Солдаты последней войны Сазанович Елена

– Да, что ты понимаешь в жизни?! Что ты… Что ты вообще знаешь про меня!

Она вскочила с кресла и нервно зашагала по комнате. Из угла в угол. И мне показалось, что она серьезно повзрослела. Все-таки жизнь правит даже таких, как Лерка. Которым, казалось бы, эта жизнь ни по чем.

– Ты знаешь, – Лерка резко остановилась напротив меня и посмотрела в глаза. – Когда я шла сюда… К тебе… То придумала кучу историй о своей замечательной американской жизни. Но теперь… Не знаю почему – я никогда не умела тебе лгать. И теперь не хочу.

Ну, лгала ты мне всегда, подумал я. Другое дело, что я тебе никогда не верил.

– Ты можешь мне ничего не рассказывать, Лера, – мне стало и впрямь ее жаль. – Если тебе неприятно… И потом… Мне кажется, твоя история повторяется не один раз.

– Видишь, Кира, даже из неудач я неспособна сделать открытие.

– А зачем тебе, Лера? Банальные истории всегда легче пережить. И не обязательно мне все рассказывать. Я и сам могу все тебе рассказать. Он оказался негодяем, бросил тебя, возможно, стал пить. А твой талант не признали. И не потому, что у тебя его нет, а просто нас там ненавидят. Потому что наши, даже самые некрасивые и бездарные девушки во сто крат и красивее, и талантливые примитивных голливудских выскочек. Ты, наверное, устроилась официанткой. Тебя унижали, лапали, топтали, ты плакала по ночам и очень тосковала по родному дому. Иногда тебе казалось, что жизнь закончена…

Лерка бессильно упала в кресло и закрыла лицо руками. Ее сигарета выскользнула из рук, и я словил ее на лету.

– Боже, как, оказывается, все просто. Мне бы никто так не помог, как ты, Кира.

– Это моя профессия.

– Знаешь, – Лерка подняла на меня заплаканное, покрасневшее лицо. – Знаешь, одно меня искренне радует – я уехала отсюда никем, там была никем и вернулась никем.

– продекламировал я старый стишок. Возможно, не кстати.

– Ты иронизируешь. А я все равно рада.

– Странный повод для радости. Хотя… Возможно ты права. Начинать с нуля всегда легче.

– Даже не в том дело. Я там встречала наших актрис, которые здесь были… Ну, почти звездами. Здесь их носили на руках и осыпали цветами. А там, ты прав, они как и многие наши стали подавать в зачуханых кабаках кислые гамбургеры. В крайнем случае, им удавалось выторговать подачку в виде маленького эпизодика в третьесортной киношке, где надо было нагишом танцевать в стриптизе. Вот – настоящее унижение. И эти дурочки еще с апломбом заявляли, что только в мерзкой и самоуверенной России быть официанткой унизительно. А свободная Америка ценит любой труд. Какая чушь! Официант в любое время и в любой стране – всего лишь официант. Как и торгаш, как бы он ни называл себя магнатом и какими бы деньгами ни ворочал, всегда остается лишь торгашом…

– Дело даже не в официантках, Лера. Дело в самоунижении. Дело в том, что в очередной раз хотят унизить нашу страну.

– Знаешь Кирка, когда-то нам так сильно внушали, что Америка – ад. А мы сопротивлялись. И я была уверена, что по меньшей мере там – рай. Теперь же с такой же активностью нам пытаются навязать любовь к этой глупой стране. И я, испытав все «райские» прелести, думаю, может быть, действительно то, что нам когда-то говорили, правда? Но почему мы ей так сопротивлялись? Чтобы воочию столкнуться с ложью?

Чем я больше всматривался в Лерку, тем больше понимал, что открытие Америки пошло ей на пользу. Она не просто повзрослела. Она стала гораздо умнее. И, несмотря на потрепанный вид, эти качества были ей даже к лицу.

Лерка взяла котенка Шарика. Он свернулся клубочком у нее на коленях. Преданно заглянул ей в глаза, хотел мяукнуть, но как всегда промолчал. И я с невыносимой тоской вспомнил, как еще вчера он также пригрелся на коленях у Майи.

– Почему ее нет?

– Кого? – не понял я.

– Ну, твоей подружки. Я ведь сразу же сообразила, что ты живешь не один.

– Она… Она уехала, – замялся я. Так и не поняв, почему должен отчитываться перед давно уже бывшей женой?

– Куда? – скорее машинально, чем из-за любопытством спросила Лерка.

– В Америку, – так же машинально ответил я. И тут же почувствовал себя полным дураком.

Наступила долгая пауза. Мы с Леркой молча смотрели друг на друга. А потом одновременно расхохотались. Само слово «Америка» вдруг приобрело какой-то потешный, шутовской смысл, став всего лишь поводом для смеха. Разве можно относиться серьезно, если все женщины убегали от меня именно туда? И возвращались именно оттуда. И я понял, что Майя вернется. И мне стало легче.

Я взглянул на часы. Все отведенное на сегодня свободное время уже было использовано.

– Ты куда-то спешишь? – встревожилась Лерка. Похоже, она цеплялась за меня, как за спасательный круг. И, похоже, на сегодняшний день для нее я был самым близким человеком. Хотя и из прошлого.

– Через пару часов мое дежурство в больнице.

– Возьми меня с собой, Кира. Ну, пожалуйста.

Я посмотрел на нее с недоумением.

– Понимаю, что прошло слишком много времени. Но… Если хочешь знать, там я прошла курсы медсестер.

Все-таки когда-то Лерка была моей женой. И несмотря на то, что она бросила меня, до сих пор я почему-то чувствовал некую ответственность за нее.

– Идем, Лера. Попробуем что-нибудь для тебя сделать. Место Зиночки еще не занято. Но, как говорится, свято место пусто не бывает.

К работе Лерка приступила уже со следующего дня. Я стал часто слышать ее звонкий смех в палатах. Ее кудряшки вновь позолотились, она похорошела и даже помолодела. Больные ее обожали. А она вновь изображала из себя Мерелин Монро, пританцовывая в ординаторской и напевая: «С днем рожденья, тебя…» Чисто по-русски. От Америки она отказалась. Наотрез. Актрисой стать ей было не суждено. Но, похоже, она ни разу об этом не пожалела. И я вновь с печалью подумал, что все возвращается на свои места. И по-прежнему терпеливо ждал возвращения Майи. Но она почему-то не спешила, хотя весна уже полностью вступила в свои права.

Даже звонить Майя стала все реже и реже. Ее голос сделался каким-то чужим. Нас разделял океан и еще тысячу световых лет. И в мое сердце все чаще закрадывалась скользкая и холодная мысль, что не все возвращаются из-за океана. Иногда я ловил эту мысль и с особым ожесточением душил ее. И сам звонил Майе. Но она лишь сухо отвечала:

– Не трать попусту деньги, Кирилл.

– О, Господи! – кипятился я. – Я не хочу, вот так! Когда ничего не понятно! Лучше сразу скажи: ты забыла меня?! И больше меня не любишь?! В конце концов, ты будешь права. Все Боги на твоей стороне! Наша любовь была неправильной, была…

– Не нужно, Кирилл. Ты же другой. К чему эти истерики?!

И все. Только равнодушные, равномерные, отсчитывающие бессмысленные секунды гудки. И в следующий раз – тоже самое. И в последующий.

– Ну скажи только одно – ты больше меня не любишь?!..

– Не трать попусту деньги…

И все.

Однажды я услышал краткий и беспощадный ответ, который сам вымаливал чуть ли не на коленях.

– Да, я тебя больше не люблю. В конце концов, так будет лучше. Ты тоже имеешь право на счастье…

Я был окончательно сломлен. Я метался по комнате, не находя себе место. То отрешенным взглядом рассматривал свое небритое лицо в зеркале. То от злости расшвыривал по сторонам вещи и даже бил посуду. Как законченная истеричка. И каждый вечер судорожно набирал и набирал номер ее телефона. Но мне никто не отвечал. Наконец я окончательно стал понимать своих пациентов. Однако, в отличие от них, помочь мне никто не мог. А помочь себе сам я был не в состоянии… А помогла музыка. Еще никогда в жизни мне так хорошо не сочинялось. Я писал и писал. О своей счастливой жизни, которую так и не удалось выстроить. Наконец, когда все эмоции остались на нотных листах, растворившись в звуках никчемного мира, я успокоился. Раны затянулись и лишь иногда ныли по ночам. Превращая сны в кошмары.

В одну из таких ночей меня разбудил внезапный телефонный звонок. Проснувшись, я долго прислушивался к его заунывным звукам. И наконец решился поднять трубку. Я уже знал, кто звонит.

– Кира, – голос тихий, слабый, теплый. Тот голос, который я не раз слышал. И который еще не успел забыть. – Кира, не спрашивай ни о чем и ничего не говори. Только сыграй мне. Я знаю, ты уже все закончил. Ты ведь писал эту музыку для меня… Сделай мне, пожалуйста, этот последний подарок.

Я и не собирался ничего спрашивать. И ничего говорить. Я еще почти спал. И вообще плохо соображал. Почти автоматически я перенес телефон ближе к пианино, перекинул трубку через крышку и придвинул стул. И, едва в ночной тишине раздались первые аккорды, я впервые прислушался к своей музыке. Весь царивший в моих мыслях хаос и беспорядок вдруг гармонично и четко сложились в мелодию.

Если бы я был поэтом, то эти строки говорили бы о любви. О жарких всплесках летних солнечных лучей. О веснушках на ее смуглом заостренном лице. О резком осеннем ливне, хлеставшем нас по щекам. О косынке, улетающей в хмурую дальность. О ее раскосых глазах, в которых застыли и страх, и желание. О елочном шарике, блестящем на снегу. О бесконечном времени, поражающем сердце секундами. О весенней звездной паутине, в которой запутался огонек самолета. О немом котенке Шарике, уснувшем на ее острых коленках. О несбывшихся надеждах. О четырех порах года нашей сбывшейся и несостоявшейся любви. О самой любимой женщине с весенним именем Майя…

Если бы я был поэтом, как мой товарищ Петух, то, наверное, прочел бы ей:

Если бы я был поэтом… Но я был музыкантом. И моя музыка говорила своим особым языком. Который был понятен только ей. И она все поняла.

Я услышал в трубке ее порывистое дыхание. И мне вдруг так захотелось прикоснуться ладонью к ее щекам. И вытереть слезы. И сказать: «Ты плачешь, Майя?!»

И я сказал это.

– Все у нас получилось, Кира, – сквозь слезы тихо ответила Майя. – Несмотря на разлуку, у нас все получилось. Любовь – такая редкость. И пусть она принесла только боль… Я эту боль ни на что не променяю…

– Ты никогда не вернешься, Майя…

– Но твоя музыка всегда будет с тобой. А значит – буду и я…

Короткие и резки гудки прервали наш разговор. Я тяжело опустился в кресло. Майя. Но почему, почему, черт побери! Майя… Я приблизился к балкону и распахнул дверь. В воздухе пахло черемухой и поздней весной. Светало. На пороге стоял мой самый любимый месяц – май. Уже без Майи. Мне еще долго придется жить в мае без Майи. Очень долго. До тех пор, пока она не вернется. А она не вернется никогда.

Лишь через три дня я понял, что по-настоящему она ушла этим ранним утром. Когда на пороге стоял месяц май. Весеннее нежное имя Майя не спасло ее… Майя умерла в преддверии мая. Когда расцветала новая заря, а я стоял у распахнутого балкона, с жадностью вдыхая запахи поздней весны и черемухи. Уставший и опустошенный после музыки и мимолетного разговора с Майей. И еще ничего не знал.

Я не знал, что прошла уже почти неделя, как она вернулась домой. Не знал, что еще когда мы были вместе, ей стало намного хуже, но она все умело скрывала. Не знал, что в тайне от меня она сдала анализы и их результаты перечеркнули все наши надежды. Не знал, что она взяла слово со Щербенина ничего мне не рассказывать… Всего этого я не знал… Что больше всего на свете она боялась угаснуть на моих глазах. Что она специально избегала телефонных разговоров со мной и своим «больше не люблю» хотела дать мне возможность более-менее спокойно жить дальше. Ни о чем не жалея. Ей казалось, что «больше не люблю» значит гораздо меньше, чем смерть. Оказалось, она запретила своим что-либо говорить мне до ее похорон. Она хотела, чтобы я всегда помнил ее живой. Словно она просто так улетела от меня… На самолете. Далеко-далеко. За океан.

Она была очень сильной женщиной, любящей меня женщиной. До самого конца своих дней. И сейчас я себя люто ненавидел. За то, что мог усомнится в ее любви. Единственное, в какой-то мере облегчающее мои страдания, было то, что все-таки я сумел достойно проститься со своей любимой. Проститься музыкой, посвященной ей. Которая осталась со мной навсегда. Как навсегда в моем сердце осталась и любовь к Майе. И только теперь я понял, что все-таки существует такое понятие – навсегда.

Обо всем мне потом рассказал Котик. После похорон он пришел ко мне домой. Он сидел на табуретке и рассказывал, рассказывал… И я не плакал только потому, что плакал он. Я должен, обязан был держать себя в руках. Уже ради него. А Котик все говорил и плакал. Я напоил его чаем и замотал в плед, как когда-то Майю. Котик был единственной ниточкой, связывающей ее и меня. И я внезапно понял, как это много.

– Кирилл, я останусь у тебя? – он с мольбой заглянул вглубь моих глаз.

– Конечно, Котик. Ты переночуешь у меня, я тебя никуда не отпущу.

– Ты меня не понял. Я хочу у тебя остаться… Навсегда.

Его просьба ошеломила. Я присел возле мальчика на корточки и ласково погладил по голове. Как долго я ждал такой просьбы от его матери: «Я у тебя останусь навсегда?» И никогда не мог предположить, что об этом попросит ее сын. И мне стало невыносимо больно от мысли, что это невозможно.

– Котик, милый Котик, я все понимаю. Но ты взрослый мальчик, ты должен тоже понять. Хотя бы попытаться.

– Ты… Ты просто не хочешь! Да?! Ведь да?! – вновь заплакал мальчик.

– Вот видишь. Ты мне уже не веришь. Но я совершенно искренне говорю, что хочу этого больше всего на свете.

– Тогда… Тогда – все, все реально!

– У тебя есть отец, Котик. Вот что реально. Сильный, молодой, обеспеченный отец. Который, я знаю, тебя очень любит.

– А я знаю другое. Он сам выбрал другую страну и другую женщину. Никто его не заставлял! А я… Я хочу жить здесь. И мама так хотела… Но ее нет, а ты есть!.. Я же знаю, ты очень любил маму. И она тебя. Я знаю, она бы этого хотела!.. А туда я не вернусь – лучше уж в детдом… Я тоже… Тоже люблю папу, но там, с той женщиной, я жить не хочу! И не буду!

– А он… Павел знает, что ты у меня?

Мальчик кивнул в ответ.

– Он согласился. Конечно, на время. Он с тебе будет звонить. И, конечно, Кира, все зависит от тебя. Если ты и вправду хочешь. Ведь правда – хочешь?

– Правда. Я очень хочу, чтобы ты жил у меня. А теперь постарайся заснуть, я не буду выключать свет.

Мальчик сжал мою руку.

– Когда ты рядом… Мне кажется, и мама рядом, – мальчик закрыл глаза. Он совсем обессилел.

– Она рядом. Я верю, Котик. И ты верь. Она рядом. Люди просто так не исчезают. Никакая смерть не способна уничтожить людей. Ты верь, Котик…

Я вышел на кухню. Налил Шарику молока. Закурил… Да, родная кровь – не обязательно родная. Это гораздо больше. И мы любим кого-то не всегда из-за его родной нам крови. Любовь – большое чудо. Она возникает ниоткуда и уходит в никуда. Но иногда она навечно поселяется в твоем пространстве. Занимает все твое время. Погружается в твои вещи. И замирает в воздухе… Где ты, Майя? Я не знаю, где ты. Но верю, что твоя любовь навсегда поселилась в моем доме. И привела сюда твоего сына. Спасибо, Майя. Пусть ты оставила меня, но помоги, пожалуйста, помоги! Сделай так, чтобы твоя любовь никогда не покинула этот дом…

На следующее утро я позвонил Ледогорову. Мы договорились, что Котик останется у меня на месяц. Сейчас Павел улетает в Америку, потом вернется и серьезно обсудит этот вопрос.

– Если ты и впрямь его любишь, – сухо заметил я. – Чем-то нужно жертвовать. У тебя есть выход – остаться здесь. На меньшее он не согласен.

– А если такого выхода нет? – отрезал Павел. – А если я уже здесь не могу остаться? А если останусь, то мальчишка действительно уж навсегда лишится отца?

– Значит, крысы все-таки бегут с корабля, прихватив несколько ломтиков сыра? – не сдержался я, чтобы не съязвить.

– Конечно. Тем более, если учесть, что это – корабль дураков. Как и страна. Уж лучше я буду крысой.

– Случается, корабли тоже тонут в океане… Но хорошего же ты мнения о стране, в которой хочет жить твой сын.

– Заметь, Кирилл, одураченный сын. Пустыми идеями, никчемной любовью к несуществующему. К тому, что нельзя даже пощупать, потрогать, попробовать на вкус. А ведь что иное ему здесь могут предложить?!

– Поверь многое, а ты же только-только деньги.

– Пусть так. Но кто гарантирует, что все это твое сделает его счастливым? А не наоборот.

– Такого никто гарантировать не может. Даже твой некогда процветающий банк, – неудачно пошутил я. – Впрочем, спустя некоторое время он сам ответит.

– Главное, чтобы не было слишком поздно. Ну, да ладно, поговорим, когда вернусь. Может, за этот месяц Котик все поймет. Мальчик привык к бассейну по утрам и стопроцентным натуральным сокам, сделанным гувернанткой, обедам и ужинам в шикарных ресторанах, теннисным занятиям и так далее. Привычка, знаешь ли, вторая натура…

– Кстати, еще есть привычка любить свой дом, свою мать, музыку, живопись, просто хороших людей. Свою Родину, наконец.

– А ты счастливый человек, Кирилл, – Павел неожиданно расхохотался. – За твои привычки не нужно платить наличными.

– Зато благодаря им можно спокойно спать по ночам, не вздрагивая при каждом подъезжающем автомобиле. Каждый раз ожидая «черного воронка», – зло ответил я Ледогорову.

– Это случится очень не скоро, оптимист чертов, – мне показалось, Павел три раза сплюнул.

– Как знать… Далекое очень близко. Особенно, когда понимаешь, что время – всего лишь относительная бесконечность.

– Ты – философ, я знаю. Но ни ты, ни я бесконечно жить не будем – ни относительно, ни абсолютно. И я доволен тем, что имею. А вот ты – вряд ли.

– Сегодня, Павел, время бежит гораздо быстрее. Вровень с «черным воронком».

Павел закашлялся. И прохрипел.

– Ну, ладно, поговорим через месяц.

– Ладно.

Через месяц Павел Ледогоров был объявлен в международный розыск по линии Интерпола. За хищение государственных бюджетных средств в особо крупных размерах, укрывательство от налогов и мошенничество. По УК – до двадцати пяти лет особо строгого режима. Еще через неделю его арестовали в небольшом курортном греческом городке под другим именем и с паспортом одной африканской страны. Павел вернулся на свою родину, которую так не любил. Теперь надолго. И теперь любовался бескрайними российскими просторами уже через решетчатое окно. Его родина оказалась в крупную клетку.

Аптекарша сразу же его бросила и выскочила замуж за какого-то греческого клерка. От Павла немедленно отвернулись все «партнеры по бизнесу». И я оказался его единственным другом. Я регулярно навещал его в изоляторе, передавая передачи и письма от Котика. Я оказался прав – время мчалось уже с удвоенной скоростью, расставляя все точки над всеми «i»…

Но это случилось лишь через месяц. А тогда, на следующий день после разговора с Павлом, я как умудренный жизненным опытом старец умиленно взирал на Котика и Тошку, которую ко мне вызвал Шурочка. В трудные жизненные моменты необходимо, чтобы рядом были друзья-ровесники.

Взявшись за руки, дети стояли на балконе и следили за разноцветным самолетиком, который во дворе запускали мальчишки. Яркое солнце, звонкий детский смех, щебет птиц – все понемногу возвращало мальчику жизнь. И вместе с ним к жизни возвращались и все мы.

– Не все еще потеряно, Кира, – сказал Шурочка. – Все те же самолетики, все те же дети. Единственное отличие в том, что раньше наши родители с уверенностью заявляли: вы будете лучше нас! А они, то есть мы, наше поколение, оказалось гораздо хуже. А какими окажутся эти мальчишки и девчонки? Я лично не могу твердо сказать, что они будут лучше.

– А я, глядя на Тошку и Котика, в этом нисколько не сомневаюсь, – безапелляционно заявил я. – Наш путь был беспечным, инфантильным, запрограммированным только на хорошее. И слишком прямым. Поэтому далеко не каждый смог удержаться от соблазна, чтобы не свернуть на сомнительную дорожку. Которая, оказалось, ведет-то вниз… Так сказать, вверх по лестнице, ведущей вниз… Они же… Они уже другие, Шура. Они с детства плутают по разным дорогам, и по каждой из тысячи уже успели сделать хотя бы шаг. Им легче выбирать правильный путь. Они знают гораздо больше нашего.

– Но меньше нашего помнят, – возразил Шурочка.

– Мы помним за них. И мы должны помочь им и вспомнить, и не позабыть.

– Их так мало, Кира. Я знаю только двоих. Выбравших или, скорее, еще выбирающих правильный путь.

– Я тоже. И все-таки… Кроме грязи, насилия, убожества, бездарности они еще ничего не видели. Поверь – теперь их соблазн будет в другом. Свет еще никого не пугал. Никого. Это нам после света захотелось тьмы – ради разнообразия. Человек все должен попробовать в жизни, помнишь такой лживый и провокационный перестроечный постулат? Нас искусно спровоцировали, и мы поддались на это как стадо баранов. Желающих неведомых удовольствий. Сейчас, после тьмы, свет стал гораздо ярче. И после него ничего в тьму уже не захочется. А привыкнуть к хорошему не так уж и трудно.

– Будем надеяться, Кира.

– Будем.

– Но сколько еще идти по нашему тоннелю, к свету…

– Мы пройдем, Шурочка. Обязательно пройдем… Можно искромсать земной шар истории вдоль и поперек. Но в итоге все равно окажешься в одном месте. Там – где правда.

Дети вернулись в комнату. Хотя Котька еще и не оправился от трагедии, он, как, впрочем, и Тошка, был очень реальным, земным, по уши влюбленным в жизнь ребенком.

– А завтра будет праздник! – торжественно сообщила Тошка.

Да, завтра праздник. Мой самый любимый праздник – 9 Мая. День Победы, до которой, как оказалось, еще очень и очень далеко… Но завтра все будет по-прежнему. Поликарпыч посадит еще одно деревце. Мы соберемся все вместе и выпьем за всех сражавшихся и когда-то победивших, а сегодня пока побежденных в нелегкой борьбе. Выпьем за Победу, которая еще впереди. И она обязательно случится. В День Победы. А вечером мы дружно, под грохот салюта, в ярко вспыхивающих огнях фейерверка будем кричать: «Ура!!!»

– Помнишь, Кира, как школьниками каждый День Победы мы рвали черемуху и дарили гуляющим по улицам ветеранам? – Шурочка широко улыбнулся.

– Спрашиваешь. Кстати, как бы эти свиньи теперь не издевались, мы все это делали от чистого сердца. А не по заданию учительницы. Что мы тоже отлично помним.

– Как тогда было много ветеранов… Знаешь, в последнее время я мечтаю лишь об одном – включить телевизор и… И услышать «Лебединое озеро», ну, хотя бы на часок-другой. Давно что-то не слушал Чайковского.

Мы с Шуриком громко рассмеялись. Котик и Тошка внимательно прислушивались к нашему разговору, правда, ничего не понимая. Наконец Котик перебил нас.

– А можно… Можно мы завтра вместе с Поликарпычем тоже посадим дерево?

Мы переглянулись. Да, не все еще потеряно и все-таки лучшее – впереди. Но до такого лучшего будущего предстояло пройти еще по многим грязным и ухабистым дорогам. Но, ничего, мы обязательно пройдем этот путь. Мы справимся…

Утром меня разбудили лучи яркого рыжего солнца, щекочущие огненными острыми копьями мое лицо. Я зажмурился и потянулся. Сегодня мой любимый праздник. Так было всегда. Несмотря на наши поражения и потери, солнце, в отличие от нас никогда не сдавалось… Как всегда я распахнул балкон и босиком ступил на холодный бетон. Как всегда мне хотелось вдохнуть аромат вишневого сада, придуманного Поликарпычем. Я ступил на холодный бетон. И ожегся холодом.

Вишневого сада не было. Порубленные деревья лежали на земле, словно прося у нее пощады. Оборванные листья, разлетевшиеся и растоптанные, напоминали наши сердца. И сердца тех, кто приближал наш День Победы. Кровь ударила в голову. И я закричал громко и протяжно. Мой надрывный всхлип эхом прокатился по двору, подняв на ноги всех, кто еще не проснулся.

– Сво-ло-чи!!!..

Вместе с Котиком мы выбежали во двор, где уже собрались десятки взволнованных и разъяренных людей. Шурочка в тапочках, Санька в домашнем халатике, Василий Петрович в мятом костюме и со взъерошенными седыми волосами. И много-много других дорогих мне людей, моих товарищей. Они стояли, не зная что делать.

– Кто это сделал? – спросил Котик.

И ему никто не ответил. Лишь кто-то тихо сказал:

– Вот сволочи…

Мне не хватало воздуха. Впрочем, его и не было… Вдруг совершенно неожиданно крики смолкли. И десятки суровых взглядов стали внимательно изучать погибший вишневый сад. Чтобы запомнить. Уже навсегда. Наступила тишина, которая была пострашнее криков. Когда пишется самый суровый приговор.

Люди молча приблизились к деревьям, кто-то сбегал за лопатами, граблями, бинтами. Словно раненых солдат они поднимали их, сажали в землю и перевязывали. Прикасаясь к ним теплыми руками, люди вдыхали в деревья новую жизнь. Я уже сам рванул было за лопатой, но меня неожиданно остановил Петька, выбежавший из подъезда. Я даже и не заметил его.

– Поликарпыч умер, – тихо произнес он.

Я даже не заметил, что Поликарпыча с нами не было. И когда мой товарищ буднично произнес: «Поликарпыч умер», я почему-то уже не удивился. С расстрелянным садом он тоже был расстрелян.

– Он видел? – я кивнул на сломленные деревья.

– Уже никто не узнает, – мрачно ответил Петух. – Остается надеяться, что он умер до этой бомбежки. Так легче. Погиб на последней войне. И для него. И для всех нас. А я услышал, как воет Тузик и вот…

Петька махнул рукой и вытер слезы, которые впервые не скрывал.

– Ладно, Тузика беру к себе.

Тошка, только что подбежавшая к нам, держала в руках маленький саженец вишневого деревца, который дети хотели посадить сегодня вместе с Поликарпычем.

– Весь детдом меня провожал, – всхлипывала она. – Ведь у каждого кто-то погиб на войне. Говорили – передай привет и огромное спасибо Поликарпычу, пусть он знает, что с ним заодно много людей. А он уже не узнает…

– Он знает, – я погладил девочку по лицу, чувствуя на ладонях ее детские слезы. – Он все знает и все знал, девочка.

– Я посажу это деревце от нас… От детдомовских… Для Поликарпыча, – она не могла успокоиться. – Хотя нет, не правда, мы не были детдомовскими… Когда рядом с нами такие, как Поликарпыч.

Котик взял ее за руку. А Петька обнял их и сказал:

– Идите, ребята. Идите… Поликарпыч был бы очень рад.

– Кто это сделал? – спросил Шурочка, когда дети ушли.

Его вопрос наконец-то заставил нас проснуться. Да, все вопросы – зачем? почему? когда? – были не главными. Главным сейчас был одни – кто? Ответ на него нес бежавший по асфальтированной дорожке, мимо десятков людей, возрождающих вишневый сад, Юрка Гагарин. Он размахивал руками и что-то возбужденно кричал. Слова его были бессвязными, наступающими друг другу на ноги.

– Ребята, я их видел… Честное слово! Я их не знаю… Но, кажется, знаю! Они вначале купили ящик пива… Мне сразу не понравились их рожи… Эти сволочи, подонки!.. Я их видел… Ночью… Это они…

Когда Гагарин слегка успокоился, то все подробно рассказал. Хотя примет – практически никаких. Просто ничтожества, растворившиеся в толпе. Загрязняющие воздух. Растлевающие души. И пришедшие ниоткуда… Кто-то был в дорогом блестящем костюме. Кто-то в старых джинсах. Кто-то в смокинге и золотой бабочке. Кто-то в рваных кедах и спортивном костюме. Кто-то с напомаженными волосами. Кто-то подстриженный под ноль. Кто-то пах дорогими духами. Кто-то вонял чем-то затхлым. Кто-то звенел золотыми цепями. Кто-то бряцал ниткой с костяными черепами…

– Мне кажется, я их тоже видел, – твердо сказал Петух. – На телевидении, когда они всех и вся обливали помоями.

– Я их тоже видел, – повторил Шурочка. – У нас, в разбитом КБ, когда они топтали мой солнечный самолет.

– Я их тоже видел, – вздохнул Василий Петрович. – У нас в школе, когда они учили детей исковерканной истории.

– И я видел, – заключил я. – В кафе у Василька, когда они размалевывали и плевали на наши иконы.

Мы их знали и видели. На телевидении, в театре, в кино, в литературе, в науке, просто в толпе. И мы их всех знали. Их было много, но – очень мало. Они были разные и абсолютно одинаковые.

– Что будем делать? – спросил я.

– Да, – отозвался Петька. – Надо что-то делать.

Мы переглянулись. Мы придвинулись друг к другу, плечом к плечу. И почувствовали дыхание своих товарищей, стоящих где-то позади. Тех, кто погиб в этой последней войне… Смеющаяся Галка, молчаливая Анна Гавриловна, романтичный Василек, мужественный Юрьев, добродушная Катя, печальная Майя и старый солдат Поликарпыч… Всех тех, кто непременно должен вернуться на Родину. Они стояли за нашей спиной. И мы даже физически ощущали их учащенное дыхание. А чуть дальше, за ними, так же плечом к плечу, расчехлив автоматы и распахнув свои благородные сердца, стояли наготове солдаты всех войн. Всех честных войн, которые пережила наша cтрана.