Медиум Варго Александр

– Проехали Эрфурт, родной город Гюнтера. Полпути позади. Гюнтер заправил машину и пошел за сандвичами. Знаешь, местные такие прижимистые, и Гюнтер не исключение. Я дал ему двадцать евро… Через полчаса, кстати, будем в Веймаре. Город с тысячелетней историей, культурная столица Германии, в нем жили Шиллер, Лист и наш любимый Гете. Стоит у подножия горы Эттерсберг, недалеко от которой находился концлагерь Бухенвальд… А если хочешь вникнуть в психологию доктора Фауста, можем сделать остановку в центре, зайти в дом, где жил Гете – там все осталось в неприкосновенности, включая мебель и вещи поэта…

– Вторая хорошая новость?

– Она умеренно хорошая, – подумав, сообщил Павел, – Наблюдения за нами пока что нет. Так что не думаю, что до Магдебурга по нам шмальнут из гранатомета. Но неудобство в затылке присутствует, согласись?

– Вы смотрите на меня, как на покойника, – нервно заметил бледный старик. Возможно, он и сохранился лучше своих товарищей (а если учитывать состояние последних, то наверняка), однако непрекращающийся страх свое дело сделал – он выглядел ужасно. Тряслись руки, не находя себе места, блуждающий взгляд испытывал трудности с фиксацией. Он сидел в кресле как-то боком – старался казаться незаметнее, несущественнее, – Неужели я так плохо выгляжу?

– Вы выглядите прекрасно, Анатолий Павлович, – пробормотал Павел.

– А если честно, скверно, – добавил Вадим, – Вы готовы к откровенному разговору? Предмет беседы: мистика, современность и исторические экскурсы. Хорошо бы нам поговорить наедине.

Он покосился через плечо. Прилично одетый господин, густо покрытый угреватой сыпью и кучерявыми волосами, произвел беспокойное движение плечами, покосился на пожилую женщину, сидящую рядом с Басардиным. Женщина была бледна, губы скорбно поджаты, в глазах застыла вселенская меланхолия. Много лет назад она, должно быть, была красавицей, но о тех благостных временах свидетельствовали лишь пышные волосы и мало изменившийся овал лица. Остальное выглядело удручающе и грустно, включая костлявые, изъеденные артритом пальцы, украшенные какими-то «детскими» колечками с бриллиантами. Шарм превратился в шарж. Они сидели в просторном холле, отделанном с приличествующей изысканностью. Над головой простиралась галерея, переходящая в белокаменную лестницу. Несколько минут назад на галерее мелькнула некрасивая женщина не самого жизнерадостного возраста – с собранными в пучок волосами, закованная в плотный фартук, вооруженная технически сложным приспособлением для мытья полов, похожим на снайперскую винтовку. Испуганно посмотрела на незнакомых людей, шмыгнула обратно, решив повременить.

– Я понял, молодые люди, – вздохнул Басардин, – Полина, дорогая, и вы, Хольгер, оставьте нас ненадолго, я должен поговорить с гостями.

Женщина посмотрела на Вадима с непередаваемой тоской, поднялась, на удивление легко для своего возраста, сделала знак угреватому Хольгеру.

– Хорошо, Анатолий. Не забывай, что тебе нельзя нервничать. И вы не забывайте, молодые люди…

Они остались втроем – в огромной гостиной, занимающей половину этажа. Постукивал маятник старинных часов, пахло лавандой – ее добавляли, по всей видимости, в моющее средство. Инородным предметом возвышался на подиуме белый рояль. Ощущение комфорта не появлялось. Полчаса назад с наступлением темноты они объехали с юга Магдебург – старинный ганзейский город, столицу федеральной земли Саксония-Ангальт, миновали похожую на лес парковую зону, восточные предместья, плутали по обширной территории, названной бы в России коттеджным поселком. Гюнтер, уроженец Эрфурта, где и проживал по сей день, слабо ориентировался в пригородах, но неплохо знал сам Магдебург. Пока блуждали, он успел рассказать, что город страшно древний, отсюда когда-то шла христианизация всей нынешней Восточной Европы. Город трудно называть цельным – ГДР-овские блочные здания сильно уродуют его облик. Но какие прекрасные в центре памятники немецкой романтики! Собор и монастырь святой Марии, раннебарочная ратуша на Рыночной площади, а перед ратушей стоит под каменным балдахином рыцарь Роланд – хранитель города. В Магдебурге роскошный городской парк Ротехорн, разбитый в девятнадцатом веке, один из лучших в стране ресторан и винный погребок Weinkeller Buttergasse… Найти Вользенштрассе, 179 оказалось непросто. Строгих очертаний особнячок за решетчатой оградой, вереница вязов, большой газон напротив дома. Покой и безопасность русского композитора оберегали несколько охранников в полугражданской униформе, нанятые в одном из охранных агентств Магдебурга (видно, денег на охрану пока еще хватало). Строгий тип остановил машину, проверил документы, связался по телефону с хозяином, описав приметы прибывших (знаний немецкого, почерпнутых в школе, хватило на простейшее умозаключение). «Ты как в языке Шиллера и Гете?» – прошептал Фельдман. «Хреново», – отозвался Вадим, – «Но спасибо, что спросил. А ты?» – «Еще хуже», – хмыкнул Павел, – «Хенде хох», «цурюк» «шнелле» со «швайне» – вершина творческого роста. Зато у меня в русском большой словарный… этот… как его…» Гюнтер, не входя в дом, распрощался с друзьями. Как выяснилось, у него имелись несколько выходных, поэтому по просьбе Фельдмана (видимо, за отдельную плату) он согласился денек-другой побыть рядом. «Буду на связи», – пообещал Гюнтер, – «А если связи не будет, ищите меня на Эристад в гостинице дядюшки Альтке. Десять минут, и я у вас… если не хвачу, конечно, лишку в тамошнем кабачке».

– Выпить не откажетесь? – скрипнул Басардин, выслушал отрицательные ответы, печально посмотрел на «уклонистов» и побрел к бару, где принялся колдовать с бутылкой красного мозельского. Нацедил дрожащей рукой в элегантный коньячный фужер, дополз до кресла. Про напиток, видимо, забыл, смежил веки. Гости переглянулись.

– Очень ценю, господа, что вы решились мне помочь, – приоткрылся глаз, – Не знаю, зачем вам это нужно…

Фельдман открыл рот, чтобы высказаться в возвышенном ключе, но Вадим опередил:

– Мой товарищ, Анатолий Павлович, способный и преуспевающий детектив, согласился заняться этим делом исключительно из меркантильных соображений, в чем винить его, разумеется, не стоит.

– А вы? – приоткрылся второй глаз.

– История наиглупейшая. Если хотите, слушайте.

– Надо высказаться, – с важным видом вымолвил Павел, – Иначе будем общаться на разных языках. Стартует Вадим, финиширует Анатолий Павлович.

Завершающим аккордом было описание бренного тела выдающегося композитора, бьющегося в конвульсии. Композитор молчал, только лицо его покрывалось зелеными «трупными» пятнами. Не рановато ли? – забеспокоился Вадим.

– То, что он видел, еще не факт, – украдкой показав Вадиму кулак, вступил Фельдман, – Тоже мне, провидец. В противном случае, как говорится, владеешь информацией – меняй реальность. Не надевайте пижаму, не ложитесь с журналом в постель… – Павел как-то стыдливо почесал затылок, – Идиотизм, конечно.

– Почему же, молодые люди, я уже склонен верить… – прошептал Басардин, – Но давайте попробуем что-нибудь сделать. Ваш рассказ о событиях сорок пятого, в целом, верен. Не знаю, что добавить. Бедная Машенька… А разве возможно такое? – он вздрогнул, – Вселиться в сознание умершего человека?

Все молчали. Басардин вздохнул.

– Сколько крови, Господи… Не понимаю, зачем убивать нас троих, родственников, всех прочих. Разве недостаточно обобрать нас до нитки? Мы были страшно испуганы, мы отдали бы ВСЁ без боя…

– То есть добавить по исторической справке вам нечего, – уточнил Фельдман, – Хорошо, тогда ряд вопросов. Этот дом на Вользенштрассе охраняют специально обученные люди. На окнах свежие решетки, с охраной надежная связь. В дом они не суются. В особняке проживают вроде бы четверо…

– Никто из дома не выходит, – шепотом подтвердил Басардин, – Это временная мера, люди смирились. Продукты привозят из города, охрана вносит их в дом. Для знакомых и всех, с кем я работаю, у меня тяжелая форма депрессии, и посторонние, разумеется, не принимаются. Если вы думаете, что этим я боюсь отпугнуть от себя заказчиков…

– Продолжаете трудиться?

– Конечно. Пусть не с той скоростью и страстью… В данный момент я работаю над мюзиклом для гамбургского театра. Постановка на темы каменного века, поющие неандертальцы, знаете ли, мастодонты, полный маразм и безвкусица, но я уже не в том возрасте, когда позволительна придирчивость и избирательность. Хорошая музыка, я думаю, поумерит пыл критиков… Простите за отступление. В доме проживает моя супруга Полина Юрьевна, мы женаты более полувека, она в курсе всего происходящего, пусть не верит в демонов и прочую мистику, но всерьез испугана и переживает за всех нас. Хольгер… назовем его дворецким. Фактически он друг семьи, по национальности датчанин, но сносно говорит по-русски. Мы вместе с 89-го года. Верный, преданный, что еще сказать? Семью давно потерял, знакомств практически не водит, я да Полина – его единственный круг общения. Имеет квартиру в Магдебурге, но редко в ней появляется, за порядком и сохранностью имущества следит соседка… Есть еще домработница Клара Леопольдовна, вы ее видели. У Клары комнатушка в западном крыле здания. Особа малоразговорчивая, не очень сообразительная, замкнутая, но профессией владеет и трудится в этом доме верой и правдой уже практически две пятилетки. Родом из Саратова, при Советском Союзе была медсестрой в областной больнице, переехала в Магдебург с мужем в начале девяностых, муж в семье не задержался…

– Вы забыли про внука, Анатолий Павлович.

– Забудешь про такого, – композитор поморщился, в бледных чертах проявилось какое-то умиление пополам с досадой, – Он хороший мальчик, но мы его почти не видим. Александру восемнадцать лет, в последний раз приезжал недели три назад, просил денег – разумеется, я ему дал. У парня не самая светлая полоса в жизни. Водится не с теми, забросил учебу в колледже, живет на какой-то съемной квартире с развязной девкой… К сожалению, мы с Полиной уже не способны влиять на этого оболтуса, мы слишком стары, а мать с отцом Александра погибли много лет назад… Людмила – в 92-м, когда на трассе в Зайтшау был туман и столкнулись несколько десятков машин; а Константин – спустя два года в Конго, тоже тяжелая авария…

– Мы в курсе, Анатолий Павлович. Сочувствуем. Вы не боитесь, что с парнем может что-то случиться?

От Вадима не укрылось, как побелели костяшки пальцев на подлокотниках. Вопрос серьезный и злободневный. Вряд ли Басардин пустил это дело на самотек. Возможно, за мальчиком присматривают какие-нибудь частные ищейки, но будет ли от них прок?

– Вы много дум передумали за последнее время, Анатолий Павлович. Вы точно знаете, что гибель ваших друзей – не случайность…

– Побойтесь Бога, господа, какая случайность… – задрожали редкие ресницы на дряблых веках, – Все закономерно, каждому из нас причитается по заслугам его…

– Расскажите, как все начиналось.

– Вы знаете…

– Нас интересуют события последних месяцев.

– О, это было эффектно, господа. Началось в середине апреля. Фиме Урбановичу позвонили домой, посреди ночи. Бесцветный голос сообщил примерно следующее: нам очень жаль, Серафим Давыдович, но пришло время платить по счетам. Вас не торопят. Для начала вы должны смириться с мыслью, рассудить, что все справедливо, условия договора практически соблюдены. Вы прожили долгую насыщенную жизнь. Да, не все в ней было гладко, случались потери, но с другой стороны, вам ведь дали поблажку: срок истекал осенью 2005-го, а сейчас на дворе, слава Искусителю, 2007-й. И какая жизнь без потерь? Так что се-ля-ви, Серафим Давыдович, начинайте приходить к пониманию. О ваших действиях вам будет сообщено дополнительно. Укажут номера закрытых счетов, рекомендуемую последовательность операций с финансами и недвижимостью. В случае отказа последуют меры. И они действительно последовали.

– Не пробовали обратиться в органы?

– Нет, господа, мы слишком ценили жизни близких. Впрочем, будущее показало, что на близких нашему кредитору решительно плевать. Белоярский засиделся на работе в художественной академии: работал с бухгалтерской отчетностью – ему частенько приходилось взваливать на себя администрирование и не только. Сотрудники разошлись, на улице стемнело. Внезапно погасла настольная лампа, открылась дверь, кто-то вошел. О, это было эффектно. Понятно, что человек на входе просто выкрутил пробку, но… все равно эффектно. Особенно для старого человека. Он не видел лица вошедшего, хотя тот и стоял очень близко. Он говорил негромко, но очень доходчиво. Что он говорил, вы можете себе представить. Развернулся, вышел, а Семен полночи просидел в кабинете, парализованный от ужаса…

– А вас как достали, Анатолий Павлович? Вы были в Германии в этот драматический момент?

– Да, – Басардин широко открыл глаза, – Не забуду до могилы, как говорится. В одном из кинотеатров Магдебурга в рамках небольшого кинофестиваля демонстрировали новый фильм Урбановича «Свет очей моих». Трогательная душевная история о маленьком мальчике, живущем на свалке. Он позвонил накануне, посоветовал посмотреть. Разумеется, я поехал. Народу в зале было немного, я сидел на предпоследнем ряду. Фильм уже подходил к концу, сзади кто-то сел, негромко заговорил на ухо. Этот страх не передать, господа…

Холодная змейка заструилась по позвоночнику. Невольно поежился Фельдман. Голос композитора драматически задрожал.

– Анатолий Павлович, здравствуйте, как дела, как здоровье, не болеет ли супруга, не сильно ли загулял внучок… Время истекает, Анатолий Павлович, нам очень жаль, но пришла пора расплачиваться за безбедную насыщенную жизнь… Он что-то еще говорил, но я плохо помню, я окаменел, кровь застыла в жилах… Когда пришел в себя, сеанс уже закончился, люди тянулись к выходу…

– То есть в тот момент вам было невдомек, что на свете существует полиция.

– Да как же вы не понимаете, – раздраженно щелкнул пальцами Басардин, – Бывают вещи, где полиция просто… неправомочна.

– Вы фаталист?

– Выходит, так. Он прав. Мы знали, на что шли.

– Тогда что вы хотите от нас? Распродавайте остатки имущества, сидите в ожидании конца. А ждать осталось недолго…

Вадим недоуменно покосился на Фельдмана, не перегнул ли? Басардин сник. Да, он фаталист, но ему страшно, он не хочет уходить из жизни, не хочет отдавать то, что заработал своим природным даром…

– Продолжим, – крякнул Фельдман, – То есть в Дьявола вы, в принципе, верите, но сомнениям всегда есть место. Вам прислали банковские счета, вас, должно быть, навестил человек, имеющий отношение к финансам и торговле недвижимостью.

– Да, по электронной почте прислали кучу цифр. Это закрытые банковские счета, я пытался втайне выяснить, кому они принадлежат, а у меня, поверьте, есть связи, но потерпел фиаско – владелец счета, который открыт в филиале сингапурского банка «Рони Стар», расположенном на архипелаге Того, остался неизвестным. Немного позднее… я точно помню дату – пятнадцатое мая, меня навестил некий господин Мозер, представился юристом, выдал полный расклад, как мне избавиться от собственных активов и имущества, выразил уверенность, что больше я никогда не стану совать свой нос, куда не следует.

– А вот с этого момента, пожалуйста…

– Бесполезно, господин сыщик, – Басардин поджал губы, – Я все-таки сунул свой нос. В Магдебурге юриста по фамилии Мозер нет… Вернее, есть, но это совсем другой человек. Однофамилец. Он не показывал свои документы, я и не просил. Человек вел себя подчеркнуто деликатно, с небольшой, знаете ли, ехидцей. Больше я его не видел. Невзрачный тип, бюджетного вида, костюм коробом стоял на спине, то есть костюмы – не его стихия… Лысоватый, лицо не запоминающееся, глаза серые, голос тихий. Искать такого можно по всему земному шару…

– Домашние в курсе ваших несчастий?

– Супруга – да. Остальные знают про гипотетическую опасность, но в подробности не посвящены.

– Что у вас осталось?

– У меня остался… внук, непроходимый, знаете ли, оболтус, осталась жена, с которой я прожил пятьдесят лет… Остался этот дом, но он заложен, срок погашения истекает через неделю, рассрочку не дадут… Осталось семьдесят тысяч евро в одном из шведских банков, до них у моих вымогателей еще не дотянулись руки…

– Как у вас здоровье, Анатолий Павлович? Я не имею в виду последствия переживаний, а что-то такое… м-м, скажем, неизлечимое.

– Со здоровьем до апреля все было в порядке, тьфу-тьфу… Чем не повод для изумления – тяжелее односторонней пневмонии или растяжения лодыжки не претерпевал за восемьдесят семь лет…

– В доме имеются яды?

– Странный вопрос…

– Простите, Анатолий Павлович, вопрос снимается. Он, правда, странный. Что вы хотите от нас? Мы можем организовать ваше исчезновение из этого дома. На время, пока не прояснится ситуация. У меня имеются определенные связи в Германии…

– Простите, но вы же не сможете организовать исчезновение всех домашних? Вряд ли я смогу покинуть этот дом, молодой человек. Нужно искать какой-то другой путь…

– Простите, Анатолий Павлович, но мы не проводим семинары на тему: как изменить свою жизнь к лучшему, ничего для этого не делая. Мы готовы вам помочь, но скажите, как?

– Ценю, молодые люди, ваше участие и желание посодействовать, – Басардин поднялся, доковылял до бара, извлек зеленую бутылку французской минеральной воды «Pierre», плеснул в стакан, выпил, – Очень полезно для здоровья, знаете ли… Последние годы пью исключительно эту воду, Полина покупает только ее… Время позднее, господа, не знаю, как вам, а мне пора на боковую. Ваша комната расположена напротив нашей спальни, второй этаж, между колоннами. Если что, милости просим, после стука, разумеется. Клара Леопольдовна приготовила вам белье. Спокойной ночи, дорогие соотечественники…

Старик поднялся, держась за перила, на галерею, посмотрел на них свысока, вздохнул, растворился в боковом проходе. Щелкнул выключатель, галерея погрузилась в матовый полумрак. Самое подходящее время для экономии электричества…

Гости странного дома переглянулись.

– Можно выпить, – буркнул Вадим.

– Выпьем, – подумав, согласился Павел, – Не могу расшифровать сигналы из подсознания. Ты уверен, что не сам Анатолий Павлович устроил заварушку?

Вадим почувствовал першение в горле. Оригинальная, надо признаться, мысль.

– Поздравляю, Павел Викторович. Версия блестящая. Имеет право на жизнь, но только при условии: Анатолий Павлович заключил вторую сделку с Дьяволом, согласно которой, провернув дельце, он вернет себе молодость и здоровье… Нужно ли дряхлому старику утроение богатства?

– Как-то да, – озадаченно почесал затылок Фельдман, – Версия работает, но с исчезающе малой вероятностью…

Выпить не успели. На галерее образовалась прямая, как карандаш, «домоправительница» Клара Леопольдовна. Смерила посетителей недоброжелательным взглядом.

– Ваша комната готова, господа. Хозяева просят извинить, но в этом доме рано ложатся спать…

Апартаменты для гостей в бельэтаже были выдержаны в небесно голубых тонах. Обстановка назойливо напоминала гостиничный люкс. Пышные шторы, кровати разнесены, у каждой в изголовье бронзовые светильники, по углам расставлены мягкие кресла, стены украшали интересные, писаные маслом картины спокойного «природно-ландшафтного» содержания. Фельдман угрюмо рассматривал вычурные детали интерьера, хмыкал, хватался за все подряд, возмущался под нос, когда же, наконец, прекратится безудержный рост пенсий?… Взгромоздился на кровать, расположенную недалеко от двери, попрыгал, сетуя на возмутительную мягкость, ворчливо заявил:

– Буду спать здесь. А дверь, – он ткнул подбородком, – будем держать открытой. Отсюда хорошо видна спальня стариков.

– Здание неплохо охраняется, – вполголоса заметил Вадим, – Извне пробраться сложно. Разве что штурмом – с грохотом, тарарамом…

– Это так, – сдержанно согласился Фельдман, – Далековат Анатолий Павлович от народа. Но тебе не кажется, что в доме какая-то странная обстановка? Трудно выразить словами, не употребляя всякие глупости насчет флюидов, предчувствий…

– К черту, – поморщился Вадим, – Давай спать.

Он лежал поверх покрывала, забыв раздеться, погасил ночник – рассеянный свет раздражал глаза, делал сложные попытки разобраться с чувствами. Павел ворочался, что-то бормотал про «полный трындец» – как уникальную возможность заработать, про то, что слишком мало стряс с Басардина – ведь пока доедешь до России, там опять подскочат цены. Возмущался экономическим положением в стране, где с каждым годом все труднее жить, где нет, хоть тресни, объективных причин для роста цен (надо думать, цены растут просто так), вот и приходится посвящать лучшую часть жизни гонке за длинным евро… Потом он подскочил, включил ночник, покопался в сумке под кроватью, извлек книгу, несколько минут пыхтел над ней, с треском захлопнул. Вадим вздрогнул.

– Не могу читать, – пожаловался Фельдман, – А надо.

– Отнеси в туалет, – посоветовал Вадим, – Дело техники – рано или поздно прочитаешь.

– Остряк-недоучка, – фыркнул Павел, – Слушай, а ты точно не знаком с Артемом Белинским?

Вадим засмеялся – через силу. Помолчали, каждый думал о своем. Поднялись дружно, словно сговорились, зашагали к двери. Павел вышел первым, его кровать была ближе, хмуро уставился на дверь напротив, глянул на Вадима: давай уж ты первым… Вадим занес костяшку согнутого пальца, задумался.

– Завис, блин, – злобно процедил Фельдман.

– А вдруг уже спят?

– А ты проверь…

Басардин не спал, сидел на кровати с бокалом излюбленной минералки (с дивными потребительскими свойствами), уныло смотрел, как мнутся в дверях «детективы». Дряблое тело прикрывали плотная фланелевая футболка и страшноватые сатиновые трусы до колен. Соседнее спальное место, слава Богу, пустовало. Было слышно, как в ванной разбивается вода об эмаль.

– Прошу прощения, Анатолий Павлович… – пробормотал Вадим.

Холодная констатация медицинского факта: Басардин жив.

– Вы хотели о чем-то спросить, молодые люди? – осведомился Басардин, – Проходите, не смущайтесь, мы пока не спим. Полина Юрьевна принимает душ, ваш покорный слуга… тоже занят своего рода водными процедурами.

– Мы хотели убедиться, что с вами все в порядке, – невпопад, но одинаково объяснили посетители.

Анатолий Павлович невесело рассмеялся.

– Все в порядке, господа. Я, конечно, чувствую себя чертовски неуютно на этом свете, но все же запертый и охраняемый дом приносит определенное чувство защищенности. Мы с вами подробно поговорим обо всем завтра.

– Последний вопрос, – смущенно сказал Вадим, – Кто это, Анатолий Павлович? – он кивнул на нечто среднее между иконой и картиной, висящей над кроватью. Произведение изображало юношу с умным и трагически печальным лицом, закутанного в красные одежды. Художник явно тяготел к маньеризму.

– Ах, это, – Басардин улыбнулся, – Иоанн Богослов, молодой человек. Апостол, покровитель композиторов. Автор одного из Евангелий и Апокалипсиса. Последовал за Иисусом и стал его любимым учеником. Единственный, кто не покинул Учителя во время его мучений на кресте. Стоял в ожидании благой вести и первым узнал о Воскресении…

– Не этого ли парня бросили в котел с кипящим маслом, но он остался жив? – спросил Фельдман.

– Потому и молятся ему при отравлении, – кивнул композитор, – А еще он воскресил из мертвых двести человек, выгнал демона из языческого замка, превращал морскую воду в питьевую, и даже пыль с его могилы ровно год исцеляла больных.

– Я же говорил тебе, что он в порядке… – зашипел Фельдман, когда они покинули чужую спальню и выбрались в коридор.

– Ты – говорил? – изумился Вадим.

– Он не в пижаме, ты заметил? Твои видения серьезно привирают, признайся и устыдись.

– Дело не в пижаме, – возбужденно отозвался Вадим, – пижаму не поздно надеть. Это ДРУГАЯ спальня… Мне мерещилась не эта комната. Окно находилось за кроватью, а не слева, стены розовые, а не салатные, у изголовья тумбочка, а не стул…

– Хреновый из тебя Нострадамус, – безжалостно заключил Фельдман, – Приедем домой – отправлю в управдомы. Пошли спать, ты меня почти успокоил, никакой ты не экстрасенс…

Он проснулся, когда в коридоре выключили свет. Открыл глаза, уставился в густую темень. Бледно прорисовывался дверной проем. Необычно как-то, люди просыпаются, если свет ВКЛЮЧАЮТ. Прислушиваться не имело смысла: зычно и заразительно храпел «гениальный сыщик». Он ощупал себя – трико, рубашка. Вадим поднялся, сунул ноги в тапки (которые шли в нагрузку к жилищу), на цыпочках отправился к двери. Фельдман захрапел с возмущенными интонациями, когда он проходил мимо. В коридоре было пусто, по крайней мере, стало пусто после того как привыкли глаза. Не было причин для беспокойства – свет могли выключить Хольгер или «домоправительница». Зачем расходовать дорогую энергию? Нормальный европейский подход.

Отбросив ложную скромность, он выбрался в коридор, приложил ухо к двери напротив. Потянул дверцу. Та поддалась без скрипа. Он всунул нос в напитанное запахом лаванды пространство, застыл. В спальне стариков царила нормальная ночная мгла. Краснеть от стыда и просить прощения за недостойное подглядывание было не у кого. Старики спали. Два тела на кровати, каждое под своим одеялом. Полина Юрьевна спокойно посапывала. Композитор издавал какие-то сложные звуки, напоминающие кошачье урчание. Вадим отступил в коридор, прикрыл дверь. Постоял, прислушиваясь. Размеренную тишину портил богатырский храп Фельдмана. Внезапно захотелось пить. Он вспомнил, что в холле первого этажа оставалась початая бутылка воды. Прижался к стене, на цыпочках заскользил по коридору.

Планировка дома в голове не осела. Он забрался в конец коридора, уперся в запертую дверь, вышел к закрытой балюстраде, где не было лестницы. Потащился обратно и через пару минут уже спускался в абсолютной тишине. До стола он добрался на ощупь, шарил по столешнице, едва не свалил бутылку, схватил ее, начал жадно пить из горлышка. Внезапный страх оказался не напрасным. Дрогнул воздух за спиной. Он резко обернулся, чтобы не схлопотать по голове. Смазанная тень скользила по холлу. Как сказал бы моряк: по траверсу. Привидение в длинной ночной сорочке…

– Эй, – сказал Вадим.

– Ай, – сказала женщина и схватилась за сердце.

– Простите, я сам испугался. Клара Леопольдовна?

– Кто это? – грудным голосом спросила женщина, – А-а, вы один из тех людей…

– Настроенных лояльно, – ускорил он процесс понимания, – Вас терзает бессонница?

– А вас? – она рискнула сменить направление и подошла поближе. Но отчетливее при этом не стала. Лицо женщины окутывала плотная мгла, ночная рубашка была единственным предметом, обозначающим инородное тело. Он поймал себя на мысли, что если она сделает еще один шаг, придется пятиться. Не самое приятное приключение – повстречаться в темноте с женщиной-антисекс.

– Меня терзает жажда, – объяснил Вадим, – Как странника в пустыне. Простите, я, кажется, допил чужую минеральную воду.

– В этом доме тонны минеральной воды, – сказала женщина, – Не удивлюсь, если в подвале обнаружится источник. Ступайте в кровать, молодой человек, не надо нарушать устоявшиеся в доме традиции…

– Но кому-то можно, – заметил Вадим.

– У кого-то в комнате отсутствуют элементарные удобства, – невозмутимо объяснила «домоправительница», – И чтобы удовлетворить свои потребности, приходится ходить через холл в одну из пустующих комнат, где эти удобства имеются. Если вас интересует, почему Анатолий Павлович не создал своей работнице нормальные условия, или почему бы работнице не воспользоваться ночным горшком…

Пришлось бежать, испытывая чувство неловкости и неуместной брезгливости. Он поднялся в бельэтаж, остановился. Внизу все было тихо. Погони не было. Он отправился на цыпочках к себе в комнату. Обнаружился второй коридор, уходящий вбок от основного и на обратной стороне дома проходящий, видимо, параллельно ему. Он прошел бы мимо, чтобы не искать дополнительных приключений в два часа ночи, но чуткие уши внезапно уловили странный звук. Отрывистый зуммер – кто-то нажимал клавиши на телефоне, используя тоновый режим. Он сделал несколько шагов по основному коридору, встал, вернулся, вошел в боковой отросток…

Столкновения избежать не удалось. Он сделал несколько шагов, наткнулся на человеческое тело, возникшее сбоку, отпрянул. Оппонент чертыхнулся – на непонятном языке.

– Хольгер? – он на всякий случай сжал кулаки.

– О, майн гот… – оппонент перешел на немецкий, с немецкого на русский, – Что за черт?

– Вы сущий полиглот, дружище, – похвалил Вадим. Очередной скиталец в ночи не собирался проявлять агрессию, кулаки разжались.

– Господин Гордецкий? – сообразил «дворецкий», – Вы знаете, это очень странно…

– Поддерживаю, – согласился Вадим, – В этом доме не так уж много спящих. У вас имеется версия внезапной бессонницы?

– Что за глупости? – Хольгер рассердился, отступил на шаг. Он страдал, по всей видимости, дальнозоркостью, но вряд ли с помощью нехитрого маневра удосужился что-то разглядеть. В коридоре было темно, как в глухом склепе, – Почему у меня должна быть версия? Я частенько по ночам обхожу здание, проверяю окна, проверяю охрану. Это входит в мои обязанности. А вот вы что здесь делаете?

– Могли бы сами догадаться, дружище, – он не хотел говорить язвительно, само вышло, после двух таких встрясок он не только истекал бы ядом, но и морду кому-нибудь набил, – Анатолий Павлович пригласил нас в свой дом, поскольку чувствует угрозу своей безопасности. Он не стал бы возражать, узнай, что мы с напарником осуществляем дополнительное патрулирование здания…

Известие о том, что где-то в ночи еще блуждает и Фельдман, не улучшило настроения Хольгера.

– Какие нелепости, уважаемый! Да, господин Басардин считает, что его жизни угрожает опасность. Но дом защищен, установлена современная сигнализация, работает лучшая в Магдебурге охранная фирма, которая обходится семейному бюджету в тысячу евро за неделю, а это, поверьте, немалые деньги, чтобы проявить весь свой высокий профессионализм… Или вы дерзнете заявить, что угроза господину Басардину исходит от кого-то живущего в доме? – Хольгер запнулся.

– Ну, уж точно не от нас с господином Фельдманом, – усмехнулся Вадим, – Все в порядке, Хольгер, нет оснований подозревать живущих в доме. Спокойной ночи.

Он сделал несколько шагов, обернулся. В планах дворецкого значилось движение в попутном направлении, но он решил его сменить, тень проворно удалялась. Трудно подавить искушение сделать что-нибудь эффектное…

– Вы говорите, что господину Басардину угрожает опасность… – тень застыла, словно натолкнулась на барьер.

– Неправда. Я такого не говорил. Я сказал, что господин Басардин СЧИТАЕТ, что его жизни угрожает опасность.

– А вы так не считаете?

– Я выполняю свои обязанности. Выполняю ответственно и аккуратно. Если у господина Басардина возникнут сомнения в моей лояльности или манкировании своими…

– Вы кому-то звонили несколько минут назад, – перебил Вадим, – Не хотите поговорить на эту тему?

– Поговорить? – изумился Хольгер, – Я считал, что мы уже расстались. Минутку, – голос дворецкого дрогнул, – Как вам в голову могло прийти? Я никому не звоню посреди ночи. В этой стране по ночам люди спят. Не знаю, как в вашей…

«А ведь звонил, тихушник», – размышлял Вадим, уходя прочь. Не мог ему послышаться приглушенный зуммер, именно так набирают номер, цифры которого держат в голове…

Опять он промахнулся мимо нужного коридора. Темнота окаянная. Необозримое, хотя и замкнутое пространство… Он вернулся, вошел в нужное ответвление. И вновь почувствовал дискомфорт. Встал, обнажив все чувства. Уши не при чем. По коридору тонко струился табачный запах. Кто-то курил. Неужели Фельдман? Он медленно шел по коридору. Запах становился отчетливее. Он добрался до своей двери. Спальня нараспашку, молодецки храпел Фельдман. Спальня стариков закрыта. На всякий случай он сунулся в отведенное им помещение, убедился, что никаким куревом там не пахнет, отправился дальше. Еще одна неясная фигура на закрытой галерее перед массивной балюстрадой. Маленькая хрупкая женщина в махровом халате поверх ночной сорочки. Она курила, прислонясь к перилам, и тихо плакала…

Вадим растерялся. Попятился, затаив дыхание. Он же не знал, что у Полины Юрьевны имеется свой уголок для курения и плача…

– Не смущайтесь, Вадим, – тихо прошептала женщина, – Вас же Вадимом зовут? Не обращайте внимания, просто нахлынуло как-то… У вас ночная прогулка?

Голос женщины звучал приглушенно и как-то… дрябло. Он поежился – не каждому экстрасенсу дано обладать такими рецепторами на затылке.

– Полина Юрьевна, у вас неприятности? Почему вы плачете?

– Обычное состояние в последние годы… – она повернулась к нему лицом, он увидел, как блестят в темноте слезинки, – Ничего страшного, по ночам иногда случается. Давит на сознание вся эта тишина, груз прожитых лет, осознание того, что недолго осталось… Вы не представляете, до какой же степени иногда хочется жить…

– Но, Полина Юрьевна… Вы прекрасно выглядите, у вас прекрасное здоровье…

– Вы знаете, что я имею в виду. Нам осталось совсем немного с Анатолием… да и пора, наверное, мы жили долго, в достатке, уважении, пережили собственных детей… Мой муж заключил сделку с силой, против которой сложно… невозможно бороться. Он не доктор Фауст, чтобы обмануть Сатану…

– То есть вы считаете, что ваш муж шестьдесят лет назад… – Вадим сглотнул, почувствовав волнение, – заключил сделку с самим…

– Ангелом ада, – вздох совпал со всхлипом, женщину передернуло, – Не знаю, смогла бы я поверить в эту дикость лет сорок назад, но теперь я верю. Человек становится суеверным в преддверии вечности, готов поверить в то, что раньше казалось вздором… Он рассказал мне об этой истории два месяца назад, когда все началось. А потом пошли эти страшные убийства… Я далека от мысли, что убивают сверхъестественные силы, нет, убивают люди, но что… или кто их толкает… Простите, Вадим, не хочу вас заражать своим помешательством, все так сумбурно, печально…

Он подвинулся, женщина прошла мимо. Он смотрел, как удаляется огонек в опущенной руке – она забыла про свою сигарету. Утвердилась в створе дверь…

Исполненный задумчивости, он вернулся в комнату. Добрался до кровати, вытянул ноги. Фельдман перестал храпеть, откашлялся.

– Рассказывай.

Вадим подпрыгнул от неожиданности.

– Не спишь?

– Сплю. Но у меня очень чуткий сон. И швейцарские часы в голове. Ты отсутствовал примерно двадцать минут. Рассказывай. Не пренебрегай, пожалуйста, подробностями.

Он мог поклясться, что по ходу повествования Фельдман пару раз всхрапнул! Но когда он замолчал, тот был уже в полном мозговом всеоружии.

– Беспокойный, однако, домик. И что ты думаешь?

– Я рассказывал, а не думал, – огрызнулся Вадим, – Люди бродят по дому, испытывая беспокойство. Зуммер телефона мог померещиться. Или Хольгер, например, баловался с телефоном, проверил состояние счета, загрузил эротическую картинку… Он мог вообще ни черта не значить!

– Да успокойся ты со своим зуммером, – перебил Павел, – Было, не было… А еще ты мог увидеть совсем не то, что видел.

– Не темни, – разозлился Вадим.

– Буду, – хохотнул Павел, – Тема стара, как мир. Если внутри беляша обнаружишь мясо, это не значит, что беляш хищник. Или надпись на входе в голландский бар: «Приносить и распивать спиртные напитки не имеет смысла». Кстати, как насчет лунатизма? Слышал про SMS-лунатизм? Люди получают посреди ночи странные сообщения, явно написанные под влиянием сновидений. Некий британец написал другу в SMS, что его преследуют, просил о помощи. Взволнованный товарищ тут же перезвонил. И с удивлением узнал, что приятель сладко спит. А секс-лунатизм? Спроси у психиатров, они знают. В Австралии женщина смотрелась респектабельной дамой, имела мужа, а во сне занималась любовью с незнакомыми мужчинами. Отлавливала где-то, приводила домой, обольщала… Наутро ничего не помнила, но муж постоянно натыкался на использованные презервативы. Обратились к врачу, тот погрузил даму в гипноз, всплыли такие пикантные подробности бурной ночной жизни…

– Ума не приложу, что ты хочешь сказать, – проворчал Вадим.

– Я пытаюсь мыслить не тривиальными категориями. В твоих тупых блужданиях что-то есть, но не могу понять, что. Придется терпеливо ждать до утра. А вдруг и мне приснится что-то эдакое?…

С рассветом покатились странные события. Проснувшись, он обнаружил, что в спальне никого нет. Половина восьмого – неплохо, если учесть, что в Сибири давно обед. Он выглянул в коридор: пусто и неуютно. Дверь напротив – закрыта. Почистив зубы, сполоснув лицо, пролопатив пятерней шевелюру и удрученно отметив, что сыплются волосы, он спустился в холл, начал разгуливать, гадая, что появится первым – Фельдман или завтрак. Первой появилась Клара Леопольдовна с опухшим лицом, поставила в известность, что завтрак ожидается в девять и ни минутой раньше. Вадим, как мог, соорудил улыбку, соврал, что не голодный. Над головой объявилась Полина Юрьевна, бледно улыбнулась, сказала, что с супругом все в порядке, если не считать, что он еще не проснулся, поманила костлявым пальцем домработницу.

– Как дела? – спросил Фельдман, хлопая входной дверью – весь раскрасневшийся, возбужденный.

– Как в Шотландии, – хмуро отозвался Вадим, – Все в юбках, а спать не с кем.

– Умно, – заключил Фельдман, – Терзаемся исконными вопросами: кто виноват, и как ничего не делать.

– Можно подумать, ты с рассвета переделал кучу дел, – обиженно проворчал Вадим.

– Да, я тоже маялся дурью, – улыбнулся Фельдман, – Но я маялся дурью с очень большой скоростью. Охрана не возражала. Я пробежал по Вользенштрассе, потом обратно.

– Ты физкультурник?

– Я служил в плоскостопых войсках, – не моргнул глазом Фельдман, – Идеально ровные поверхности для меня не помеха. Как и могила для горбатого. На штрассе масса запаркованных машин, у половины тонированные стекла, и такое ощущение, что из каждой за тобой следит снайпер.

– С ума сошел! – ужаснулся Вадим.

– Нет, у меня была уверенность, что стрелять сегодня не будут. Страшновато, но надо же иногда щекотать нервы, – Фельдман замолчал, уставясь на хмурого Хольгера, который разложил по столу салфетки, свысока посмотрел на недостойных русских и с чувством выполненного долга удалился.

– Гутен морген, – пробормотал Павел, – Так вот, из нашего кошмарного дела торчат уже не только уши, но и лапы, хвосты и прочие части тела. Осталось выяснить, чьи.

– Умеешь говоришь загадками…

– Я долго учился. Случилось чудо. Пробегая в обратном направлении мимо дома напротив, я сделал вынужденную остановку, обнаружив дамочку в соку, занимающуюся зарядкой на лужайке. Она приветствовала меня на русском языке…

– Горбатому могила – точно не помеха, – проворчал Вадим.

– Да, я кот. Хожу налево и сказки при этом говорю. А завидовать, собственно, нечему. Утреннего секса не состоялось. Симпатичную особу бальзаковского возраста по имени Матильда сменил на посту некто Роберт Карлович Вагнер – выходец из бывшего СССР, и мы любезно пообщались. Не вникая в перипетии дела, я сказал, что господина Басардина третирует мафия за старые грехи, а мы, являясь представителями крупной правоохранительной структуры, всеми силами ей противостоим. Герр Вагнер до 87-го года работал районным прокурором в Омске, а до этого несколько лет возглавлял следственный отдел, тоскует по работе, много времени проводит, сидя на лужайке, и обладает прекрасной зрительной памятью. На этом, собственно, и зиждется упомянутое чудо. Он помнит, как 15 мая к соседу напротив приезжал тип, которого мы знаем под именем господина Мозера. Юриста бюджетной внешности. Герр Вагнер запомнил этот случай, поскольку не так уж часто в последнее время видит у соседа посетителей. А обзор через дорогу…

– Он знает этого типа? – встрепенулся Вадим.

– Нет, что ты, – отмахнулся Павел, – Это было бы слишком просто. Машина – черная Audi-4 с затемненными стеклами, встала напротив ворот, исторгла невзрачного господина с элегантным чемоданчиком, он беспрепятственно прошел на участок и скрылся в доме. Отсутствовал не меньше часа. Потом вернулся, сел в машину и уехал.

– Потрясающе, – пробормотал Вадим, – Мы почти раскрыли это дело.

– Не спеши язвить. Мы по-прежнему топчемся на пороге открытия. За рулем был не Мозер. Водитель терпеливо ждал. Так уж вышло, что именно на глазах у Вагнера водитель опустил стекло и выбросил окурок. Проявилось лицо. А вот этого гаврика милейший господин Вагнер знал… – Фельдман задумался.

– Ты о чем-то думаешь? – раздраженно спросил Вадим.

– Вспомнил фрау Вагнер, – вздохнул Фельдман, – Стоит фемина перед глазами… Ах, какая фемина… Решено, стану другом семьи. Главное, чтобы муж об этом не узнал. О чем мы говорили?

– Ты не помнишь? – разозлился Вадим.

– Прости, гормоны бушуют в отсутствие законной половины, – Фельдман покосился на двух бледных призраков, чинно спускающихся по лестнице – Полину Юрьевну Мещерскую (или все-таки Басардину?) и Клару Леопольдовну. В данном напрвлении буйство гормонов, по-видимому, не распространялось, – Нашего типа зовут Шлаузе. Герман Шлаузе. Отбывал срок в Лютау за махинации с банковскими бумагами. Поселился после отбытия в Магдебурге, завязал со старым, работал наборщиком в типографии, станочником на обувной фабрике, окончил курсы младшего менеджерского звена, но никуда после этого не устроился, существует, якобы, на пособие по безработице, которое не хилое… Любезный герр Вагнер не всегда был пенсионером из СССР. Восемь лет до пенсии проработал в полиции, подрос до заместителя начальника криминального отдела, откуда и был с почетом выпровожен на заслуженный отдых. Нашел себе женушку на пятнадцать лет моложе – тоже из русских немцев, живут душа в душу… – широкая, как блин, физиономия Фельдмана обретала мечтательное выражение, – Стоп, – взял он себя в руки, – Я уже позвонил Гюнтеру, он попробует без шума и копоти найти Шлаузе. А нам предстоит уговорить Басардина переселиться в безопасное место.

– Хватит трепаться, – опомнился Вадим, – Призраки уже здесь. Кажется, нас хотят пригласить к столу.

Но утренний эпизод скоро вытеснили другие события. Басардин еще не проснулся.

– Пустяки, дело житейское, – печально улыбалась Полина Юрьевна, отрезая ломтики от добротно прожаренной яичницы, – Анатолий Павлович временами бывает вреден, несносен и абсолютно недисциплинирован. Он скоро спустится.

Тень дворецкого Хольгера застыла над головами вкушающих, гремела шваброй в дальнем закутке Клара Леопольдовна. Неуютно становилось на душе. И глазунья с бараньими косточками и тушеной капустой (довольно плотно для завтрака) была ужасно недосоленной. Пришлось налегать на апельсиновый сок, поданный к столу в достатке. Фельдман выказывал признаки нетерпения, косил на китайский фарфор, английское серебро, французский фаянс XVIII века, рисовал пальцами какие-то кабаллические узоры.

– Может, расскажете, господа, что нового в России? – дрябло вопрошала Полина Юрьевна. В свете дня ее морщинистое лицо сделалось еще бледнее, очертились темные круги под глазами.

– О, Полина Юрьевна, в России все меняется с каждым месяцем, – как-то отрывисто бормотал Фельдман, – Во всяком случае, телевизор нам пытается это внушить. Вам не кажется, что стоит пригласить Анатолия Павловича к столу?

– Анатолия Павловича к столу уже пригласили, – как-то резко отозвалась хозяйка, – Не правда ли, Хольгер?

Дрогнула тень дворецкого.

– Совершенно верно, фрау Полина. Полчаса назад я разбудил Анатолия Павловича, он поставил меня в известность, что немедленно встанет.

– Двадцать минут назад, перед тем как я спустилась к столу, Анатолий Павлович сообщил мне то же самое, – тихо проговорила хозяйка.

– А несколько минут назад дверь в вашу спальню, Полина Юрьевна, была уже открыта, – высунулась из подсобки Клара Леопольдовна, – Я думала, что Анатолий Павлович спустился…

– Черт… – треснул вилкой по столу Фельдман, и все вздрогнули, – Извините, Полина Юрьевна, – перехватил он инициативу, – Мы здесь не за тем, чтобы выказывать хорошие манеры, входить в доверие и ублажать вашу ностальгию. Если в доме творится черт знает что… – он не договорил, катапультировался из-за стола, зашагал к лестнице. Вадим помчался за ним. Допивать апельсиновый сок пришлось на бегу…

Они влетели в коридор. Дверь в хозяйскую спальню была закрыта. Либо примерещилось Кларе Леопольдовне, либо…

– Какого черта… – ворчал Фельдман, переходя на олимпийский бег.

Кто-то из домашних вскричал за спиной, когда они ворвались в спальню. Встали, дыша, как загнанные стайеры.

– Господи, да что вы возомнили… – хрипела Полина Юрьевна, расталкивая их локтями.

В спальне никого не было. Продавленная постель со скомканным одеялом и сплющенной подушкой, в изголовье мятый журнал со взбудораженным, диковатым дирижером на обложке, вставная челюсть в многогранном стакане… Они растерянно озирались. Виновато глянули на смертельно побледневшую Полину Юрьевну, у которой подкосились ноги. Она добрела до кровати, села, укоризненно посмотрела на Вадима – как будто это он замутил. Остановился, не переходя порог, нахмуренный Хольгер, всунула бородавчатый нос Клара Леопольдовна.