли, – вступила Изабелла, – Кто-то грамотно страхуется. В сети – белое пятно. В архивах Минобороны – тишь. Ветераны третьей роты в природе, безусловно, существуют, но где их искать? В нашем городе таких нет, в других городах… Ты можешь отправить нас в творческую командировку, будем околачивать пороги советов ветеранов, можем даже найти парочку стариков, но сколько времени уйдет? Где гарантия, что они вспомнят поименно офицеров своей части? Прости, я десять лет назад училась в институте и вряд ли вспомню сегодня половину тех, с кем сидела в одной аудитории…

– А если зайти с другого конца? – предложил Павел.

– Это с какого? – не понял Федор.

– Не знаю, – пожал плечами Фельдман, – У любой категории – материальной или не очень – есть другой конец.

– Чушь, – фыркнула Изабелла, – С обратной стороны у любой категории – не конец, а начало.

– Давайте подумаем, что мог делать в роте этот парень, – сказал Вадим, – Он не ротный и не взводный. А пьянствовал на равных с молодыми офицерами. Какие офицерские должности существовали в небольшом захолустном гарнизоне? Связисты, хозяйственники… Особого отдела при роте, разумеется, не было. Политотдел, комиссар… М-м…

– СМЕРШ, – тихо сказала Лиза.

Все вздрогнули, вопросительно посмотрели на девушку.

– Черт, – сказал Павел, делая круглые глаза.

– Откуда ты знаешь это страшное слово? – не понял Вадим.

– Во-первых, я смотрела сериал, – объяснила Лиза, – Он так и назывался. Во-вторых, не все длинноногие медсестры – непроходимые Пэрис Хилтон, не учились в школе, и историю страны считали безнадежным мраком. Представители СМЕРШа находились при любом малочисленном подразделении, если считалось, что в них там существует нужда. Были командированные. Неужели в Германии того времени не ловили шпионов? Не требовался контроль над советскими людьми, которые узнали, что такое Европа, и очень расстроились?

– Умная девочка, – радостно объявил Фельдман, – Не факт, но версия достойная. Это то, что я назвал другим концом. Копаться будем конкретно – в архивах СМЕРШа. Но доверять халтурщикам такое опасное дело… – Фельдман провалился в задумчивость. Федор с Изабеллой обменялись хитрыми взглядами и незаметно перемигнулись.

– Тому и быть, – стукнул судейским молотком Павел, – До вечера завтрашнего дня меня не будет, съезжу в Красноярск, попробую через старого знакомого разворошить это болото… Изабелла, Федор – весь день сидите в офисе на связи и выполняете мои дистанционные команды. А вы, голуби, – он грозно обозрел немного оторопевшего Вадима и прижавшуюся к нему Лизу, – Из этой хаты ни ногой!

Этой ночью им было не до сна. Никаких раздражающих факторов вроде телевизора, посторонних двуногих, требующих внимания… Они лежали, обнявшись, в прокуренной спальне. Поскрипывал диван под горячими телами. Не хотелось думать о мрачном.

– Забудь, – шептала Лиза, покрывая его лицо поцелуями, – Забудь хотя бы на время. Сегодня ночь, завтра день, разве нам не плевать, что будет послезавтра? На кухне я видела пакеты с едой… Ты кушать умеешь готовить?

– Кушать умею, – шептал Вадим, – Готовить – нет. А ты?

– Рискнем, – она смеялась ему в шею, – Всю жизнь питаюсь полуфабрикатами, зато с закрытыми глазами могу включить микроволновку. Ты не представляешь, как я зла на тебя была – особенно когда узнала, что твой номер заблокирован, ты поставил эту чертову защиту от нежелательных входящих… Я хотела бросить тебя, забыть твои чертовы глаза… Идиотская женская логика: бросить, а потом скучать. Не вышло. Подсела я на вас, больной…

– Ты уволилась из больницы?

– Пока нет. Позвонила Воровскому, сослалась на неизлечимую болезнь и накопившиеся отгулы…

Он очнулся на рассвете, измотанный тревожными снами. Последний убивал без ружья: он поднимался по деревянной лестнице, держась за гладкие, отшлифованные перила, медленно шел мимо приземистых шкафов, заваленных красками и рулонами, мимо складных мольбертов, стеллажей, уставленных какими-то куклами, тряпичными зверюшками, причудливыми статуэтками. Он подходил к женщине. Она рисовала на коленях. Он подходил ближе, оставалась только она, все остальное – стены, потолок – превращалось в смазанный дымчатый фон. Женщина сидела на краю тахты, она делалась ближе, из мутного пятна превращалась в яркий, пугающе отчетливый образ. Резко вскинула голову, немой крик застыл в горле, красивые глаза затопил пещерный ужас…

Он открыл глаза, окунулся в бетонный потолок. Лужа пота расплывалась под телом. Посапывала Лиза, удобно устроившись у него под мышкой.

Он знал, что нужно делать. Регулярное «вещание» одного и того же «канала» – не прихоть подсознания. Оно упорно пытается ему что-то внушить. Он покосился на партнершу. Лиза мирно спала. Он высвободил руку, тихо поднялся, стараясь не растревожить старинное ложе, на цыпочках прогарцевал до порога, закрыл за собой дверь. В квартире никого не было. Семь утра. За окном – тоска, лето передумало осваивать Сибирь и срочно отправилось на попятную: сыпал мелкий дождь, сизые облака висели над крышами соседних пятиэтажек. В квартире никого. Частные детективы трудятся в другом месте, Фельдман умотал в славный город Красноярск. Ничего, с таким пустяком он и сам справится…

Он оделся, постоял у двери, прислушиваясь к звукам из спальни. Лиза размеренно посапывала. Пусть спит, он ей позвонит… Городские улицы оживали, наполнялись транспортом, когда он поймал такси, показал водителю тысячную купюру и развалился на заднем сидении, взяв под наблюдение все стороны света…

Он обнаружил «хвост» за щебеночным карьером, когда ничто уже не предвещало несчастья. Сиреневая «Хонда», полуджип, полуседан, выехала с заправки (хотя отнюдь не заправлялась, просто стояла на выезде)… и словно пристегнулась на короткий поводок. Он чуть не закричал от злости – КАК, ПОЧЕМУ?! Эмоции хлынули через край: бритый затылок водителя покрылся мурашками.

– Ты чего, парень?

Он что-то промычал. Померещилось? Начал присматриваться. Нет, не померещилось. «Хонда» висела, как привязанная, не желая смещаться на соседнюю скоростную полосу, где хватало места. Он попросил водителя сбавить обороты. Тот пожал плечами, ослабил нажим на акселератор. «Хонда» тоже тащилась. Не логично, если там человек не в теме. Влюбился в ржавую «Волгу»?

– У разъезда Иня давай налево, – бросил Вадим, – Сойду на Весенней.

– Ты же в Речкуновку собирался, – изумился водитель, – А это прямо.

– Передумал. Тебе не все ли равно? Не буду я тысячу резать.

Шофер пробормотал, что так даже лучше, перестроился на крайнюю полосу…

Он вывалился из машины за крутым «тещиным языком», перебежал дорогу под носом гудящего самосвала, припустил к недостроенному жилмассиву, перед которым простиралось необъятное море пустырей, свалок, умирающей флоры. Слетая с обочины, отметил, как «Хонда» вписалась в поворот, замедлила движение…

Он промчался через вереницу свалок, заваленных металлоломом и строительным неликвидом. Опомнился – нужно быть хитрее, припустил параллельным дороге курсом. Прорисовал своими маневрами скособоченную букву «П», вернулся на гудящую, извергающую смрад дорогу. До места, где он выпал из такси, оставалось метров двести. Он вновь перебежал дорогу, забрался в молодые елочки, припустил вдоль проезжей части, надеясь, что еще не поздно…

Он успел. Сиреневая «Хонда» стояла у обочины, зияя чревом. «Шестерки» лазили по кустам, выискивая беглеца, начальство прохлаждалось у капота, чесало репы, гадая, что происходит. Вадим присел от неожиданности. Он знал обоих. Ну что ж, на что-то похожее он и рассчитывал…

Работник следственного управления майор Старчоус раздраженно выбил из пачки сигарету, остервенело стал ее жевать. Работник управления УФСБ майор Одиноков выстрелил в рот подушечкой жевательной резинки, жестом предложил спутнику. Тот досадливо отмахнулся, вынул телефон, встал лицом к дороге. Майор Одиноков глянул на него как-то брезгливо, с долей надменности, как на зло, увы, необходимое в данную минуту… лицо передернулось. Он тоже отвернулся.

Цунами в голове. Вот оно как. Вернее, вот оно КТО. Ох, не нравился полковнику Баеву майор Одиноков. А майору Одинокову не нравился полковник Баев. Он помнил, как косились друг на друга чекисты во время допроса. Не внутриведомственные это были распри, не соперничество старого и молодого чекиста, что-то другое. А бледный следователь с водянистыми глазами? Неплохо ребята устроились. Понятно, почему они умудряются держать под контролем ВСЁ…

Он бы многое отдал, чтобы связаться с полковником Баевым. Но, увы, визитной карточки заслуженный чекист не оставил. Вадим присел за бугром, терпеливо ждал. «Друзья-соперники» тоже ждали. Один кусал губы, второй украдкой ухмылялся, стрелял глазами по сторонам. Наконец, на дорогу выбрались двое парней. Физиономии выражали крайнюю удрученность. Отряхиваясь на ходу, они перебежали проезжую часть, доложились Одинокову. Майор отвернулся, парни окончательно скисли. Оба сели в машину, Одиноков – на водительское место, резко тронул, развернулся перед носом у потешного мебельного фургончика. Машина покатила к разъезду. Парни растерянно переглянулись, дружно сплюнули. Один посмотрел через плечо, другой устремил пронзительный взор на дорогу. Вадим вжался в бугорок, начал отползать. Ну что ж, парни явно получили приказ прочесать свалки и все близлежащие. Удачи им…

Он промчался через лесок, выскочил к разъезду, отдышался. Слившись с пешеходами, чинно пересек шоссе по светофору, отправился на остановку ловить машину.

Дежа вю захлестнуло… Он приехал сюда в четвертый раз, откуда это странное чувство, что он живет чужими воспоминаниями, что под костью черепа сознание другого человека?… Как и в первый свой приезд, он долго стоял под разлапистой плакучей осиной, сканировал обстановку, прогулялся взад-вперед по щебеночной дорожке. На участке 36, по-видимому, пусто. Ворота заперты на внушительный замок, прутья калитки перетянуты цепью, за воротами наблюдалась легкая заброшенность: травка на газоне колосилась, ее давно никто не стриг, вода в бассейне зацвела. Шезлонг в собранном виде лежал под крыльцом. Пустота. Белоярского и внучку убили, Зоеньку убили, домработница сбежала (и тоже плохо кончила), остальные поспешили покинуть страшное место…

Он зашел, как выразился Фельдман, с другого конца, перелез на участок из переулка, убедившись, что действует без свидетелей. Прошел сад, прицелился к яблоне, с которой уже падал, прогулялся вдоль задней стороны дома. Окна заперты, но на одном болтается шпингалет…

В доме поселился страх. Люди умерли, другие съехали, страх остался – он висел удушливой вонью в воздухе, от него промокла рубашка, взопрел лоб, ноги обросли стальными кандалами… Все это было, во сне или где-то еще, он поднимался по изогнутой деревянной «эскадарии», держась за гладкие, отшлифованные перила, он медленно шел мимо приземистых шкафов, заваленных красками и рулонами, мимо складных мольбертов, стеллажей, уставленных какими-то куклами, тряпичными зверюшками, причудливыми статуэтками. Он подходил к женщине. Она рисовала на коленях. Он подходил ближе, оставалась только она, все остальное – стены, потолок – превращалось в смазанный дымчатый фон. Молодая женщина сидела на краю тахты, она делалась ближе, из мутного пятна превращалась в яркий, пугающе отчетливый образ. Она резко вскинула голову, немой крик застыл в горле, красивые глаза затопил пещерный ужас…

Он чуть не задохнулся, тряхнул головой, сбросывая наваждение. Не было женщины. Быть не могло, она давно погибла. Почему его преследует один и тот же образ? Что она хочет сказать? Он сделал титаническую попытку сосредоточиться, осмотрелся. Здесь никто не наводил порядок. Да и кто? Мертвая Зоенька? Шофер, тяжелый Богдан? Дом опечатан, никто ни к чему не прикасался, все осталось так, как было в момент убийства. Видению можно верить. Девушка не могла уснуть после эксперимента у Комиссарова. Ее тянуло в сон, она страдала, но спать не могла. Эксперимент закончился коряво. Память деда не растворилась после пробуждения. Остались образы, пугающие картинки – они отпечатались в мозгу, как фотографии. Девушка села рисовать. Возможно, разновидность лунатизма – сама не знала, что делала. Или осознанно – чтобы избавиться от образов в голове, ей нужно было перенести их на бумагу. А убийца вряд ли станет забирать с собой какие-то рисунки, перед ним стояла другая задача…

Листок, спорхнувший с колен в момент атаки, он обнаружил под тахтой. Отпечаток ноги посреди рисунка – словно штамп (наша милиция точно слепая). Убийцу подобные пустяки мало интересовали. Черное небо, дождь хлещет, как из ведра, знакомые очертания замка Валленхайм устремляются в небо. Они гротескны, но вполне узнаваемы. Прямоугольная башня, обломанный шпиль, громоздкие стены, которые в сорок пятом еще не поросли таким безнадежным быльем…

Все правильно, набросок сделан между окончанием эксперимента у Комиссарова и смертью на рассвете. Но вряд ли это все, что Мария успела нарисовать. Ее терзало странное состояние, сон не шел, а ночь была длинной… Он бросился ворошить ближайшие горизонтальные поверхности, интуитивно понимая, что далеко запрятать искомое она не могла. И снова оказался прав: стопка карандашных набросков обнаружилась на столе недалеко от тахты, придавленная увесистым кораллом. Мария рисовала, но до конца не доводила, бросала набросок на стол, переключалась на следующий образ, застрявший, как заноза, в голове. Ночь прошла, она потеряла счет времени… Он принялся лихорадочно перебирать наброски, мимоходом поражаясь таланту Марии как рисовальщицы. Все точно. Не полностью «разбудил» ее Комиссаров. Картинки ужаса остались в сознании, и что-то надоумило перенести их на бумагу… Зал, озаренный мерклым пламенем свечей, напряженные фигуры людей в военной форме – слева и справа, их двое, их не может быть больше, ведь третий – это наблюдатель, старший лейтенант Белоярский… Дьявол напротив, завернутый до пят в жухлую хламиду. Огненный взор барона, даже набросок передает глубину и страсть… Солдаты бегут от машины к замку, смазанные пятна, только ноги и затылки, еще один вид на замок, но теперь в изометрии, лестница с тяжелыми перилами, погруженная в полумрак – она дрожит перед глазами у того, кто по ней поднимается… А вот набросок, изображающий вечеринку в офицерском домике перед поездкой в замок…

Он чуть не задохнулся от волнения. Вот оно, то самое! Он поразился, до чего же въедливо «стоп-кадр» отпечатался в Машином сознании. Все эти лица. Она их явно не выдумала. Она не могла их выдумать! Дубовый стол, опрятные немецкие занавески на окнах, тарелки, развешанные согласно европейской традиции. Молодой Басардин ковыряет ложкой в консервной банке, он чему-то ухмыляется. Урбанович – а это точно он, тонкие черты лица, ястребиный нос – увлеченно повествует, энергично жестикулируя. На столе нехитрая снедь, небрежный силуэт бутылки. Третий офицер сидит, откинувшись на стуле, он словно бы дремлет, но ухо повернуто к рассказчику, из щелочки выглядывает глаз. На нем капитанская форма, четыре маленькие звездочки, у него обычное немного вытянутое лицо, выступающий острый подбородок. Это не Белоярский, дед Марии смотрит на все происходящее, он не может быть персонажем набросков. Это не ротный Дягилев, ротный в тот час отсутствовал по уважительной причине…

Ну почему никому не пришло в голову спросить у Басардина, с кем они пили? Басардин бы вспомнил офицера, но он был уверен, что тот безвылазно проспал в машине, пока они куролесили в замке…

Он пристально вглядывался в лицо персонажа. Он знал это лицо. Он видел его совсем недавно. Острый подбородок, суженные глаза, смотрящие пытливо, с прищуром, прижатые к вискам маленькие уши – вряд ли их размер отражается на способности слышать и слушать…

Он знал этого человека. Но этот человек не был старым. Сын? Возможно. Отцовские гены оказались очень сильны. Мать, как говорится, отдыхает. Кто же он такой? Вадим закрыл глаза, напряг память, начал перебирать всех живых и мертвых, с кем в последнюю неделю посчастливилось встретиться.

– Замрите, Вадим Сергеевич, – прозвучал вкрадчивый голос, – Для вас же лучше не делать резких движений.

Он открыл глаза. Какого дьявола он их закрыл и отключился?! Проспал все на свете! Майор Одиноков, держа у поясницы пистолет, поднялся на второй этаж. То ли уши заложило, то ли чекист умел ходить, не касаясь твердых поверхностей. Он уже наверху, сделал два лисьих шага, встал, посмотрел по сторонам. А вот теперь заскрипело. Вторым поднялся следователь Старчоус, глянул на Вадима болотными глазами, улыбнулся. Не самая располагающая на свете улыбка…

Отчаяние захлестнуло. Он сам виноват. У этих добрых людей нормальная рабочая интуиция. Поймав объект на выезде из города, уже знали, куда он направляется. Дорожка для Гордецкого проторенная. Кретин сидел за рулем, прижался тесно, как к бабе, объект заметил слежку, сменил направление. Идиотов высадили на Весенней, а сами покатили на Приморскую, прибыли раньше Вадима, засели… да хотя бы в беседке!

Одно непонятно – как они выследили объект. Почему сразу не убили…

– Вы удивлены и расстроены, Вадим Сергеевич, – тихо сказал Одиноков, – Не надо так, право…

– Вы здесь один? – зачем-то спросил следователь.

– Молчит, – с театральным вздохом констатировал чекист, – Боюсь, вы не понимаете всей сложности положения, Вадим Сергеевич.

Он подошел, протянул руку – отнюдь не за рукопожатием. Выхода не было, Вадим отдал рисунок. Одиноков отошел подальше, недоуменно поводил глазами по нарисованному.

– Что это?

– А вы не знаете? – Вадим не узнал своего голоса.

– Даже не догадываюсь.

Что-то было не так. Лицо четвертого офицера никоим образом не совмещалось с майором Одиноковым и следователем Старчоусом. Не пора ли включать интуицию?

– Что это? – продублировал вопрос Старчоус. Он подошел к коллеге, глянул из-за плеча.

– Послушайте, Гордецкий, – раздраженно сказал Одиноков, – Нам не доставляет удовольствия извлекать вас из-под земли и лицезреть ваши выкрутасы. С тех пор как вы стали объектом охоты, вы попили немало нашей крови. Рассказывайте все, что знаете. Что это? – он потряс листком.

– А зачем вам? – глупо спросил Вадим.

– А затем, чтобы найти преступника, нейтрализовать его банду и воздать всем по заслугам, – бесцветно вымолвил Старчоус.

– Мы, кажется, догадываемся, кто это может… – Одиноков не договорил. Листок в его руке дрогнул, он словно прозрел, поднес его к глазам, начал всматриваться. Хищная ухмылка озарила суровые черты прирожденного чекиста, – Боже правый, а ведь я не ошибся…

Переоценка ценностей не состоялась. Прозвучал сухой щелчок, за ним другой. Старчоус рухнул, как подкошенный. Майор Одиноков задержался в этом мире. Злобно выстрелил глазами, качнулся, сделал шаг, чтобы выровнять баланс, но ноги подкосились, он покатился под стеллаж…

Держась за перила, не издавая никаких звуков, на второй этаж поднялся полковник Баев. С пистолетом.

Мир поплыл перед глазами. Вадим попятился. Полковник поднял пистолет. Дырочка в глушителе показалась удивительно маленькой, как в нее пулька-то пролазит?…

Полковник колебался, опустил пистолет. Похоже, временем он пока располагал.

– Сядьте, Вадим Сергеевич. Держите руки на коленях.

Вадим присел. Плохо, если нет выбора. На лице полковника застыла плотная маска. Волосы взлохмачены, вмятина на виске, плохо спал ночью, ворочался, думы разные думал. Костюм спортивного покроя сидел кривовато, галстук он сегодня предпочел не надевать, шнурок на ботинке развязался. Он обошел лужу крови, вытекающую из-под Старчоуса, нагнулся над коллегой, взял набросок, всмотрелся, покачал головой.

– Потрясающе. Поверить и предусмотреть практически невозможно. Оригинальная улика, согласен. Никогда не верил в мистику, экстрасенсов, парапсихологию, полагался только на расчет и холодный разум.

– Есть такая порода людей, полковник, – разлепил губы Вадим, – Живут не по закону, не по совести, а по ситуации.

– Не совсем так, Вадим Сергеевич, – возразил Баев, – Не сказать, что я хреново служил своей Родине. Впрочем, вы правы, особенно удачно это выходило, когда интересы Родины и мои интересы совпадали. Мой отец, вы уже догадались. Капитан СМЕРШ Баев Николай Евдокимович. Он скончался четыре года назад. Перед смертью рассказал одну занятную историю. Из всего, что отцу удалось сохранить, были лишь трезвый рассудок и прекрасная память. Он прожил трудную жизнь – в отличие от… сами знаете, кого. В сорок шестом отца арестовали по ложному доносу – постарался завистливый сослуживец. Не спасли ни должность, ни заслуги, ни боевое прошлое. Семь лет по лагерям. Вышел в 53-м, после смерти товарища Сталина, через год опять сел – посчитали, что репрессия была обоснованной, в 56-м перевели на поселение, познакомился с женщиной из русской деревни, там же родился ваш покорный слуга. Подчистую он освободился только в 59-м, реабилитирован, работал в иркутской милиции – куда попал по поручительству доброго знакомого, ловил бандитов, пробился в Москву, перевелся в госбезопасность, работал на износ и, в принципе, честно. Закончил карьеру в 87-м, больной, изможденный – в должности заместителя руководителя службы наружного наблюдения при КГБ СССР. Но и после выхода на пенсию прожил шестнадцать лет, потому что очень любил эту паскудную жизнь… – Баев поднялся, – Вы причинили много хлопот, Вадим Сергеевич. Самое противное, что мы не знали, что вам известно. Знать бы сразу, что вы такой… некомпетентный. Всего вам доброго..

– Подождите… – уж не начал ли он запоздало волноваться? – Что же вы не убили меня, когда я был у вас в руках?

– Нежелательно, – Баев поднял пистолет, – Вас должны были ликвидировать на выходе из изолятора. К сожалению, некоторые расторопные службисты, – он покосился на мертвые тела, – имели наглость что-то заподозрить. Опасно стало работать, Вадим Сергеевич, но кому сейчас легко?

Он обладал поистине дьявольским чутьем. Человек поднимался бесшумно, но у дьявола имелись глаза на затылке. Он резко повернулся вместе с пистолетом, а Вадима словно заморозило…

Прошли секунды, а казалось, вся жизнь с грохотом пронеслась. Гибкое тельце проделало прыжок, распростерлись руки в полете, но Баев был проворнее. Рухнул на левый бок, методично давил на курок. Девушка споткнулась, схватила воздух широко раскрытым ртом. Пули выбивали фонтанчики из ее груди.

– Ли-иза!!! – истошно завопил Вадим, срываясь с тахты, – Не стреляй, урод!!!

Можно влезть, ни мытьем, так катаньем, в прошлое, но нельзя его вернуть. Она рухнула, перекатилась, разбросала руки. Всё. Вадим прыгнул. Пяткой врезал по плечу. Пистолет уже разворачивался, чтобы продолжить стрельбу, но его вышвырнуло из руки куда-то за мольберты. Полковник взревел благим матом. Вадим орал, тормоза уже не работали. Он схватил негодяя за грудки, свалился на спину, подогнув колено, чтобы перебросить через себя, а потом уж добить до летального исхода, но полковник был скользкий, вертлявый. Он не собирался проигрывать. Удар локтем сокрушил челюсть, искры посыпались слепящим потоком. Он все же отшвырнул Баева от себя, но эффектный бросок через голову уже не удался. Поднялся, качаясь, едва соображая, что надо делать, схватился за ручку на оконной раме, чтобы не упасть. Рама дрогнула, прогнулась. Полковник докатился до тахты, поднялся. Хищная улыбка исказила холеное лицо. Он нагнулся, не сводя глаз с Вадима, подтянул штанину, короткий миг – и он уже сжимал второй пистолет – даже так, пистолетик, с увесистой рукояткой, но коротким стволом.

– Неугомонный вы наш, Вадим Сергеевич, – прохрипел полковник, – Да хватит уже. Сердечно ваш, как говорится…

Он вскинул пистолет. Вадим одновременно оттолкнул от себя раму. Посыпалось стекло, с треском выдрался шпингалет. Но ручка держалась прочно. Он вывалился наружу, оттолкнулся пятками от подоконника. Смена обстановки ошеломила. Свежий воздух, которого так не хватало в закрытом доме… Он повис над газоном, обрамленным бетонным бордюром. Духу не хватило в одно мгновение разжать руки. Он промедлил, тут со звоном распахнулась вторая фрамуга, возник возбужденный лик полковника ФСБ, явно не красящего своей персоной уважаемое ведомство.

– Куда вы вечно пропадаете, Вадим Сергеевич? – с укором молвил он, подался вперед, свесившись через разбитое окно, вытянул руку с пистолетом.

Поздно было прыгать. Он подтянулся резким рывком, вскинул левую ногу, преодолевая жгучую боль в пояснице – яркий миг, он сам не понял, как все произошло: он обхватил ногами полковника за шею, сжал. Пистолет выстрелил, но мимо, он сжал сильнее, изо всех сил, потащил на себя.

– Отпусти, сука… – сипел полковник, – Я же тебя, как щенка сделаю…

– Простите, Игорь Николаевич, с удовольствием бы глянул, как вы делаете щенков, но…

Он видел, как наполнились ужасом глаза полковника. Баев захрипел, вцепился в подоконник. Вадим завершил рывок, чувствуя, как трещит, выламываясь из петель, оконная рама, выволок полковника из дома, как крупную рыбу на белый день. Разжал ноги. Еще не вывернулась рама из надорванного крепежа, а уже последовал этот сладкий звук – разбившегося о бордюр черепа…

Его падение было немногим удачнее. Плохой из него специалист по прыжкам вниз. Падая, он сделал попытку отбросить от себя обломки рамы, но это был полный бред – он сошел с «орбиты», рухнул боком на клумбу, вывихнув плечо, а когда пытался встать (не лежалось отчего-то), слабая рука ушла под весом тела, его куда-то повело, он ударился головой о бетонный поребрик. Сознание выплеснулось, как помои из ведра. Сколько можно биться головой?

Но как-то поднялся, поворошил полковника – труп бездыханный, обыкновенный – побрел к окну, вскарабкался на цоколь…

В третий раз за текущее утро (включая сон) он поднимался по извилистой лестнице, цепляясь за гладкие перила. Упал на колени, поднялся, провел рукой по виску – ладонь окрасилась. Пустяки, четыре литра крови через голову не выльются… Пошатываясь, он добрел до распростертой Лизы, сел на корточки, взял ее голову, прижал к себе, поцеловал, заплакал. Сознание толчками уходило – как кровь из артерии…

Зашевелился майор Одиноков. Перевернулся, застонал. Он был бледнее покойника с недельным стажем. Кровь из выходного отверстия на груди уже не сочилась, он умудрился зажать ее обрывком рубашки.

– Вы живы, майор… – прошептал Вадим, – Какой сюрприз… Скажу вам по секрету, я бы предпочел, чтобы выжила девушка…

– Знаю, Гордецкий… Вы убили его?

– Он сам… убился.

– Хорошо…

– Наверное, нужно вызвать скорую?… И милицию… Или кого положено вызывать в таких случаях?

– Уже вызвал… пока вы тут отвлеклись… Скоро приедут, не волнуйтесь…

– Кто она? – он погладил по голове Лизу.

– Спецотдел при Калининском РОВД… Работала втемную, не владея информацией. У Лизы действительно медицинское образование… Вы удивитесь, но в одно из европейских отделений Интерпола в апреле месяце втайне от мужа обратилась Полина Юрьевна Басардина. Она рассказала невероятную историю… Безусловно, женщина поступила правильно. Но полицейские ей не поверили… Потом скончался Урбанович… вернее, его убили. Органы зашевелились… Воля ваша выражать скепсис, Вадим Сергеевич, но не всегда заметно широкой общественности, как шевелятся органы… Вы попали в поле зрения еще на похоронах, когда подошли к вдове, которая через час скончалась… Потом на вас состоялось покушение. Вас сочли ниточкой. Поменяли медсестру. Потом поняли, что вы ничего не знаете, но проводите собственное расследование, подключив знакомого частного сыщика. Поведение Баева вызывало некоторые вопросы, но мы боялись ошибиться, у него высокие покровители, и вел он себя грамотно, подчищал за собой огрехи… А вот Лиза в вас, кажется, влюбилась, что делать было необязательно… Ну что ж, в любви ей повезло, и в смерти ей повезло…

Майор задыхался от боли. Взял себя в руки напряжением воли, затих…

Он надолго выбыл из игры. Очнулся в одиночной палате, с перевязанной головой. Он лежал и исполнялся уверенности, что вскоре умрет. Дело, в принципе, житейское. Потом открыл глаза, привстал, рухнул. Полежал, набрался сил, начал заново. Попытка удалась. Он добрел до встроенного в стену шкафчика, обнаружил там свою одежду (без документов, телефона, но с ключами от квартиры и сиреневой купюрой в пистоне). Умирать нельзя в больнице. Умирать нужно дома. Он оделся, высунул нос из палаты, проводил глазами санитара, транспортирующего пустую больничную тележку…

Ответственных за сохранность больного в этот час не нашлось. Он вышел на улицу, с трудом представляя, где находится больница, вышел за ворота, прислонился к столбу, дал волю слабости…

Очнулся он уже в квартире, где не был с той ночи, когда медсестра Лиза оказалась у него в объятиях… Мятый палас на полу еще хранил воспоминания о ее теле – как клетки ДНК хранят информацию о человеке. Он дополз до дивана, подтащил телефон.

– Очень хорошо, что ты позвонил, – живо откликнулся Фельдман, – Я в данный момент скитаюсь по Красноярску и хотел бы попросить тебя об одном одолжении. Человек, служивший начальником подразделения СМЕРШ 1-го Белорусского фронта – а такие люди живут, сам понимаешь, долго – готов предоставить информацию, но просит о встречной услуге. В Н-ском техническом университете обучается его дочка, которая решительно не желает общаться с родственниками, и он бы хотел, чтобы мы…

– Паша, все кончено, бросай эту мудоту, – слабым голосом перебил Вадим, – Злодей – полковник ФСБ Баев, он убит и никогда уже не очнется. Все действительно кончено, Павел…

– Подожди, – растерялся Фельдман, – Как-то это атипично… Ты хочешь сказать, что мы ничего уже не расследуем?

– Да.

– То есть за время моего отсутствия что-то стряслось?

– Да.

– Шутишь?

– Нет. Лишили чувства юмора.

– Хм, значит, было, за что… Я должен был догадаться, – расстроился Павел, – С твоим-то голосом… Рассказать ничего не хочешь?

– Лиза погибла…

Фельдман замолчал. Вадим повесил трубку. Началось телефонное паломничество. Не успел он утвердить аппарат на рычаге, позвонил Никита Румянцев.

– Я все знаю, – сказал он без преамбулы, – Майор Одиноков будет жить. Лежит в реанимации, но это не мешает ему повествовать о своих успехах в расследовании преступления века. Арестовали доверенное лицо Баева, парень работал в том же отделе, подозревают, что он держал в руках все нити. Скоро банду закроют. Держу пари, в ней найдется и карлик, и работник ресторана «Созвездие Скорпиона», парочка чекистов, парочка толковых финансистов… Вряд ли будут мстить – у них сейчас найдутся дела поважнее. Ты должен вернуться в больницу.

– Не вернусь, – прошептал Вадим, – Умру дома.

– Ага, – намотал на ус Никита, – Тогда держи оборону, вечерком подскочу. Ты же не станешь усугублять свое нелегкое состояние?

После Никиты позвонил Ромка Переведенцев. Удивился, что хозяин дома – дескать, позвонил просто так, из чисто спортивного интереса.

– Судя по голосу, ты не покончил с неприятностями.

– Нет, Ромка, все в порядке, следствие закончено, забудьте. А у тебя?

– Нашел работу, представляешь? – как-то удивленно сообщил Роман, – В нашем городе живет и трудится знаменитый хиромант и профессор оккультных наук Худоевский. Хочешь, верь, хочешь, нет, но завтра я выхожу к нему на службу. Худоевский сказал, что профессор Комиссаров с того света дал на меня положительную рекомендацию. Теперь в свободные часы усиленно штудирую хиромантию. Должен ведь я быть в курсе…

– Постой, а мой кот? – опомнился Вадим.

– С чего ты взял, что это твой кот? – удивился Ромка, – Он был со мной в ссылке, поддерживал в трудную минуту. В общем, заведи себе другого. Но если хочешь встретиться со старым другом…

После Ромки позвонили из управляющей компании, поинтересовались, собирается ли жилец оплачивать коммунальные услуги? Вадим поставил компанию в известность, что он уже не жилец. Потом позвонили из больницы, заявили, что наплевательское отношение больного к своему здоровью – его личное дело, но больница не желает иметь неприятности…

– Происшествие на Приморской сегодня утром, – сказал Вадим, – Погибли трое, в том числе женщина. Девушка, если желаете больному добра, сообщите, в каком она морге…

Медицинская работница на том конце провода недоуменно помолчала.

– Господи правый, – осенило ее, – Вы же ни о чем не знаете… В доме на Приморской не было мертвых женщин. Была раненая женщина в тяжелом состоянии. Ее увезли в первую больницу скорой помощи, несколько часов назад состоялась операция. Состояние по-прежнему тяжелое, но, кажется, самое страшное миновало… У вас что-то упало, больной?

– Это я упал, – объяснил Вадим, – Спасибо, милая. Знаете, я, наверное, сегодня не умру…

– Готов заключить пари на вагон добротного французского коньяка, что в палату реанимации вы не попадете, – заявил широкоплечий хирург в маске, отправляя окурок в граненый стакан. Сочувственно посмотрел на посетителя, – А будете упорствовать, положу вас в палату к безнадежно больным. По-моему, там вам самое место.

– Хорошо, доктор, воевать не будем, – покорно согласился Вадим, – Как она?

– Обойдется, – улыбнулся врач, – И краше видали. Две пули. Одна пробила ребро и прошла навылет, вторая застряла в почке, ее уже удалили. Жить будет, не волнуйтесь. Без шуток. Подходите через недельку. С апельсинами.

Он добрался до дома на удивление просто и почти бегом. Умирать расхотелось. Но болеть, видимо, придется. Телефон продолжал психическую атаку.

– Знаешь, Вадим, – траурно вымолвил Фельдман, – Я тут подумал… Не хотелось бы грузить тебя банальностями про силу воли, про то, что жизнь продолжается, про то, что время лечит, до свадьбы заживет и все такое… Ты же понимаешь, не маленький. Просто хотелось бы тебе напомнить, что есть люди… одного из них я даже знаю – которым ты не чужой, и которые готовы всегда помочь…

– Она живая, Паша, – перебил Вадим.

Павел помолчал.

– Повтори. По буквам.

– Она живая. Всего две пули. Врачи говорят, что обе были дуры.

– Ну, знаешь, – рассердился Павел, – Я тут перед ним распинаюсь, целую теорию уже соорудил, а он… Ладно, в таком случае завтра меня не жди, задержусь, назревает одно приятное приключение. В общем, буду работать. Пока.

В трубке забились короткие гудки. Он аккуратно положил ее на рычаг, задумался. Не сбегать ли за пивом? От боли в голове не осталось и следа. Если он уже умер, то этот потусторонний мир не такой уж безнадежный…