Странники войны Сушинский Богдан

20

Они выехали из леса, и Андрей сразу же в нерешительности остановил машину, не зная, куда дальше вести ее. Проселок сворачивал в болотистую долину и змеей подползал к шоссейке, по ту сторону которой тоже виднелись болотистые кочки.

После ночевки в сыром туманном лесу лейтенант уже почти час вел машину по ухабам разбитой лесной дороги, петлявшей рядом с этим шоссе, не рискуя, однако, выехать на него. Но теперь он не видел иного выхода, кроме как положиться на волю судьбы и проскочить всю эту болотистую равнину по булыжнику.

— Что наблюдаешь, ефрейтор? — высунулся он из кабины, медленно подъезжая к изгибу дороги.

— А что в этом тумане увидишь? — стоя осматривался Кирилл. — Прямо по ходу — вроде бы силуэты домов. Так ведь напрямик не пробьемся. Подъехать можно только по шоссе. Бросаем, к черту, этот катафалк, уходим лесами. Так надежнее.

— Лесами всегда надежнее, — согласился Беркут, однако на повороте все же свернул к шоссе и через несколько минут, едва не забуксовав при выезде, выбрался на пустынное брусчатое полотно. Большей частью своей эта дорога проходила через леса, и ночью немцы, очевидно, не решались двигаться по ней, опасаясь партизанских засад. Но посты у населенных пунктов наверняка были.

Дремавшая до этого в углу кабины Анна проснулась от резкого качка. Удивленно взглянув сначала на Беркута, потом на скользкую от тумана дорогу, она вцепилась в рукав лейтенанта:

— Где это мы, пан лейтенант-поручик?

— Это я хотел у тебя спросить. Да только ты весь молебен проспала. Жалко было будить.

— Знаешь, с тобой мне почему-то совершенно не страшно, пан лейтенант-поручик, — сонно пробормотала она по-русски, с милым польским акцентом. — В своем доме я очень редко засыпала спокойно, а тут... Наверное, потому, что ты храбрый, пан лейтенант-поручик, — слегка коснулась пальцами его волос на виске. — С тобой всем будет легко.

— Глупости. Со мной труднее, чем со многими другими офицерами, — остудил ее Андрей, не отрывая взгляда от дороги. Но ощущать ее прикосновение было приятно. — Попробуй сориентироваться, где мы находимся. И не мешай.

— Не знаю, — ответила она по-польски. — Где-то посреди «Великой Польши от моря до моря».

— Ефрейтор, что наблюдаешь? — снова высунулся он из кабины.

— Слева от дороги, возле леса вырисовывается что-то вроде хуторка.

— Божественно.

— Только боюсь, что все кровати и сеновалы заняты немчурой.

— Мы люди необидчивые.

— Стоп, впереди колонна!

— Вот это хуже.

— Что же будет, если они нас остановят? — заволновалась девушка, хватаясь за ручку дверцы.

Громов промолчал, до предела выжал педаль газа и еще пристальнее всмотрелся в рассеивающийся предутренний туман, разрываемый на повороте дороги десятками фар. Поста не видно. Останавливать машину старший колонны не станет. С какой стати? Однако лучше было бы свернуть к хутору чуть раньше, чем приблизятся немцы. Вдруг офицеры уже знают, что партизаны перебили фуражиров и угнали машину.

Свернуть-то он сумел, но при этом едва не зацепил бортом передок ведущей машины. И слышал, как, открыв дверцу, старший колонны что-то заорал ему вслед. Однако Беркут уже облегченно почувствовал под колесами укатанную колею хуторской дороги и, тоже приоткрыв дверцу своей кабины, поправил лежащий на коленях автомат.

Первые три постройки оказались пустующими, полуразрушенными домами. Потом возникли два амбара и какая-то полуземлянка, которую венчала разбитая голубятня. И лишь за густой рощицей открылся большой бревенчатый забор, охватывавший дом и надворные постройки и делавший всю усадьбу похожей на древнеславянскую крепость.

— Анна, попробуй договориться с хозяином. Ты, ефрейтор, спрячься пока, до поры до времени в кузове. Я сейчас.

Пока девушка вызывала хозяина, Беркут оббежал усадьбу и наткнулся на едва заметную калитку, даже не калитку, а низенький, проделанный в заборе лаз, выводящий к поросшему кустарником оврагу, за которым начинался лес. Прильнув к щели в заборе, он видел, как открылось окно и через него один за другим выскочили трое мужчин в гражданском, но с винтовками в руках, и бросились к лазу.

Лейтенант едва успел заскочить за угол забора и затаиться там в кустах, чтобы не напороться на них. Однако уже оттуда он хорошо видел, как убегавшие скрылись в глубоком извилистом овраге. Выждав несколько минут, Андрей подкрался к нему и, убедившись, что засады там нет — партизаны то ли скрылись в зарослях, то ли нырнули в подземелье, — проник во двор и осторожно приблизился к дому.

— Негде у меня остановиться! — услышал он грубый голос хозяина, стоявшего у все еще закрытых ворот. — Передай, что здесь уже отдыхают немецкие офицеры. Большие чины.

Что ответила хозяину полька, Андрей не слышал. Осторожно пройдя под стеной, он толкнул незапертую дверь. Весь большой, на четыре комнаты, дом был пуст. Но одна из комнат, в которую он прошел через кухню, еще хранила в себе запах табака, портянок и давно нестиранного белья.

21

Штурмбаннфюрера СС Вольфрама Сиверса Гитлер выслушал, пребывая в полной растерянности. Он не только не понимал, о чем говорит директор института, но и почему он вообще что-либо осмеливается говорить. Только что он, фюрер, подобно Верховному жрецу храма СС подвел своих слушателей к важнейшей заветной мысли — он должен явить миру Новое Евангелие! Идея эта неоспорима уже в самой сути своей, а потому не подлежала никаким, даже его собственным сомнениям. Так кто тут осмелился усомниться в ее «небесной» целесообразности, да к тому же столь примитивным, наглым образом?!

Когда директор «Аненэрбе» наконец умолк — фюрер, обладавший способностью и потребностью говорить часами, мучительно переживал любое, пусть самое ненавязчивое словесное невоздержание, исходившее от кого бы то ни было, — он судорожно ухватился руками за кожаную спинку «трона» и, почти налегая на нее грудью, какое-то время опустошенно всматривался в пространство перед собой.

«Новое Евангелие» — последнее, что он мог вспомнить из своей пространной речи. Все остальные идеи и мысли развеялись вместе с дымом словес. Такое с Гитлером случалось уже не раз. Поток слов зарождался как бы сам по себе, подчиняясь какому-то внутреннему космическому наитию. Словно бы не сам он — кто-то Высший вещал его устами высшие истины, которым, как и истинам библейским, следовало верить, не подвергая их сомнению. Как никто не подвергает сомнениям весьма сомнительные изыскания в области «локализации духа»[51] святотатствующих чернокнижников из «Аненэрбе».

Но вот вдохновение иссякло, слова утратили свою магию, наступала мучительная фаза полнейшей интеллектуальной прострации, которую с каждой новой проповедью фюрер переживал все мучительнее, словно наркоман, внезапно вырванный из мира божественных иллюзий и ввергнутый в ненавистный ему мир презренных реалий.

— Шауб, — подозвал адъютанта.

— Слушаю, мой фюрер, — приблизился к нему обер-группен-фюрер.

— Почему они все еще стоят?

— Они все еще стоят, мой фюрер, — остался адъютант верен своей полуидиотской привычке повторять последние слова, сказанные вождем.

— Почему? — чуть громче и раздраженнее поинтересовался Гитлер.

— Слушают, мой фюрер.

— Кого? — присутствие высших чинов совершенно не смущало Гитлера. Он общался со своим личным адъютантом так, словно все они уже были выдворены из зала.

— Большинство, очевидно, вас, мой фюрер.

В зависимости от настроения фюрер мог бы воспринять его ответ то ли как шутку, то ли как откровенное издевательство. К счастью Шауба, он не готов был сейчас к столь утонченному восприятию.

На самом деле в словах адъютанта не было ни того ни другого. Просто Шауб не мог простить генералитету его заговора против Гитлера, а потому использовал любую возможность, чтобы напомнить покровителю о всеобщем черном предательстве, царящем при его дворе.

— Но далеко не все, — запоздало добавил он.

— Прикажите им сесть.

— Не сделают этого, пока не сядете вы, мой фюрер, — объяснил Шауб, продолжая стоять рядом с Гитлером в полупоклоне — по-лакейски кланяясь и попросту наклоняясь над ним.

— Помогите мне.

Скорцени видел, как Шауб почти силой разжал судорожно впивающиеся в черноту спинки пальцы фюрера и, поддерживая его за локоть, помог обойти трон и усесться.

Розенберг и Скорцени непроизвольно переглянулись. Штурм-баннфюрер почувствовал, что в душе рейхсминистр ликует. Он был прав: Скорцени уже нечего рассчитывать на величие своего былого кумира. Нынче оно ничтожно.

«Неужто этот прибалтийский германец действительно стремится подтолкнуть меня к трону фюрера? — неожиданно подумалось "первому диверсанту рейха”. — Прекрасно понимая, что самому ему не протолкаться, Розенберг, судя по всему, наслаждается мыслью, что сумеет усадить на место канцлера своего человека. Его старания подобны завистливой старательности молодого тренера, вовсю пытающегося заставить своего воспитанника демонстрировать результаты, каких никогда, ни при каких обстоятельствах не смог бы достичь он сам.

— Садитесь, господа, — молвил фюрер в таком тоне, словно едва сдерживался, чтобы не спросить: «Какого черта вы здесь толпитесь?»

Скорцени сел и проследил за тем, как усаживается Гиммлер. После обмена с «великим магистром» СС несколькими в общем-то ничего не значащими фразами он чувствовал себя так, словно только что между ними произошла серьезная стычка.

— По-моему, уже все сказано, — задумчиво и как бы про себя проговорил Гиммлер. Сегодня его явно одолевал дух противоречия, обычно несвойственный ему, особенно по отношению к фюреру.

— Мне тоже не помешал бы прощальный бокал шампанского, — заметил Скорцени, и оба рассмеялись. Штурмбаннфюрер вспомнил, что после этого великого сбора ему еще предстоит беседа с шефом СС. Так стоило ли накалять атмосферу?

— В прошлый раз под сводами этого же зала мы говорили о Франконии, — теперь голос фюрера звучал с заунывной будничностью. Но Скорцени знал, что на многих гипнотически воздействует именно монотонность его речи. — Времени прошло немного, но оно оказалось безжалостным по отношению к нам и нашим идеям. — Гитлер вновь выдержал натужную паузу, и когда всем уже казалось, что он попросту потерял нить мысли, ударил ребрами ладоней по столу, почти так же, как обычно это делал — только уже по ребру стола — Эрнст Кальтенбруннер, что всегда означало, что тема исчерпана или, наоборот, его собеседник слишком удалился от нее.

«Очевидно, настало время собирания камней, когда каждый желает знать, какой из ранее разбросанных достанется теперь ему, — мысленно согласился с фюрером Скорцени. — Франкония — один из таких «камней».

— То, что вы сейчас услышите, не подлежит разглашению. Каждый из вас получит список присутствовавших, даб& вы помнили, что мной информирован именно этот круг людей. Пока нам трудно рассчитывать на то, что идея создания Франконии будет осуществлена в Бургундии. — Даже Скорцени слышно было, как фюрер тяжело вздохнул. Мысленно он наверняка представил себе карту, которая всегда у него на рабочем столе и на которую только сегодня утром адъютант от вермахта[52] нанес последние очертания линии фронта. Скорцени тоже помнил эти очертания и понимал, что там есть от чего прийти в уныние.

— Тем не менее настало время, когда мы должны концентрировать наши лучшие силы СС, чтобы готовить их к новому, решающему этапу борьбы. Намечено два пункта такого сбора. Первый из них — «Альпийская крепость»[53] ...

Словно по мановению факира, появился шеф-адъютант Бурк-дорф, развернул перед фюрером небольшую карту и, неслышно ступая, удалился. Прежде чем развить свою мысль, фюрер несколько минут сидел, молча уставившись в карту, словно видел ее впервые, затем медленно, по-школярски прошелся пальцем по линиям Альп-Франконии.

— В общих чертах идея Альпийского редута нами уже обсуждалась. Уже даже предприняты усилия по созданию некоторых узловых пунктов его обороны, базирования и жизнеобеспечения. Но теперь настало время заняться им вплотную.

— Можно смело утверждать, что лучшее время для этого давно упущено, — едва слышно прокомментировал Гиммлер.

Только сейчас Скорцени обратил внимание, что рейхсфюрер СС сидит не по правую руку фюрера, как в прошлый раз, а в явном отдалении. Правда, он успел сместиться таким образом, что теперь располагался как раз напротив вождя. Лицом к лицу. В этом перемещении, очевидно, следовало усматривать некую кадрово-политическую символику. Однако «первому диверсанту рейха» некогда было заниматься ее толкованием.

— Задумывая «Альпийскую крепость», мы исходили из нескольких факторов. Во-первых, она будет располагаться в самом центре  Западной Европы, что позволит нам в трудные минуты поддерживать нужные связи с представителями многих стран. По площади она составит несколько десятков тысяч километров и довольно быстро может определиться как новое, пусть даже временное естественногосударственное образование.

В зале воцарилась такая же напряженная тишина, как во время медиумического сеанса фюрера. Только сидевший чуть впереди Розенберга командир дивизии «Адольф Гитлер» бригадефюрер Вильгельм Монке[54] нервно поерзал на своем стуле. Один из немногих генералов, удостоенных Золотого Креста, командир ударного отряда СС, он имел право демонстрировать особую ответственность за судьбу черного легиона Германии. Правда, сейчас его полкам, сражающимся против англо-американцев на Западном фронте, было нелегко. Но ведь бросали-то их всегда на те участки, где приходилось особенно туго.

— «Альпийская крепость» создается нами с учетом того, что ее естественными границами станут мощные горные массивы. На востоке — это горная система Нидер Тауерн; с запада, за небольшой грядой мы получаем естественного союзника в лице нейтральной Швейцарии, на севере определимся по горной системе Баварских, на юге — Карнийских и Далматинских Альп. Таким образом, наша Альпийская Франкония будет включать в себя части территорий Германии, Австрии и Италии. Столицей этого СС-рейха станет Бер-хтесгаден, штаб-квартирой генерального штаба — замок Орлиное Гнездо, который к тому времени будет расширен, укреплен и усилен средствами противовоздушной обороны.

* * *

Присутствующие молчали. Однако Скорцени показалось, что в душе каждому из них вдруг захотелось поскорее оказаться за валами  этого редута, как ополченцам, сражающимся на подступах к «своей» крепости, — за ее стенами. Но открывать перед ними ворота никто не собирается. Слишком уж зыбким и недолговечным оказывался каждый новый рубеж, на котором пытались удержаться редеющие германские войска.

— Мною уже отдан приказ о создании на территории Альпийской Франконии запасов продовольствия. Началось строительство подземных ангаров для авиации. Целые горы будут превращены нами в естественные доты. Пещеры и штольни станут идеальными укрытиями и бомбоубежищами. Туда же будут перенесены лаборатории и конструкторские бюро, занимающиеся созданием сверхсекретного и сверхмощного оружия, способного истреблять врагов целыми дивизиями.

«...Что весьма “перспективно”, — согласился с ним Скорцени, — если забыть, что истреблять их придется уже на территории Германии».

Он знал, что речь идет о «Фау», которые будут начинены зарядами, взрывная сила коих основывается на мощи ядерных реакций. Его агентура, сумевшая проникнуть в круг людей, близких к конструктору «Фау» Вернеру фон Брауну, — увы, таким шпионским способом приходится добывать сведения не только о противнике! — уже доносила, что при создании этого оружия планируется использовать новейшие разработки «отца ракетчиков», соединяя их со сверхсекретными разработками профессора фон Гейзенберга и нескольких его учеников, вплотную занимающихся проблемой расщепления атома.

Но знал Скорцени и то, что такие же исследования ведутся сейчас в Соединенных Штатах, Англии и наверняка в России. Способна ли будет Альпийская Франкония с ее ограниченными запасами сырья, научно-технических и людских ресурсов соревноваться с Америкой и Россией? Достаточно ли точно взвесил фюрер возможности столь усеченного рейха?

— При должной подготовке «Альпийская крепость» способна в течение достаточно долгого времени оставаться неприступной. Действия танковых групп противника будут крайне ограничены, налеты авиации — малоэффективными, поскольку мы будем обладать недоступными для ее ударов горными бункерами да к тому же — мощной противовоздушной обороной. В обычных же наземных боях враг станет нести огромные потери. Но главное заключается не в нашей мощи, а в слабости врага. Соприкоснувшись на территории Германии, бывшие временные союзники мигом окажутся теми, кем они являются на самом деле — непримиримыми врагами.

«А ведь фюрер впервые столь откровенно заговорил о возможном поражении Германии, — отметил Скорцени. — Мало того, он говорит о поражении рейха почти как о свершившемся факте».

— ...И тогда англо-американцы поймут, что у них есть только одна сила, способная по-настоящему противостоять русско-азиатским ордам, — это Германия. Кстати, на нашем совещании присутствует гаулейтер Тироля, ветеран национал-социалистического движения Франц Гофер...

Не дожидаясь, пока фюрер предоставит ему слово или хотя бы закончит представление, Гофер поднялся и, нервно одернув полы френча, неожиданно высоким, фальцетным голосом произнес:

— Да, мои товарищи по партии, я предложил фюреру создать в горах Тироля неприступный редут. — Седой, сутулый, он напоминал не ко времени состарившегося тирольского пастуха, на которого только сегодня утром напялили эсэсовскую форму. Чувствовал он себя в ней, как сельский пастор — в костюме Отелло на подмостках бродячего театра.

Услышав это заявление, Гитлер откинулся на спинку кресла и нервно забарабанил пальцами по столу. Гофер допустил серьезную ошибку, о которой пока даже не догадывался, — он помешал фюреру выдать идею Альпийской Франконии за свою собственную. По опыту подобных совещаний фюрера Скорцени знал, что подобной оплошности тот не прощает.

— Горцы будут сражаться до конца, — вдохновенно продолжал тем временем гаулейтер. — Тирольцы и баварцы станут теми германскими племенами, с союза которых начнется новое возрождение рейха. Ждем ваших приказов, мой фюрер!

22

Лейтенант уже собирался уходить, когда с чердака вдруг донесся какой-то шорох, а вслед за ним — то ли шепот, то ли стон. Шагов он не расслышал, но понял, что кто-то там переползает или устраивается поудобнее.

Осторожно ступая, чтобы не выдать себя, Беркут внимательно осмотрел укутанный утренним сумраком довольно низкий потолок и вдруг прямо у окна обнаружил небольшую дверцу, которая вела на чердак. Чтобы попасть туда, достаточно было стать на подоконник.

— Эй, ну как ты там? — негромко спросил он по-польски.

— Где швабы? — послышалось в ответ.

— Все еще у дома.

— Так чего вы ждете? Они же схватят вас.

— Молчи, тогда не схватят.

Тот, на чердаке, сказал еще что-то, но Беркут уже не расслышал, что именно. Он метнулся к двери и, столкнувшись за порогом дома с хозяином — рослым, грузным мужчиной лет шестидесяти с небритыми обвисшими щеками, — вцепился ему в плечо, развернул и тоном, не допускающим никаких возражений, приказал по-немецки:

— Немедленно открой! Быстро-быстро! — И, подталкивая автоматом, погнал его к воротам.

— Кто вы? — по-польски спросил хозяин у девушки, пропуская ее и Арзамасцева мимо себя. Наверное, он решил, что по-польски немцы не понимают. — Скажи мне, дочка, кто вы?

— Люди, — вызывающе ответила Анна, стараясь не смотреть ни на хозяина, ни на Беркута. Она ведь так толком и не знала, как представлять своих попутчиков-беглецов.

Впрочем, и сама Анна — растрепанная, в изодранной юбке, которую она даже не пыталась прикрыть полами распахнутой измятой шинели, одной из тех, что достались им от тыловиков — выглядела слишком нелепо для того, чтобы казаться женщиной, просто указывающей путь немцам.

— Расспросы потом, — не грубо, но довольно жестко объяснил хозяину лейтенант, закрывая ворота на запор. — А пока что накормишь нас и позволишь два часа отдохнуть в своем доме. — Он говорил все это по-немецки, но поляк отлично понимал его. — Или, может быть, ты принципиально не желаешь принимать у себя германских солдат?

— На войне солдат в гости не зовут. Приходят, не спросившись.

— Тоже верно. Но поесть-то у тебя что-нибудь найдется? — уже менее воинственно поинтересовался Беркут, когда они вошли в дом.

Осматривая этот хуторской особняк, лейтенант успел заглянуть в довольно большую стоящую на огне кастрюлю. Она была наполнена картошкой. Ясно, что своим появлением они помешали дождаться завтрака четверым ушедшим отсюда полякам.

— Нет у меня ничего, — мрачно ответил хозяин, заступая собой печку и жестом приглашая их в другую комнату, в которой еще недавно находились партизаны.

— Ефрейтор, загляни и котел, готово ли жаркое, — скомандовал Андрей, но теперь уже по-русски. — Хозяин угощает нас.

Услышав русскую речь, поляк обмер.

— Так вы не немцы? Вы что, русские? — спросил он на довольно сносном украинском языке.

— Будем считать, что русские, — подтвердил Андрей, тоже переходя на украинский. — А вы из местных украинцев?

— Из местных.

— Божественно. Считайте, что мы с вами земляки. А потому давайте откровенно: кто были те четверо, что ушли из этой комнаты через окно, а затем — через потайную калитку?

— Так вы видели их?!

— Кто они? Польские партизаны?

— Да как вам сказать... — замялся хозяин.

— Говорите, как есть. Партизаны? Шайка грабителей? Дезертиры, которые пережидают, гадая, чем кончится война?

— А кто вы? Почему в немецких мундирах?

— Советские десантники. Этого признания достаточно? Или, может, еще и документы предъявить? Повторяю вопрос: кто эти люди? Четверо убежавших отсюда и тот, пятый, что дрожит сейчас у вас на чердаке? — показал пальцем на потолок. — Если не скажете правды, придется снять его оттуда и хорошенько допросить.

— Они — партизаны. Можно и так сказать, — вновь нерешительно как-то начал объяснять хозяин. — Но не польские. Они — тоже украинцы. Небольшая группа, которая начала действовать еще до войны. Против поляков. За независимую Украину.

— За Украину? Здесь, почти под Краковом?!

— Поляки всегда были врагами украинцев. До сих пор они оккупируют часть Украины. Можно считать, что это — революционная организация украинцев. Однажды они даже стреляли в польского генерала.

— То есть это националисты? ОУ Н?

— Эти-то как раз не из ОУН. Они как бы сами по себе. У них тут какая-то своя организация. Только черт их знает, какая, — уже совсем тихо объяснил хозяин, то и дело поглядывая на потолок. Уж очень ему не хотелось, чтобы седевший там партизан слышал его объяснения. — Их тут небольшая группа.

— Так что, они так до сих пор и воюют против панской Польши?

— В том-то и дело, что сейчас они нападают на немцев. Но поляков тоже ненавидят. И тех, что за лондонское правительство, и тех, что за коммунистов. Но... боевиков у них осталось всего человек двенадцать.

— Значит, вас они считают тринадцатым?

— Меня — нет, — решительно возразил хуторянин. — Я сам по себе. У меня немного земли и мне совершенно безразлично: польская она или германская. Земля — она просто земля. Я — хозяин, вот что я вам скажу.

Беркут понимающе помолчал: хозяин так хозяин. Назвался бы им хуторянин в той части Украины, что за границей, могли бы расстрелять как классового врага. Возможно, потому с такой гордостью он и заявляет о своих правах на землю.

— Как зовут того? — взглянул Беркут на потолок. — Он что, ранен?

— Рана нетяжелая. Но еще бы день-другой нужно бы отлежаться. А зовут Звездославом.

— Впервые слышу такое имя. Если он может спуститься, пусть спускается. Позавтракаем вместе. Ефрейтор, ты говорил, что в машине обнаружился ящик с консервами.

— И два мешка с мукой.

— Мешки с мукой мы оставляем вам, — объяснил Андрей хозяину. — А консервы нам самим пригодятся. Дорога есть дорога. Но пару банок пустим в расход уже сейчас.

23

Выступление гаулейтера Тироля вместило в себя одну-единственную важную информацию, которая, хотя ничего и не меняла в отношении к идее «Альпийской крепости», зато удовлетворяла неизысканное любопытство присутствующих: замысел-то, оказывается, созревал далеко от Берлина, вдали от кабинетов рейхсканцелярии. На этом обсуждение могло бы и завершиться, но фюрер упорно подбадривал высших руководителей черной гвардии рейха. Возможно, только поэтому Гиммлер неохотно поднялся и предложил:

— То, что в состав Альпийской Франконии войдут горные регионы Германии и Австрии — совершенно естественно. Аншлюс является следствием вполне понятного стремления некогда раздробленного германского народа к единству, — произнося все это, Гиммлер мрачно изучал стол перед собой, не демонстрируя при этом никакого энтузиазма. — Уверен, что, с точки зрения дипломатии, а также исходя из международных правовых основ, этот факт не может давать никаких серьезных оснований для протеста.

— Вы говорите сейчас не как рейхсфюрер СС, а как сицилийский адвокат, — не удержался Гитлер. В последнее время он позволял себе подтрунивать не только над Герингом, но и над Гиммлером. Поражения на фронтах вызывали у него разочарование во многих старых соратниках.

Гиммлер замялся. То, о чем он должен был сейчас говорить, очень неудачно накладывалось на «сицилийского адвоката». («Почему именно сицилийского? То есть защищавшего мафию?»)

— Но совершенно иную реакцию вызовет включение в состав этого государства части Италии, — все же набрался он мужества продолжать. — Невообразимый шум поднимется сразу же, как только разведке союзников станут известны планы создания Альп-Франконии. Первыми возмутятся король и премьер Италии. Их сразу же поддержат. И вместо Италии-союзника мы получим Италию-противника, воинство которой станут усердно подогревать патриотическими призывами «восстановить историческую справедливость», «быть верными воинственному духу предков...».

Только сейчас Гиммлер поднял голову, и свет неярких люстр осветил голубовато-свинцовые воронки его очков. Скорцени вдруг почувствовал, что между фюрером и Гиммлером вообще назревает нечто ранее пригашенное. Вполне вероятно, что магистру ордена СС надоело вести затяжные поединки за право быть вторым в рейхе. Имея за собой столь мощную, организованную и влиятельную силу, как войска СС, и такую административную государственную власть, какой наделен сейчас Гиммлер, поневоле задумаешься: «А почему, собственно, за право быть вторым, а не первым?»

— Кроме наших войск в этой части Альпийской Франконии будут базироваться и дивизии союзника — Муссолини, — с вальяжной раздраженностью объяснил Гитлер. — Основная масса которых останется за внешним обводом границы. То же самое будет происходить в Австрии, Венгрии и остальной части Германии, где мы развернем партизанское движение и на просторах которых, наряду с отрядами местных сил сопротивления, станут активно действовать заранее подготовленные диверсионные отряды СС, вермахта и гитлерюгенда...

При этом фюрер отыскал Скорцени и надолго задержал на нем свой взгляд. От всех дальнейших слов фюрер спокойно мог воздержаться. Задача обер-диверсанту была ясна.

Только сейчас Гиммлер сел. Он никак не реагировал на возражения фюрера — поскольку никогда никак не реагировал на них, — однако по всему чувствовалось, что магистр СС ими явно неудовлетворен.

— Всю войну мы терпели поражение именно на тех участках, на которых доверяли оборону макаронникам, — довольно громко, так, чтобы и фюрер тоже мог слышать его, проворчал Монке. Ему это позволялось.

— И все же от части Италии я бы отказался, — вполголоса, к тому же слишком запоздало возразил Гиммлер. — Пусть лучше итальянцы пытались бы удержаться какое-то время в горах в качестве наших союзников. Переходя к партизанским методам ведения войны.

— Не следует забывать, однако, что речь идет о «германской» части Италии, — напомнил ему Скорцени, заставив рейхсфюрера покряхтеть также недовольно, как еще недавно кряхтел сам фюрер.

— Именно это и учитывается, — как можно любезнее уточнил Гиммлер.

Тем временем совещание шло своим вялотекущим чередом. В поддержку Альп-Франконии высказались доселе молчавшие Борман, Кальтенбруннер и даже Розенберг. Все трое были подчеркнуто лаконичными и столь же подчеркнуто приверженными идее фюрера, авторство которой между фюрером и гаулейтером Тироля делить так и не захотели.

— Мы должны быть готовыми сражаться до конца. Лучших редутов, чем те, которые предоставляет горная Альп-Франкония, нам не сыскать. Я, старый солдат, понимаю это так, — четко завершил эту рыцарскую меланхолию бригаденфюрер Хауссер. — Германия там, где мы! Наши альпийские редуты станут символом мужества народа, которому противостоит почти весь остальной мир. Я, старый солдат, понимаю это так...

И вновь, уже в который раз Скорцени вспомнилась речь, с которой Пауль Хауссер обратился к ним в полночь с 21 на 22 июня 1941-го, стоя на штабной бронемашине: «Через несколько недель мы проведем парад победы на улицах Москвы, я, старый солдат, понимаю это так!» Как же они, в большинстве своем молодые необстрелянные эсэсманны, верили ему!

Сегодня речь «старого солдата» тоже явно импонировала и Скорцени, и фюреру. Гитлер вновь заговорил о неистребимости германского духа, о необходимости мобилизовать все людские и технические ресурсы... Но когда, наконец, объявил, что совещание закрыто и можно перейти в соседний зал, где накрыт традиционный «рыцарский стол», Скорцени поднялся с таким ощущением, будто настоящее заседание Круглого Стола рыцарей «Вебельсберга» еще и не начиналось, будто главный разговор еще впереди.

24

— Послушай, Лаврентий, этот жандарм?.. Ты его... уже расстрелял?

— При попытке к бегству. И только так. За нами не заржавеет.

Их взгляды встретились и тотчас же, словно бы не восприняв друг друга, разбежались в разные стороны.

Только что завершился Совет обороны. Сталин почувствовал, что и Молотов, и Жуков хотели остаться, чтобы побеседовать, однако задержал он только Берию. И комиссар внутренних дел сразу же понял, почему оказался этим избранником.

— Когда арестованный пытается убегать, конвоиры вынуждены... Однако я приказал провести тщательнейшее расследование. Тщатель-ней-шее. Оказалось, что устава конвоир не нарушил, но... коль уж так произошло...

— Ты и конвоира тоже расстрелял, — зло осклабился «отец народов». — Но такие подробности меня никогда не интересовали. Ты, лично ты допрашивал бывшего жандарма?

Берия снял очки, долго протирал помутневшие стекла, затем, так и не напялив их на переносицу, а держа в руке, словно бинокль, неохотно признал:

— Пришлось, Иосиф Виссарионович. Лучше уж я, чем кто-либо другой. И только так...

— Он что-нибудь рассказал из того, чего ты не знал до сих пор? Только говори правду, — неожиданно перешел на грузинский. — Здесь лгать незачем, — указал пальцем на стол, словно на Гроб Господний, перед которым любое вранье равносильно богоотступничеству

— У меня все рассказывают. Все и всё, что знают.

— И что же он сообщил такого, что ты решил скрывать это от меня?

— Даже не пытаюсь, — заверил Берия. — Я вообще ничего не скрываю от тебя, Сосо. К чему? Мы с тобой столько лет доверяли друг другу, и вдруг какой-то там отставной недобитый жандарм...

— Так о чем он говорил? — прервал его Сталин. — Что ты вертишься, будто дятел на шампуре? Я спрашиваю: о чем он говорил?

Берия растерянно развел руками и сокрушенно помотал головой, всем своим видом вопрошая: «Зачем тебе это? К чему весь этот слюнявый разговор? Дэла дэлать нада, а нэ разгаворы разгаваривать».

Но Сталин продолжал молча, в упор расстреливать его мрачным, пронзительным взглядом.

— Если уж так просишь... — Не ожидая приглашения, Берия резко отодвинул ближайший стул, демонстративно уселся на него и тяжело выдохнул, словно только что вырвался из умопомрачительной глубины: — А о чем он мог рассказывать, Коба? Об агенте по кличке Рябой.

Сталин вынул изо рта трубку, но, забыв об этом, продолжал лихорадочно попыхивать губами,

— Который был завербован еще в 1898 году, в Тифлисе и затем в течение многих лет работал на Охранный отдел Департамента царской полиции. О мнимых арестах этого агента после каждого провала им очередной группы подпольщиков и таких же мнимых побегах.

— Что ты здесь рассказываешь, Лаврентий? — окончательно помрачнел Сталин.

— Не я, жандарм. На этого агента ставили так же щедро и дальновидно, как и на Малиновского. Охранка разрешала ему и даже в значительной степени оплачивала поездки на партийные конференции и встречи с большевиками в Финляндии, Англии, Швеции. Зато получала все необходимые сведения о действиях большевиков и полностью держала под контролем всю операцию по «изъятию» группой Камо на нужды партии денег из тифлисского банка. А затем получила в свои руки саму группу во главе с Камо. Словом, порассказал...

— И ты всему этому веришь? — впервые вздрогнул голос Рябого. — Что ты молчишь?

— Нет, - угрюмо ответил Берия после непозволительно долгого молчания. — Почему я должен верить врагу, а не тебе, Коба? Я революцию делал с тобой, а не с ним. И только так.

— Тогда зачем понадобились эти сведения? Ведь подпоручик сообщил их уже после беседы со мной.

— В основном после.

— То есть после того, как я... — запнулся «вождь мирового пролетариата», подыскивая подходящее слово, — приказал расстрелять его.

— Приказал? Если бы ты, Сосо, действительно приказал сделать это, я бы тотчас же выполнил. И только так. Но ты, как всегда, вскользь. Сейчас посоветовал ликвидировать, завтра потребуешь объяснений, почему поторопился. Разве не так? — шеф НКВД почувствовал, что представилась прекрасная возможность высказать Сталину то, что в иное время высказать не решился бы. Он не хотел повторять скорбный путь Ежова. — А для меня важно было знать, что именно известно этому негодяю. А также имена тех, с кем он делился воспоминаниями о былом. Я — ЧК, это моя профессия, мой долг. И за мной, как ты знаешь, не заржавеет.

— Много имен?

— Три. К счастью, подпоручик был не из разговорчивых.

— Врет.