Золото Роммеля Сушинский Богдан
– Судьба всякого «черного гонца» мне известна, тем не менее… Ночью кто-то убил четверых членов экипажа, а также двух водолазов, причального сторожа и владельца одного из баркасов. Словом, всех восьмерых, кто проводил эту ночь в «Рыбачьем приюте». Кроме того, они убили полицейского, который вместе со сторожем, сменяя друг друга, охранял приют.
Последние слова фон Шварц дослушивал, уже поднявшись из своего широкого, устланного пледом кресла, и в глазах его любопытство смешивалось с ужасом.
– Там что, состоялся бой?
– Ну, боем это назвать сложно. Стычкой – тоже. Тем не менее крови пролилось достаточно.
– Не томите душу, штурмбаннфюрер.
– Террористы по-армейски, ударом ножа сзади, сняли охранявшего приют полицейского, а затем вырезали всех его обитателей без какого-либо шума, прямо в здании, спящими.
– «По-армейски», говорите? – пробормотал владелец поместья, прекрасно понимавший, что в следующую ночь такая же участь может постичь не только «паломников» из «Пристанища», но и его самого.
– Я бы даже сказал, что в действиях нападавших армейская выучка сочеталась с азиатской дерзостью и жестокостью.
– То есть хотите убедить меня, что никакого отношения к этому налету ваши люди не имеют?
– Буквально через час этот же вопрос мне задаст следователь полиции.
– И предполагаю, что являться в полицию «с повинной» вы не намерены?
– Поскольку для этого нет оснований, – отрубил Денхоф; внутренне его всегда бесило стремление барона вникать в те детали всевозможных акций, даже знать о которых ему, в общем-то, не положено. – Другое дело, что ответы вам и следователю будут звучать по-разному, с некоторыми нюансами.
– Вот это уже любопытно. Как именно они будут звучать?
– Полицейскому я скажу, что вообще не имею к этому никакого отношения, а вам, – что не имею к этому никакого… непосредственного отношения. И ни на какие уточняющие вопросы – ни ваши, ни следователя, – отвечать не намерен.
Шварц с тоской взглянул на прибрежные скалы, в очертаниях которых все еще мерещились ему очертания альпийских вершин, и тяжело вздохнул.
– Выводите мой «мерседес», Денхоф, и садитесь за руль. Едем в Лунную бухту.
– Чтобы мозолить глаза полиции и карабинерам? Какой смысл, если мы с вами к этому нападению не причастны?!
– Именно потому, что мы к этому варварству не причастны, мы и должны появиться сейчас на месте резни. В конце концов, и поджоги, и убийства происходят в соседней бухте, в каких-нибудь двух километрах от предающегося молитвам и покаяниям «Пристанища паломника». Полиция, местные зеваки и, конечно же, газетчики, – особенно газетчики – должны видеть и знать, что мы с вами огорчены, озабочены и крайне встревожены происходящим. А вместе с нами встревожены паломники, от пребывания которых зависит наш туристический бизнес; и даже ватиканские кардиналы высказывают озабоченность.
– Или же выскажут в ближайшее время. Вам не кажется фон Шварц, что пост руководителя паломнического центра для вас уже мелковат? Вы вполне могли бы возглавить корсиканскую мафию, которая под вашим руководством очень скоро дала бы фору сицилийской.
– Я подумаю над вашим суровым предположением, – сухо обронил владелец поместья. – А теперь, не отвлекаясь от руля и дороги, сообщите, кто и каким образом вдохновил резню в этом пиратском приюте Лунной бухты.
– Извините, но я решил, что вам не следует вникать в подробности этого нападения, причем ради вашего же душевного спокойствия.
– Не уподобляйте меня страусу. Душевное спокойствие я обретаю только тогда, когда знаю, что вокруг меня происходит на самом деле. И считаю это закономерным.
Денхоф подождал, пока «мерседес» преодолеет наиболее опасный – двадцать метров мелкого гравия, усеянного между скальной тесной и обрывом – участок дороги, зло выругался по поводу чиновников, которые обязаны заботиться о состоянии дорог в этом крае, и только тогда заговорил по существу:
– Тройку этих живодеров из «Корсиканского фронта освобождения» Антонио Сорби вычислил сразу же. К тому же с помощью своих информаторов определил, что они прячутся на вилле одного местного националиста, домашний бункер которого соединен подземным ходом с горной пещерой.
– Откуда тайным лазом местные контрабандисты попадали в катакомбы, – дополнил его рассказ фон Шварц, давая понять, что догадался, о чьей вилле идет речь.
– Так вот, капитан Сорби взял с собой четверых парней и прибыл на виллу. Под угрозой того, что завтра же вилла запылает точно так же, как яхта, а сепаратистов он будет истреблять прямо в катакомбах, как крыс, Антонио вызвал руководителя тройки Луку Зарана, по прозвищу Лукавый, на разговор тет-а-тет. И поставил условие: или в следующую ночь они истребят кладоискателей, после чего он со своими «варварами» забывает об их существовании, или же будут истреблены сами.
– Шантаж примитивный, в духе мафии, но, как оказалось, действенный, – промурлыкал себе под нос владелец поместья, засмотревшись на открывшийся в просвете между скалами отрезок приморской низины, с юга подступающей к Лунной бухте.
Он чувствовал, что теряет интерес к рассказу штурмбаннфюрера, как теряют его к неумело пересказываемому сюжету сентиментального фильма. Теперь им предстояло еще около километра проехать по горному серпантину, чтобы оказаться перед скальными воротами, охранявшими подступы к пристани. Пребывая за рулем, баварец обычно чувствовал, как на этом участке в нем просыпался горец, твердо уверовавший, что горные дороги только для того и существуют, чтобы испытывать на них свои нервы.
– Хотя Заран – человек пришлый, – продолжил тем временем свое монотонное повествование Денхоф, рассказчик из него в самом деле оказался никчемным, – однако ему успели объяснить, кто такой Сорби-Варвар. И когда тот потребовал, чтобы корсиканские боевики снова отправились в бухту и «доделали то, к чему поленились прибегнуть прошлой ночью», обер-сепаратист понял: бегство в Южную Корсику следует отстрочить. А поскольку и вилла, и выходы из катакомб уже взяты под наблюдение, то, наверное, проще довести дело до конца, чтобы затем доложить штабу сепаратистов о проведении крупной боевой операции.
Шульц демонстративно зевнул и, сквозь сонно прищуренные глазки взглянув на открывавшееся справа от них небольшое горное озерце, пробубнил:
– Вы меня разочаровали, Денхоф. Как и ваш Сорби-Варвар. Так все усложнить, втянуть в эту операцию массу исполнителей и еще больше очевидцев… Завтра же этих шакалов Зарана арестуют, и во время первого же допроса они сдадут Сорби вместе со всеми его варварами.
Штурмбаннфюрер мельком взглянул на барона и снисходительно улыбнулся.
– Вы не дослушали мой рассказ до конца, фон Шварц.
– Его конец предугадан, как завершение всем давно известной сказки.
– В таком случае есть смысл продолжить его на обратном пути.
– Стоит ли откладывать, Денхоф?
– Уверен, что после того, как прямо там, в бухте, вы осмотрите «поле боя» собственными глазами, мое повествование покажется вам более одухотворенным или, во всяком случае, не настолько скучным.
– Как всегда, темните, Денхоф… – угрожающе повел вскинутым подбородком барон.
Часть третья. Сокровища Роммеля
1
Июнь 1960 года. На борту яхты «Крестоносец».
В прибрежных водах Корсики
Овеянный утренней дымкой, отель «Пристанище паломника» возрождался на вершине безлюдного плато, словно заброшенный горный монастырь, декоративные башенки которого напоминали шпили давно не знавших ни молитв, ни покаяния храмов.
Несмотря на то, что тридцатиметровая яхта «Крестоносец» была оснащена мощным двигателем, шкипер[38] фон Шмидт, приказал матросам поднять белый парус с нашитым на него красным мальтийским крестом посредине, как повелел делать это всякий раз, когда приближался к любому побережью.
Согласно легенде, поведанной бедуином-продавцом, этот лоскут материи, с вышитым на ней крестом, некогда был частью плаща одного из предводителей испанских рыцарей-крестоносцев, захваченного в плен далеким предком алжирца. И сохранился он только потому, что в свое время отец бедуина наклеил его на кусок резинового плаща эсэсовского офицера из корпуса фельдмаршала Роммеля.
…Шмидт иронично взглянул на «священный символ крестоносцев», только вчера освеженный малиновой краской, и хотел вернуться к воспоминаниям о своей недавней, поистине судьбоносной встрече с шейхом Джамалом, но в это время дверь из кормовой, расположенной под капитанским мостиком, каюты распахнулась и в проеме ее появилась рослая, плотно сбитая фигура обер-диверсанта рейха.
– Какова обстановка в прибрежных водах, шкипер? – поинтересовался обер-диверсант рейха.
– Командир французского пограничного катера с любопытством рассматривал мальтийский крест на нашем парусе, наверняка принимая «Крестоносец» за английскую яхту с Мальты.
– Это потому, что французам сейчас не до вашей шхуны, Шмидт, – с яростным каким-то презрением прошелся Скорцени взглядом по приближающимся берегам Корсики.
– В самом деле, хотелось бы чем-то основательно отвлечь их, – неуверенно процедил шкипер.
– Теперь они со все большим опасением посматривают в сторону алжирских берегов, где именно в эти дни, по непонятным для властей, – интонационно выделил Отто слово «непонятным», – причинам, резко активизировали свою деятельность коммандос из подразделений ОАС. Но еще больше парижских демократов настораживает влияние оасовцев на солдат 1-го парашютного полка «Иностранного легиона»[39], который уже сейчас рассматривается нами в качестве ударного десантно-диверсионного кулака.
Шмидт отдал распоряжение штурвальному, из бывших моряков вспомогательного судна кригсмарине, и только после этого заметил:
– Если учесть, что в состав полка вошло несколько сотен бывших коммандос из германского парашютного корпуса генерала Штудента, вместе с которыми вы участвовали в операции по освобождению Муссолини и что костяк разведки полка состоит из «коршунов Фриденталя»… Кто способен усомниться в его боеспособности и в том, чьи приказы станут выполнять десантники-легионеры во время путча?
Несмотря на то, что солнце уже окончательно взошло, предвещая жаркий и по-корсикански ясный день, очертания скал на северо-восточном окончании побережья острова постепенно растворялись в мерцающей голубоватой дымке, а на смену им, слева по борту «Крестоносца», все отчетливее зарождались невысокие, самых причудливых форм, скалы мыса Корс. В то же время прямо по курсу уже отчетливо просматривалось серповидное окончание какой-то каменистой косы, в прибрежных водах которой, как обычно, испытывало себя на удачу множество мелких рыбачьих суденышек.
– А ведь лихие были времена, оберштурмбаннфюрер. Именно так: лихие, – мечтательно ухмыльнулся Скорцени, решительно, словно борец перед выходом на ковер, поводя могучими плечами.
– Это вы все еще о войне, оберштурмбаннфюрер? – недоверчиво покосился на него шкипер яхты.
– О войне, барон, естественно, о войне!..
И фон Шмидту лучше было бы не знать, что в эти благостные минуты воспоминаний в памяти свирепого на вид офицера СС почему-то возрождались не штурмовые схватки под русской Ельней, где его дивизия СС «Дас рейх» потеряла почти половину личного состава, и не погибельные морозы, преодолевая которые вместе с другими эсэсовцами, ему приходилось отражать яростные контратаки русских всего в нескольких километрах от северо-западной окраины Москвы…
Нет, его пленяли воспоминания о былых, как раз в годы войны происходивших, визитах на Корсику. Те вечера, которые он проводил в отстраненном от всего бренного мира отеле «Корсика», за своим персональным столиком в отельном ресторане… И те любовные игры, которым он предавался вместе с княгиней Марией-Викторией Сардони.
– Мы, германские офицеры, оберштурмбаннфюрер фон Шмидт, должны быть признательны фюреру уже хотя бы за то, что он подарил нам эту войну. Что он подарил ее истинным германцам.
– Не знаю, лично я всегда считал, что война – это окопное дерь-рьмо! – проворчал фон Шмидт. – Впрочем, вопрос, конечно, философский…
– В связи с операцией по освобождению Муссолини, – не обращая внимания на эту «недостойную германца» реакцию, продолжил Скорцени, – я, тогда еще обычный гауптштурмфюрер, только-только начинавший свою карьеру в СД, был вызван в ставку фюрера в Восточной Пруссии. Не скрою, сам вид ставки неприятно поразил мене своим военно-полевым примитивизмом, но беседа с фюрером… Такое не забывается. – Он умолк и вновь несколько секунд покачивался, переваливаясь с носков на пятки и впиваясь взглядом в палубу перед собой. – Даже дату помню: это было 25 июля 1943 года.
– Сорок третий год… – проговорил барон, думая при этом о чем-то своем и ни к кому конкретно не обращаясь. – Потом его назовут переломным годом в истории Второй мировой. В моей жизни он тоже был переломным: один морской конвой фельдмаршала Роммеля чего стоит.
– …И, конечно же, помню слова фюрера, – продолжил обер-диверсант рейха, уже будучи не в состоянии вырваться из потока своих воспоминаний. – «У меня есть для вас важное задание, гауптштурмфюрер Скорцени. Вчера Муссолини, мой друг и наш верный боевой союзник, арестован по приказу короля. Дуче нужно немедленно освободить, пока карабинеры не выдали его союзникам. Эту операцию, имеющую важнейшее значение для всего дальнейшего хода войны, я поручаю вам…» Всего несколько фраз, фон Шмидт, всего несколько фраз, но… произнесенных фюрером. А значит, высеченных штыками наших солдат на скрижалях истории.
Дорогой костюм и строгий деловой галстук этого рослого, с обвисающими плечами германца слишком плохо гармонировали с глубоким шрамом, рассекавшим его левую щеку от мочки уха до уголка рта, чтобы затем, двумя багровыми жалами, расползтись до края широкого подбородка и в сторону шеи. Впрочем, и так всем было ясно, что все это гражданское одеяние – лишь маскарад, из-под которого явственно просматривается мундир офицера СС.
– В том, что наши «лягушатники» все меньше доверяют некогда беспредельно преданным солдатам своего хваленого «Иностранного легиона»[40], я могла убедиться лично, во время недавней поездки в Париж, – еще пребывая на верхних ступеньках трапа, вмешалась в их неспешный диалог спутница Скорцени, Лилия Фройнштаг.
– И ради этого наблюдения стоило омрачать себе долгожданную поездку в Париж?! – артистично развел руками обер-диверсант рейха, уже в который раз восхищаясь фигурой этой красивой женщины и ее военно-полевым одеянием.
– Причем странно: даже людям из французской разведки не верится, что именно они, их прославленные «иностранные легионеры», способны составить ударный костяк африканских штурмовых рот путчистов. И что алжирский путч станет началом возрождения рейха, только теперь уже на берегах черного континента. Но ведь станет же – к этой мысли вы хотите подвести нас, а, синьор Лерно?[41]
– Пока что к этой сакраментальной мысли пытаетесь подвести всех присутствующих здесь вы, оберштурмфюрер Фройнштаг.
2
Июнь 1960 года. Остров Корсика. Лунная бухта
После небольшого отрезка дороги, проложенной когда-то по руслу почти исчезнувшей речушки, гладь бухты открывалась в конце узкого скального пролома, словно лазурный свет в конце поросшего мхами, травой и мелким кустарником «тоннеля».
Этой горной, «ослиной», как именовали ее в старину горцы, тропой современные обитатели городка пользовались редко, предпочитая вполне сносное по состоянию своему шоссе, проложенное вдоль побережья. Зато «тропа» подползала к «Рыбачьему приюту» из-за большого каменного лабаза, склада рыбачьих снастей и шлюпочной мастерской, так что появление в бухте владельца паломнического поместья и Денхофа, которые оставили машину у скальных столбов, оказалось для полицейских полной неожиданностью.
– Как это предусмотрительно с вашей стороны, мсье фон Шварц, что вы сами прибыли на место трагедии, – тут же поспешил им на встречу капитан Фравенже. – В противном случае я вынужден был бы снова трястись к вам по этой Богом проклятой «ослиной тропе».
– На самом деле эту дорогу проложили римские легионеры, – объяснил Денхоф, – галеры которых стояли в Лунной бухте, рядом с лагерем Первого корсиканского легиона; а северный пост римлян базировался на берегу Бухты Безмолвия, между рыбачьи поселением, храмом и маяком.
– Не сбивайте меня своими историческими экскурсами с мысли, Денхоф, нашли время. Что вы молчите, мсье Шварц?
– «Барон фон Шварц», – вежливо уточнил владелец, – и желательно без «мсье».
Накрытые простынями тела убиенных лежали на песчаной лужайке, у россыпи гранитных валунов, однако от баварца не скрылось, что на некоторых из валунов отчетливо просматривались большие бурые пятна, с извилистыми струйками, которые могли быть оставлены только запекшейся кровью.
– Вот я и спрашиваю вас, барон фон Шварц, не наталкивает ли вас это зрелище на какие-то трезвые размышления?
– Самое трезвое из них заключается в том, что не мешало бы выпить чего-нибудь умопомрачительного, причем прямо здесь и сейчас.
– Согласен, выпить не мешало бы, однако разговор все равно должен вестись на светлую голову.
– Я прибыл сюда, чтобы знать, что здесь вторую ночь подряд происходит, – кивнул он в сторону чернеющего на мелководье остова сожженной яхты. – Причем на море и на побережье.
– А почему это событие заинтересовало вас настолько, что вы решили несколько километров гнать машину по «ослиной» тропе?
– Потому, – решительно приблизился фон Шварц к офицеру полиции, – что завтра эта же шайка нагрянет в Бухту Безмолвия, чтобы сжечь мой сейнер и превратить в пепелище мое поместье. Считаете, что этого недостаточно, чтобы я имел право знать, что здесь происходит, чего ждать и способна ли местная полиция, заместителем начальника которой вы являетесь, навести на этом клочке суши хоть какой-то, хотя бы призрачный порядок.
И, не дождавшись ни ответа начальника городской полиции, ни хотя бы какой-то «внятной» реакции, столь же решительно повернулся к нему спиной и зашагал в сторону несуразного строения «Рыбачьего приюта», по какой-то прихоти террористов, все еще не сожженного. Нападавшие словно бы оставляли этот из дикого камня сварганенный барак в качестве смертельной ловушки для следующей партии кладоискателей. Впрочем, пройти в средину барака полицейские ему не позволили. И не потому, что фон Шварц мог затоптать следы. Полицейский-кинолог, уже в который раз пытавшийся взять посыпанный «табачной трухой», излюбленным средством контрабандистов, след, устало, но без какой-либо раздраженности, с пастырскими нотками в голосе, предупредил его:
– А вот входить туда незачем. Зрелище не для прохожих. Сама мертвецкая атмосфера этого здания «непокаянно вопиет душами убиенных».
– По-моему, точно так же «непокаянно вопиет» весь этот дьяволом и пиратами благословенный остров, – угрюмо предположил давно соскучившийся по своим безмятежным Альпам баварец.
Тем временем судмедэксперт, выходец из семьи швейцарских французов, завершил осмотр последнего тела и, разрешив санитарам грузить тела в машины «скорой помощи», отошел к стоявшей чуть в сторонке группе медиков, следователей и представителей городских властей. Однако, заметив появление начальника охраны «Пристанища паломника», с которым давно был знаком, тут же заторопился к нему.
– Как фронтового офицера я попросил бы вас взглянуть на тело полицейского, вон оно, чуть в сторонке. У всех остальных перерезано горло; то есть их убивали в «Рыбачьем приюте» сонными, как опьяненных опиумом «жертвенных язычников, посланников к богам». Он же был убит снаружи, на берегу, у этих валунов, а главное, ударом кинжала в грудь. Так вот, мне кажется, что нападающий наносил свой удар сзади. Об этом могут свидетельствовать сила и «рисунок» раны.
– Если вы, господин Вердан, считаете, что это имеет какое-то значение, – пессимистически передернул плечами штурмбаннфюрер, – как именно наносили удар: спереди или сзади…
– Я достаточно долго проработал в своей распроклятой должности, чтобы иметь право изречь: «Расследование любого убийства зиждется на трех постулатах – безрассудстве убийцы, рассудительности судмедэксперта и профессионально доказанной вменяемости следователя».
3
Июнь 1960 года. На борту яхты «Крестоносец», в прибрежных водах Корсики
Когда команде «Крестоносца» казалось, что заход в Бухту Безмолвия неизбежен, из люка появилась курчавая голова радиста, который сообщил, что господина Скорцени срочно просят подойти в радиорубку.
Как обер-диверсант рейха и предполагал, на связи оказался Денхоф, рация которого, замаскированная под старый радиоприемник, была установлена на чердаке «Пристанища», прямо над мансардой, в которой он обитал. Причем сделано это было втайне от всех, даже от владельца поместья – фон Шварца, которого и оберштурмфюрер, и Отто считали «своим».
– Господин оберштурмбаннфюрер, докладываю: со стороны мыса Капо-Бьянко к Бухте Безмолвия вот-вот должен подойти большой военно-водолазный бот «Ломбардия», с командой, нанятой на Сардинии за деньги некоего арабского банкира из числа приверженцев идеям дуче Муссолини. Настроены они воинственно; на судне целый арсенал оружия, и цель у них – опередив вас и Боргезе, любой ценой заполучить клад. Именно так, любой ценой.
– То есть им известно о подготовке нашей экспедиции…
– Утечка информации могла произойти из штаба Лигурийской базы или даже из штаба флота, где все еще много муссолинистов.
– Которые должны быть признательны мне за то, что в свое время спасал их непотребного дуче.
– Когда на кону сокровища фельдмаршала, эти проходимцы готовы забыть даже такую услугу.
– В таком случае придется напомнить, – словно ударами по жести, прогрохотал Скорцени.
– Кстати, уточню, что через сутки команде «Ломбардии» должно подойти подкрепление в виде то ли яхты, то ли буксирного катера. Впрочем, не исключено, что соратники «ломбардийцев» прибудут сразу на двух судах. Причем есть сведения, что костяк этих бродяг набран из давних обитателей Маки[42], часть из которых в свое время оказывала сопротивление еще войскам вермахта, а после войны провозгласила себя борцами за независимость Корсики.
– Каков ваш план, Денхоф? Появились какие-то конкретные предложения?
– При встрече «ломбардийцы» запросто могут атаковать вас из крупнокалиберных пулеметов и фаустпатронов. Причем у военного бронированного бота значительно больше шансов уцелеть в подобной стычке, нежели у вашей прогулочной яхты.
– Предлагаете срочно сменить ее на крейсер?
– Спрячьтесь на сутки за ближайшими прибрежными скалами или за каким-нибудь островком. Лучше всего проведите это время в одной из бухточек острова Жираглиа[43], божественные места! Мы же попытаемся выяснить, сколько на боте «Ломбардия» людей, каково их вооружение, а также когда они намерены приступать к поискам.
– Хотите призвать на помощь катер французской береговой охраны?
– Бессмысленно, организатор экспедиции наверняка получил право на поиски в прибрежных водах Корсики.
– Точнее, купил это право, вместе с водолазным ботом и катером местной береговой охраны. Может быть, просто избавиться от него?
– Вопрос лишь в том, каким образом это сделать.
– Разве германские мины времен войны у корсиканских берегов уже не всплывают? – спросил Скорцени, решив, что вряд ли их разговор кто-нибудь прослушивает сейчас на избранной специалистами волне, у северного побережья Корсики.
– Здесь объявился один «бедный, вечно молящийся» монах-иезуит.
– Уже сообщили, – молвил Скорцени, не дожидаясь, пока Денхоф произнесет имя.
– Так вот, вчера к нему прибыло еще трое единоверцев, и тоже в монашеских одеяниях, но с прусской выправкой.
– Попытаетесь предоставить этим рыцарям плаща и кинжала право первого удара в спину?
– Причем они с благоговением воспримут такую возможность. Нужно знать амбиции местных иезуитов.
– Но каким образом вы намерены спровоцировать их на атаку?
– Придется рассекретить для нашего иезуита мою рацию, предоставив ее для связи с кем-то из высшего руководства ватиканской службы безопасности.
Обер-диверсант рейха на несколько мгновений впал в раздумья. И дело не только в том, что ему не хотелось рассекречивать рацию «Пристанища». Сам выход некоего чина ватиканской службы безопасности на Денхофа покажется Тото слишком подозрительным, ведь наверняка у того есть свои каналы связи с ватиканской разведкой.
– Нужный человек в Риме отыщется, – оправдал обер-диверсант свое молчание. – Однако по рации свяжется не с вами, Денхоф, а с одним из помощников-телохранителей корсиканского епископа, а уж тот отдаст приказ вашему «бедному, вечно молящемуся».
– Будем считать это идеальным вариантом. Связь через каждые три часа, если только не случиться чего-то непредвиденного.
Когда, не объясняя своего решения, обер-диверсант приказал шкиперу фон Шмидту сменить курс и вести яхту к берегам недалекого Жираглиа, барон был поражен. Неподдельное изумление в его глазах могло соперничать разве что с такой же подозрительностью.
– Я не смею требовать от вас имени вашего радиособеседника, оберштурмбаннфюрер.
– А посему советую не только не настаивать на его произношении, но и вообще продолжать свой вопрос.
– Однако я – шкипер яхты и, как мне казалось, полноправный участник экспедиции к сокровищам Роммеля.
– Это оговорено нашим соглашением, барон. Вы не только полноправный, но и самый ценимый участник нашей операции.
– Тогда могу я знать, почему вместо курса на Бухту Безмолвия мы должны идти курсом на Жираглиа?
– Что вас так взволновало, шкипер? Горные вершины островка – вон они, – указал он на виднеющийся под недалеким горизонтом хребет, который туловищем огромного ящера пролегал с юга на север, через весь островок. – Ночь, проведенная командой яхты у причала тихой гавани; ваше личное вечернее бдение с местной красавицей за бутылкой вина и, наконец, утреннее солнце, которое будит вас не через просоленный иллюминатор в крохотной каюте, а сквозь окно лучшего номера в лучшем отеле островка… Неужели все это вы хотите променять на монастырскую скуку «Пристанища паломника»?
– Вы уходите от прямого и ясного ответа, которого я требую и как партнер по экспедиции, и как равный вам по чину в войсках СС. Коль уж мы условились не забывать о своих эсэсовских чинах.
Скорцени прошел вслед за бароном до трапа, ведущего на ходовой мостик и, лишь когда тот взялся за поручни, вполголоса произнес:
– Только что меня предупредили, что в Бухте Безмолвия нас ждет опасность. И поскольку соперники наши находятся на борту военного бронированного судна и вооружены до зубов, нам посоветовали, не засвечиваясь у причалов «Пристанища», провести эту ночь в тихой бухточке Жираглиа, у одноименного, если не ошибаюсь, городка.
– Причина только в этом? – остановился барон на первой ступеньке трапа.
– Других не вижу.
– Почему же вы пытались засекретить это банальное на фоне нашего дела обстоятельство, эту причину изменения курса?
– Потому что намерен потребовать от вас, оберштурмбаннфюрер СС, впредь выполнять любой мой приказ без каких-либо объяснений и обоснований. Я сформировал эту экспедицию, снарядил ее, а потому имею полное моральное и юридическое право взять на себя командование ею.
4
Барон угрюмо взглянул на обер-диверсанта рейха и, словесно никак не отреагировав на вспышку его эмоций, поднялся на мостик, чтобы отдать приказания рулевому. Подождав, пока матрос развернет яхту, фон Шмидт еще несколько минут постоял рядом с ним, созерцая россыпь медленно приближающихся прибрежных, прямо из моря произрастающих скал, и только потом снова спустился на палубу.
– Кажется, мы оба погорячились, Скорцени.
– Удобная форма извинения, – без какого-либо налета обиды заметил тот. – Не скрою, ваше поведение, бывший начальник охраны «Африканского конвоя фельдмаршала…», меня озадачило.
– А по-моему, мы не довели наш разговор, нашу стычку, даже до элементарной ссоры.
– При чем здесь ссора? Я обратил внимание, как вы занервничали, когда я потребовал вести яхту к Жираглиа. С чего бы это?
Фон Шмидт как можно безразличнее передернул плечами и попытался изобразить на своем обветренном, цвета выжженного кирпича, лице полнейшее непонимание.
– Не пойму, о чем вы, господин Скорцени.
Обер-диверсант осмотрелся, нет ли кого-либо поблизости, под руку отвел барона в сторону от трапа, на одну из смотровых площадок и вполголоса, чтобы никто не расслышал, объяснил:
– …О том, что сокровища Роммеля, скорее всего, покоятся не возле побережья Корсики, как вы всех, вплоть до рейхсфюрера Гиммлера, уверяли в этом, а где-то у берегов острова Жираглиа. Возможно, у одной из прибрежных скал. Услышав, что я требую идти к этому островку, вы сразу же забеспокоились, решив, что самая большая из ваших тайн каким-то образом раскрыта. Признавайтесь, фон Шмидт, признавайтесь, пока у вас еще есть возможность сделать это не под пытками и не под дулом пистолета.
Барон многозначительно покряхтел, еще с минуту помолчал, вперив взгляд в какую-то точку на горизонте…
– Гиммлер был единственным, кто решительно не поверил ни моим словам, ни моей карте. Но правды потребовал от меня не сразу, а через сутки после нашей официальной, так сказать, встречи. Причем с теми же угрозами, что и вы.
– Не будем тревожить дух «магистра Черного Ордена СС», – как теперь принято именовать Гиммлера в демократической прессе.
– Вся так называемая «демократическая пресса» – не что иное, как дер-рьмо.
– Мы доведем ваше оригинальное умозаключение до воротил мировой прессы. Они будут приятно удивлены глубиной проникновения. Однако с этой минуты – ни слова лишнего. Где покоятся сокровища фельдмаршала Роммеля, барон? Только теперь уже не лгать.
– Вы правы, у одной из скал. Рядом с ней, как следовало из лоцманской карты, должна быть обширная, хотя и мелководная, банка[44], которую этот Перст Дьявола, собственно, увенчивает.
– Как я понимаю, Перст Дьявола – это название скалы? Ее официальное название?
– Ходят слухи, что когда-то эта вершина, которая только в штиль едва выступает из воды, в самом деле напоминала изогнутый палец, словно часть руки утопленника. Правда, со временем очертания ее изменились. Если верить рассказам, однажды в нее врезалось какое-то судно, которое хотя и дало течь, но с пропоротым бортом сумело дотащиться до островного мелководья, где было взято на буксир. Как утверждают, блуждающее течение, которое буйствует в том районе, сорвало его вместе с частью изуродованной ветрами скалы.
– Но водолазы, очевидно, сотни раз прошлись по ее основанию.
– Как потом выяснилось, из-за этого блуждающего течения и сильных водоворотов, которые время от времени образуются у стенок банки, Перст Дьявола пользуется очень дурной славой у рыбаков, ныряльщиков и любителей «подпарусных гуляний». К тому же «перст» расположен довольно далеко от острова.
– Никаких сведений о внезапно разбогатевших кладоискателях тоже не появлялось, – изыскал очередной спасительный аргумент уже сам Скорцени. – Хотя должны были бы, такую удачу не скроешь.
– В том-то и дело, что никому и в голову не приходило целеустремленно искать сокровища Роммеля у берегов Жираглиа. Исходя из нашей дезинформации, все «внебрачные дети фельдмаршала», как я их называю, устремлялись к северной оконечности Корсики.
– И впредь будут устремляться туда же.
– Сомневаюсь. Вряд ли нам удастся скрыть поисковую операцию у Перста Дьявола от глаз любопытствующих, особенно тех, кто неминуемо станет следить за нами.
– А мы попытаемся. Тут уж игра пойдет по-крупному, без утешительных бокалов шампанского. Мы будем проходить мимо этой дьявольской скалы?
– Нет, поскольку направляемся к южной оконечности острова с юго-западной стороны. А Перст Дьявола появляется из морской глади в трех милях восточнее Жираглиа. Даже если прикажете изменить курс, чтобы обойти остров, при таком волнении, как сейчас, мы вряд ли сумеет разглядеть его.
Все еще не сводя глаз из береговой линии острова, Скорцени азартно потер ладонью о ладонь, как игрок в рулетку, в очередной раз намеревавшийся ставить на «стопроцентно выигрышный» номер. Теперь, получив сведения о погибельной скале, обер-диверсант рейха, как никогда раньше, почувствовал, насколько близко он подступился к заветному кладу.
– Но если и в этот раз, барон фон Шмидт, вы попытаетесь вводить нас в заблуждение, ваш скелет останется на вершине Перста Дьявола вместо бакена.
– Уже не попытаюсь; поздно, да и нет смысла. Так что, меняем курс «Крестоносца»? – спросил барон как раз в ту минуту, когда ветер, прорывавшийся со стороны корсиканских гор, неожиданно стих.
– Не меняем, движемся в сторону портового городка. Остальные детали обсудим за картой. За мной, в каюту.
– Что произошло, почему мы уходим от Корсики? – попыталась встать на их пути Фройнштаг, однако Скорцени попросту отмахнулся от нее: – Не время сейчас, оберштурмфюрер, не время. Наслаждайтесь пейзажами Жираглиа.
– Да, собственно, сегодня никаких особых планов на Корсику я и не строила, – обиженно поджала губы Лилия.
* * *
Каюта Скорцени оказалась чуть побольше остальных на этой яхте, к тому же обшитой красным деревом и увешанной моделями старинных парусников. Шмидт уже знал, что она предназначалась для владельца яхты или особо почетных гостей, именно поэтому представала даже более просторной, нежели капитанская, а роскошь убранства определяли – удивительной красоты напольный персидский ковер, два кресла и богато инкрустированный столик.
– Характерная деталь, – вспомнил фон Шмидт, пока обер-диверсант раскладывал на столике карты Лигурийского моря и прибрежных вод Корсики. – Каждый из трех обшитых металлом контейнеров находился в «неводах» из рыбачьих сетей. Покрытые илом, они наверняка превратились в маскировочные сети и на вид напоминают заиленные валуны.
– В самом деле, существенная деталь, – согласился Скорцени.
На военно-морской карте прибрежных вод Корсики он, с помощью барона, быстро нашел банку, проходившую у флотских картографов под 121-м номером и увенчанную безымянной почему-то скалой. Какое-то время оба завороженно всматривались в нее, словно ожидали, что картографические воды вот-вот расступятся, открывая перед кладоискателями тайны своих глубин.
– Покрытый морскими водорослями, Перст Дьявола издали почти невиден, поэтому-то многие и наталкиваются на него, не замечая опасности. Но выйти на него несложно, – окончательно раскрывал свои тайны барон, – если сориентироваться в бинокль на створ между вершиной этой островной, – указал он на карте – горы и шпилем стоявшей у ее подножия сторожевой башни.
– Вот видите, какое количество всевозможных примет вы преступно утаивали от командования СС и СД, от руководства партии во главе с легендарно проницательным партайгеноссе Борманом и, что уже совершенно недопустимо, – лично от меня.
– Что решился утаить даже от вас – это, конечно, непростительно, – не скрывая иронии, признал фон Шмидт. – Но только потому и дожил до нынешнего дня, что никому и никогда до конца не раскрывал тайну африканского клада фельдмаршала.
– В таком случае вопрос: что пытаетесь утаить в этот раз?
– Уже ничего, а посему рассчитываю на вашу порядочность, оберштурмбаннфюрер. Исключительно на вашу порядочность.
– Вы растрогали меня своей покладистостью, барон.
– При вашей-то сентиментальности… Но давайте говорить серьезно. С того же створа, на который станем ориентироваться мы с вами, очень даже легко могут наблюдать за работой нашей экспедиции.
– Если мы не лишим их подобной блажи, – Скорцени достал из настенного бара над столиком бутылку корсиканского вина и, откупорив, отлил понемногу в тяжелые корабельные кружки, скопированные, очевидно, с «пиратских» кружек восемнадцатого века.
– Уж не собираетесь ли вы бросить на прочесывание Жираглиа подразделения Корсиканской бригады СС? Понимаю, что 1960 год на календаре и французская юрисдикция островов – помехой вам стать не могут.
– С удовольствием прошелся бы с этими подразделениями не только по Жираглиа, но и по самой Корсике. Но это всего лишь бредовые офицерские фантазии. На самом же деле появился особый план организации экспедиции. Идея его возникла значительно раньше, но только ваша привязка клада к Персту Дьявола окончательно позволила отшлифовать ее.
– Так поделитесь же своим планом, диверсант Скорцени.
– Не сейчас. Нужно все основательно обмозговать.
– Надеюсь, вы не станете утаивать от меня подробности в отместку за то, что кое-что умудрился утаивать я?
– Хотя, согласитесь, имею право и на такую месть. Точно так же, как имею право на свои собственные «маленькие тайны».
…Ну а первым тостом своим неофиты-кладоискатели помянули всех когда-либо погибших у подножия Перста Дьявола.
5
Июнь 1960 года. Остров Корсика. Лунная бухта
Для бывшего инструктора абверовской разведывательно-диверсионной школы даже беглого взгляда было достаточно, чтобы определить: действовал профессионал, причем по классической схеме снятия часового. В броске сзади, диверсант двумя – большим и указательным – пальцами левой руки наверняка зажал ноздри, а ладонью – рот часового, чтобы не прозвучало ни крика, ни всхлипа; тут же завалил его на себя ударом в ноги в подколенный изгиб и «отработанно» всадил штык-нож под сердце жертвы.
О том, что нападавший снимал полицейского сержанта-часового привычным для себя оружием, вермахтовским штык-ножом, свидетельствовали ширина раны и недостаточная острота лезвия, рвущего ее края. Однако, воспроизводя свои наблюдения полицейскому эксперту, Денхоф так и не решился произнести главного – что убивал германец, фронтовик, наверняка пропущенный через одну из армейских разведшкол, а посему обладающий сильным, выверенным ударом «полкового коновала».
Впрочем, судмедэксперт Вердан и сам понял, с каким оружием имеет дело, потому что тут же решился предположить:
– А ведь снимали часового вермахтовским штыком.
– По фронтовому опыту знаете?
– Поскольку служил хирургом в одном из госпиталей армии генерала де Голля. Орудовал этим штыком тоже, судя по всему, германец.
– Среди корсиканцев и прочих французов, полагаю, немало обладателей этого оружия. Хотя не исключено…
– А что вы скажете о резаной ране на горле полицейского сержанта, уже нанесенной после того, как он был убит?
Судмедэксперт оказался прав. Сразу бросалось в глаза, что горло перерезал другой террорист, орудовавший традиционным для корсиканских горцев кинжалом, с узким, по-восточному слегка изогнутым, острием и до остроты бритвы отточенным лезвием. И в том, что прибег он к ритуальной «мести неверным», уже видя перед собой бездыханное тело, проявилась его ожесточенная религиозным фанатизмом сущность убийцы, не удовлетворившегося гортанями зарезанных им в «Рыбачьем приюте».
– По кадыку полицейского, – завершил свою трактовку происшествия, – он полоснул уже, очевидно, завершив свой «сатанинский танец» в бараке; во всяком случае, после того как тело сержанта истекло кровью и мертвецки остыло.
– Вот видите, сколько информации можно почерпнуть из уст диверсанта-профессионала, – расплылся в благодарной улыбке судмедэксперт.
– Иначе они лишились бы права принадлежать профессионалу, – заметил Денхоф, уже по собственной инициативе осматривая тела еще нескольких убитых. – Кстати, горлорезов было двое. Один из них вел кинжал слева направо, опуская его к предплечью; второй, левша, – справа налево, подводя лезвие до мочки уха.
Читать бесплатно другие книги:
