Солдаты последней войны Сазанович Елена

Прекрасная пара в прекрасном городском пейзаже. Высокий обаятельный Петька, временно заменяющий неуклюжего жениха. И милая невеста Катенька. В пушистой шубке, пушистых варежках и пушистом платочке. Поверх которого сиял веночек из белых хризантем.

Вдруг музыка резко прервалась. И мы, задрав головы вверх, заорали, нагло требуя продолжения банкета. Уж не знаю, услышали ли нас наверху, но тут же вновь зазвучал вальс.

– Майечка, ну же, иди, теперь ты потанцуй, – Катенька потянула за рукав мою подругу. – Я уверена, ты очень красиво танцуешь. А Петька – великолепный кавалер. Ну же, Майечка, потанцуй!

Щечки Катеньки разрумянились от мороза, глазки загорелись от счастья. Она хотела, чтобы сейчас счастливы были все мы.

– Иди, Майка, – подтолкнул я ее. Но она упрямо отнекивалась.

– Нет, ребята. Сегодня Катин день. Пусть танцует она.

Катенька смеется. Вновь грациозно кладет руку на плечо Петуха, и он кружит ее легко и плавно. На заснеженном асфальте. На ослепительно белом снегу, среди множества чьих-то следов.

– Раз, два, три… Раз, два, три, – в такт вальсу поет Катенька. Ее реснички запорошены снегом. Она – снегурочка. Она – невеста. Она прекрасна как никогда.

– Раз, два… – они делают поворот. И вдруг раздается какой-то дикий, пугающий звук. Звонкий Катькин голосок срывается. И она повисает на руках у Петьки, медленно сползая на снег. Мы ничего не понимаем. Мы стоим как вкопанные, уставившись на Катеньку. А она медленно падает. Даже не падает, а как-то устало ложится на снег. Позади резко визжит машина, резко срываясь с места. Но мы не обращаем на нее внимания. Мы бросаемся к Катеньке.

Она лежит на белом снегу. На ее лице застыло удивление. Она лежит такая же красивая, молодая, с запорошенными ресничками и выбившимися кудряшками из-под пушистого платка. Рядом на снегу – венок из белых хризантем, к которому медленно ползет струйка чего-то неестественно красного, липкого, неправдоподобного, словно из неумело нарисованного мультфильма. Мне кажется, что кровь. А в единственно светящемся окне все еще звучит вальс. Раз, два, три…

Уже в милиции я немного пришел в себя. Бодрый голос ретивого молодого следователя вернул меня на землю. Хотя я так и не мог объяснить, что случилось. В эту ночь. В день их помолвки. На земле, где жила Катенька. Жила…

– Значит, вы ничего объяснить не можете, – следователь нервно постучал ручкой по столу, расспрашивая Петьку. – И все же… Может, в таком случае целились в вас?

Тот только пожал плечами. В его глазах застыло странное выражение. Мне вдруг показалось, что он знает гораздо больше, чем говорит.

– А на цвет машины, марку, ее номер вы обратили внимание?

И вновь – отрицательный ответ… Хотя потом я вспомнил, что Петух сразу же бросился к удирающему автомобилю. Уже у дома я его спросил.

– Ты почему ничего не сказал в милиции?

– Почему? – Петух сплюнул пожеванную сигарету. – Почему…

В его глазах по-прежнему застыло странное выражение.

– Потому что я ничего не знаю.

– Врешь, Петька.

Он поднял на меня тяжелый взгляд.

– Это мое дело, Кира. Запомни – мое. Вместо Катьки должен быть я, поверь. Видишь, какой я счастливчик, – лицо Петуха исказила недобрая улыбка. – Поэтому… В общем…

Он махнул рукой и скрылся за своей дверью.

С Петухом я решил разобраться позднее. А теперь надо было поддержать Шурочку. Находясь в шоке, он даже показания давал чисто автоматически. А, возвращаясь, незаметно оторвался от нас.

Слава Богу, Шурочка был дома. Дверь квартиры была чуть приоткрыта и мы, переступив порог искренне удивились, увидев товарища за письменным столом. Перед ним лежали какие-то чертежи. И он сосредоточенно, медленно, аккуратно что-то измерял линейкой, постоянно повторяя какие-то цифры. Шурочка был настолько погружен в работу, что даже не заметил, как мы встали у него за спиной. Конечно, я не думал, что застану товарища бьющегося головой о стену, рвущего на себе волосы или пьяного вдрызг. И все же эта картина меня просто поразила.

– Шура, – осторожно окликнул я его. Он медленно обернулся и беспомощно заморгал близорукими глазами.

– Что ты делаешь, Шура? – спросил я, чтобы что-то спросить.

– А ты разве не видишь? Работаю. У меня уйма работы. Я уже давно не работал. Я ведь так и не закончил новый самолет. Думаю, мой проект обречен на успех. Но для этого нужно еще много потрудиться. Кстати, вы не видели Галку? Ей уже давно пора быть дома. Что-то она задерживается.

Мы с Майей переглянулись. Да, гораздо лучше было бы его застать вдрызг пьяным.

– Шурка! – я присел возле него на корточки. – Посмотри на меня, Шура! Посмотри мне в глаза.

Шурочка недоуменно уставился на меня.

– В чем дело, Кира? У тебя неприятности? От тебя ушла Лерка? Да Бог с ней, не переживай! Мне она никогда не нравилась, – Шурочка посмотрел на часы. – О Боже, ну, где же Галка?! Ты знаешь, ее альтруистские замашки уже стали меня утомлять. Вечно она бросается кому-то на помощь. И вечно кому-нибудь от нее что-нибудь нужно… Ну, да ладно. Ты извини, Кира, но у меня и впрямь уйма дел.

Я медленно поднялся и отвел Майю в сторону.

– Что с ним?

Майя была не на шутку встревожена. Но для меня такое состояние было не в новость, поскольку в своей практике я не раз сталкивался с подобным.

– Всего лишь шок, – констатировал я.

– Всего лишь? – Майя посмотрела на меня, как на бесчувственного чурбана. – И сколько это продлится?

– Надеюсь, недолго. Думаю, если ты сейчас найдешь с ним общий язык, он сможет вернуться в настоящее. Поскольку ты для него – настоящее. Понимаешь. Он как бы блокировал свою память. Произошла защитная реакция организма на сильнейший болевой стресс. Он подсознательно решил остановиться на времени, когда еще была жива Галка, когда он работал конструктором, когда все у него было нормально, – я пытался объяснить состояние друга доступным языком. – Если мы не вмешаемся, то продлится еще некоторое время. Он будет в счастливом неведении, но пробуждение в таком случае станет гораздо опаснее. Поэтому…

– Поэтому у нас нет выхода, – продолжила за меня Майя. И приблизилась к Шурочке. Так же присела возле него на корточки и осторожно прикоснулась к его локтю.

Он вздрогнул и с недоумением посмотрел на Майю. В это время я порылся в буфете в поисках коньяка.

– Шура, – позвала Майя.

– Кто вы? Я не понимаю, – Шурочка беспомощно смотрел на Майю. Мой товарищ не хотел возвращаться в настоящее.

– Шура, посмотри на меня внимательнее, – спокойно продолжала Майя. – Это я, Майя, ты меня знаешь.

– Знаю? – Шурочка перевел взгляд на меня. – А где Лерка?

Он цеплялся за последнюю соломинку, соединяющую его с прошлым.

– Лерка ушла от меня пять лет назад, – безжалостно констатировал я. Моля Бога, чтобы остальную правду он вспомнил сам. И мои молитвы были услышаны. Взгляд Шурочки внезапно стал пустым и безнадежным.

– Да, конечно, ушла. И Галка ушла. И сегодня… Сегодня ушла…

Я протянул Шурочке почти полный стакан коньяка. Шурочка отвел мою руку. Кажется, он очнулся.

– Не нужно, Кира. Все в порядке. Я все знаю. Но здесь, – он постучал кулаком по груди. – Здесь почему-то пусто. Почему? Ничего нет. Ничего. Ни одной мысли. Ни одного чувства. Я не могу даже плакать.

– Все-таки выпей, Шурка, так будет легче.

– Ты не понимаешь, Кира. Мне даже не тяжело. Просто ничего. Просто пустота. Даже не ночь – какой-то вакуум… Скажи, Кира, ведь снаряд не попадает дважды в одну и ту же воронку?

– Попадает, – я пытался окончательно вернуть товарища на землю. Слезы в его положении были единственным спасением. – Еще как попадает.

– Ты не понимаешь, Кира. Ты ничего не понимаешь. Ведь сегодня… Сегодня вновь умерла Галка. Второй раз. Она вернулась, чтобы вновь умереть? Зачем? Зачем тогда возвращаться?

Я с подозрением взглянул на товарища, уже серьезно опасаясь за его.

– Да не смотри ты на меня как на сумасшедшего! Я не один из твоих пациентов! Я просто пытаюсь тебе объяснить. А ты не понимаешь. Я виновен в ее смерти! Я! Ведь судьба мне один раз уже отказала. Такие, как Галка – не для меня. Но я не понял. Не захотел понять. И вновь пытался обхитрить судьбу. Я вновь искал Галку и нашел! И тем самым… Тем самым приблизил ее смерть… А ведь я сопротивлялся, честное слово сопротивлялся! Словно чувствовал! Нет, черт побери, знал! Я все вычислил. Можно математически вычислить судьбу. Особенно, когда она подает такие явные сигналы. Но я пошел вопреки ей! Как последний эгоист! Как последний подонок! Это я… Я! Я! Я! Я убил Катю!

Впервые за вечер он вслух произнес имя Кати. Что окончательно привело его в чувство. Шурочку всего трясло, а по щекам текли слезы. Теперь, как ни парадоксально, я был за него более-менее спокоен. Он начинал испытывать обычные эмоции. Помутнение разума ему уже не грозило. Разве что – комплекс вины. Но он, по врачебному опыту, проходит быстрее всего.

Я все же заставил Шурочку выпить коньяк. Мы уложили его в постель, укутав одеялами. Он пытался сопротивляться. Но постепенно на его щеках появился легкий румянец и наконец он, полностью обессиленный, уснул. Мой товарищ был сломлен. Но он не погиб.

Мы с Майей решили подежурить возле него этой ночью. Я разлил коньяк и мы выпили.

– С комплексом вины, думаю, Шурочка справится. Как справится и Петька, – сказал я.

– Тяжелее всего будет мне, – Майя глубоко затянулась сигаретой.

– Вот новости! Еще один виновник объявился! Не многовато ли на одну трагедию?!

– Пожалуйста, не надо! Ты пытаешься все… Ну, как-то примирить, принизить, упростить.

– Поверь, в данной ситуации, когда вокруг тебя одни сумасшедшие, долг врача обязывает…

– Ты мне не веришь! Ты даже не хочешь узнать, вспомнить. Понять…

– Не хочу! Поверь – не хочу! И не хочу, чтобы ты что-то придумывала. Как ты не понимаешь, что мне не менее тяжело, чем всем. Но нельзя, нельзя даже в такой страшной ситуации загонять себя в угол! Догадываюсь, что ты хочешь сказать! Ваш мнительность мне хорошо знакома! Петька виноват, потому что должны были якобы убить его. Шурочка виноват, потому что просто хотел жениться. А ты виновата, потому что если бы пошла танцевать с Петухом, то тогда пуля попала бы в тебя. Так? Так. Еще придумай, что она была здорова, а ты – больна. И поэтому умереть должна была ты! А я? Получается, я виноват в том, что предложил прогуляться. Бред все! Полный бред! Все виновны, кроме убийцы… Майя, все гораздо проще. И гораздо страшнее. Катю убили. И ее больше нет. Нет рядом с нами хорошего, доброго человека, красивой девушки, отличного товарища. Вот – и это все! И не нужно городить лишние огороды. И делать еще большую трагедию из уже состоявшейся. Есть просто трагедия – не меньше и не больше.

Майя резко приблизилась ко мне.

– Как хорошо, что ты у меня есть… Если бы не ты… Если бы ты знал… Как хорошо. Как спокойно с тобой. Ты ведь не умрешь, да? Пообещай, поклянись, что ты не умрешь. Пожалуйста…

– Я буду жить вечно. Как и ты. Ты мне веришь?

– Да… Да… Да… Я тебе верю, – прошептала Майя и как-то отчаянно поцеловала меня. Словно именно в том и было наше спасение.

Проходили дни, недели. Следствие топталось на месте и, похоже, на нем же оно застряло намертво. Что было и неудивительным, поскольку мотивы убийства так не были выяснены. И если кто их и знал, так это Петька. Но он продолжал упорно молчать. И когда я пытался заводить разговор, он лишь огрызался.

– Да брось ты! Скорее нас просто с кем-то перепутали. Было темно. Наверное, роковая случайность.

Чем увереннее он говорил о роковой случайности, тем больше я в ней сомневался. Петух вообще в последнее время очень изменился. Он стал нас избегать. Был раздражительным и хмурым. И все время где-то пропадал. Как-то я ему сказал, полагаясь на интуицию и не вдаваясь в подробности:

– Я знаю, Петька, ты что-то задумал. И если тебе нужна моя помощь… Ты знаешь…

В ответ он положил руку на мое плечо, сжав его до боли.

– Я знаю, Кира. Знаю, ты настоящий товарищ. Но не бери меня на понт. Я ничего, слышишь, абсолютно ничего не задумал. Все идет, как идет.

Шурочка же и вовсе замкнулся и в квартире, и в себе. По ночам что-то упорно чертил и никогда при нас не вспоминал Катю.

О Кате говорила лишь Тошка, которая стала у нас частым гостем. Она очень тяжело переживала смерть своей воспитательницы. Все время плакала, часами рассказывая о ней. Мы успокаивали девочку напитками и печеньем. Тошка, в отличие от взрослых, еще не научилась хитрить, замыкаться, прятать боль глубоко в душе и все запутывать до абсурда. Тошка была еще ребенком. Ей пока еще было лучше нашего.

– Весь детдом плакал, – шмыгала носом Тошка. – Все так любили Катю. Даже решили организовать в интернате конкурс юных талантов имени Кати Рощиной. Ее никогда не забудут… Никогда…

Это я знал. И в который раз слушал Тошку. И в который раз думал, что Катя была не права. У нее была семья. Настоящая семья. Хотя она так и не считала. И я вспоминал Анну Гавриловну. И в который раз думал, что несмотря на то, что у нее была дочь – семьи у нее так и не было. Такое случается не так уж и редко. И не так уж редко кровные узы оказываются фикцией.

Однажды вечером к нам заглянул Шурочка. И прямо с порога, отряхиваясь от мокрого снега, с порога произнес:

– Завтра сорок дней со дня смерти Кати, нужно сходить на кладбище.

Впервые за долгое время он сказал о Кате обыденно, просто и спокойно. Словно тяжелый груз, тяготивший его израненную душу, наконец-то спал. Мой товарищ возвращался к жизни.

– Мы помним, Шура, – ответила Майя. – А сейчас давай поужинаем.

Но Шурочка наотрез отказался.

– Спасибо, ребята. Но я хочу спать. Очень, очень хочу спать. Может быть, сегодня мне наконец-то удастся…

Мы проводили Шурочку, пообещав что обязательно передадим Петуху его просьбу завтра с утра пойти на могилу Кати.

Уже миновала полночь, а Петух так и не появился.

– Где его черти носят! – я уже начинал нервничать.

– Ну, Петух уже довольно взрослый. К тому же красивый парень. А взрослые и красивые парни время от времени не ночуют дома, – успокоила меня Майя.

– Да, но если доморощенный Дон Жуан не явится и к утру, я ему настучу по шее. Не хватало, чтобы он не пришел на сорок дней. Да и Шурочка так хотел видеть всех нас.

– Давай оставим записку и ляжем спать, больше мы ничего сделать не можем, – разумно предложила Майя.

Едва я успел вернуться в квартиру, подсунув выразительную записку под дверь Петькиной квартиры, как неожиданно появился и он сам. Видок у Петуха был еще тот. Поначалу мне даже показалось, что он пьян. Правда, от него больше разило мазутом, нежели спиртным. А на лбу зияла кровавая ссадина.

– Если бы я не знал, что ты поэт-романтик, то непременно бы решил, что передо мною пьяный водила.

Петух в упор взглянул на меня и серьезно ответил.

– Остановимся на поэте-романтике, а про шофера забудем.

Едва он скрылся в нашей ванной, чтобы привести себя в порядок, Майя прошептала.

– Он определенно влип в какую-то плохую историю.

– Да, наверное. И мне это не нравится.

Через некоторое время Петух предстал пред нами бодрый, посвежевший, пахнущий мятным зубным порошком и душистым мылом.

– Ну что, ребятки! После душа не грех и выпить! Вы как, еще не превратились еще в скучающую семейную парочку добропорядочных буржуа?

– А тебе не достаточно? – я вплотную приблизился к Петуху и принюхался. Нет, только зубной порошок и мыло.

– Еще и не начинал, дружинник! – он хлопнул меня по плечу.

Я мгновенно уловил резкую перемену в настроении товарища. Словно он внезапно освободился от тяжеленного груза. И вновь стал прежним. Петька залпом выпил полную до краев рюмку водки, тут же наполнил вторую и пригласил нас присоединяться.

– Ну же! Не свинейте, выпейте, тем более… – он запнулся.

– Что – тем более? – Майя с подозрением наблюдала за ним.

– Ну, тем более, что мы с вами пьем, – он взглянул на часы, – ну, примерно, с восьми вечера. И как-то странно, не напиваемся. Не правда ли?

Я еще больше помрачнел. Наши опасения оправдывались. Похоже, Петух обеспечивал себе надежное алиби на вечер.

– Или ты нам все расскажешь, или…

– Или что? Или вы со мной не пьянствовали с восьми? Как ты скучен, Кира! Ты всему ищешь логическое объяснение! А наша жизнь не поддается никакой логике. В ней настолько все абсурдно, что абсурд уже давно и стал логикой. И наоборот.

– Не умничай, петушиная твоя морда! – не выдержал я. И уже более сурово добавил. – Ну, быстро рассказывай, что натворил!

– Сдаюсь, – Петух поднял руки вверх. – Но после того, как мы выпьем еще пару раз.

Мы вновь поддались на эту провокацию и чокнулись полными рюмками.

– Ты ищешь сложностей, Кира, где их быть не может. Неужели за все долгие годы нашей дружбы ты так и не разгадал мою тонкую, артистичную и весьма впечатлительную натуру?

– К сожалению, разгадал, – буркнул я.

– Ну, в таком случае, ты меня поймешь. Дело в том, что я тут связался с одной курочкой, как оказалось впоследствии – весьма ревнивой и подозрительной особой. Что называется – вновь не в струю. А теперь влюбился во вторую. И, чтобы не ревновала первая, должен обеспечить себе пьяное алиби, усек?

Ну, это было уже слишком! Он что держит нас за полных идиотов?

– Ах, невинный петушок спутался с курочкой! – передразнил я его. – А что, вторая съездила тебе кувалдой по лбу, предварительно измазав всего мазутом? И с каких пор ты стал являться на свидание в рабочем комбинезоне?

– Боже, Майечка, с кем ты связалась?! С каким отвратительным, подозрительным типом, не доверяющим своему лучшему другу!

– Нет, Петька, на сей раз ты ошибся. Именно мне не доверяет мой друг, что очень обижает.

– Оставь его, Кирка, – резко прервала меня Майя. – Он хочет уберечь нас, хотя мы этого и не хотим. И все равно ничего не скажет.

Она приблизилась к окну и, глядя вдаль, сказала.

– Выпей еще, Петя, и ложись у нас. Мы же пьем с восьми вечера. Ты, наверняка, уже не в состоянии добраться до дому.

Петух встал из-за стола, приблизилась к Майе и нежно взял ее за руки.

– Я люблю умных женщин, но они, к сожалению, никогда не любили меня. Почему? – грустно заметил он.

– Пожалуй, я тебе отвечу, хоть и не так умен, как ты, – усмехнулся я. – Только, пожалуйста, отпусти руки девушки. Тебя слишком много, Петух. А умные девушки – однолюбы. Они хотят видеть рядом с собой одного-единственного, надежного и мужественного мужчину, понял? Я же не имею привычки раздваиваться. Поэтому надежен не только как муж, но и как друг.

– Может, и надежен, но беспросветно туп, – Петька наконец выпустил руки Майи и весело обвел нас взглядом.

– Увы, – Майя пожала плечами.

И принялась стелить гостю на полу. Хотя, он, конечно, спокойно мог перебазироваться и к себе. Тем более, что наши квартиры разделяло всего несколько лестничных пролетов. Но поскольку меня признали тупым, оставалось лишь подчиниться и следовать инструкции «опытных конспираторов». Несмотря на безрадостную перспективу провести изумительную ночь рядом с храпящим Петухом.

А рано утром я, Майя, Петух и Шурочка поехали на кладбище, купив по пути букеты белых калов и красных гвоздик. Мы пробирались по мокрому снегу вдоль кладбищенской ограды, за которой навеки застыли печали и радости человечества. Им уже никогда не вырваться за эти узорные металлические решетки. А печалиться и радоваться оставалось лишь нам, живым. Но были ли мы счастливее? На такой вопрос ответа у нас не было. Может, он был у покинувших нас?..

Шурочка уверенно вел нас к месту, где похоронена Катя. И когда он резко остановился и сказал: «Все, пришли…», я вздрогнул от удивления. Сорок дней назад, когда мы провожали ее, я запомнил лишь небольшой бугорок земли, полностью укрытый цветами и траурными венками. Но прошло всего… Или уже… Сорок дней.

Металлическая ограда, еще пахнущая свежей зеленой краской, ровным четырехугольником обрамляла аккуратную могилу. На верхушке одной из угловых башенок сияло яркое бронзовое солнце.

– Это все, что я мог сделать для Кати, – сказал Шурочка, открывая калитку и пропуская нас вперед. – Через год, когда нужно будет ставить памятник, я обязательно хочу, чтобы его венчало именно солнышко.

Тучи плавно расступились, и на небе показалось настоящее солнце. Бледное, робкое солнце уходящей и очень трудной зимы. И все же я чувствовал, что тепло шло именно от него.

– Я когда-то мечтал о солнечном самолетике, помните? – тихо сказал Шурочка. – Может, до мечты оставался лишь шаг… Но мое солнце отняли у меня. Мое солнце убили. Один раз, второй, третий… Сколько же можно убивать? Сколько?

Шурочка низко опустил голову и проглотил слезы.

– Твоя мечта еще сбудется, Шура, – сильная рука Петьки сжала его плечо. – В солнце, Шура, можно стрелять один раз, второй, третий… Но убить, уничтожить его невозможно. Как и мечту. Потому что эти вещи недоступны даже самой страшной реальности. И любой самой страшной войне.

– Я долго думал, что же сделать такое для Кати, чтобы ей понравилось. А потом понял, что ничего не нужно придумывать. Она была именно такой. Думаю, она меня простила.

– Ей бы понравилось, – сказал Петька. – И она тебя простила. Может быть, сегодня простила.

Шурочка поднял похудевшее, постаревшее лицо и посмотрел на Петуха.

– Да, наверное, сегодня простила. Но не знаю – поняла бы?

Петух отвел взгляд. А мы с Майей недоуменно переглянулись. Мы не понимали, о чем они говорят. Шурочка вытащил какую-то сложенную вчетверо газету и протянул Петьке. Я тут же ее перехватил. Мне сразу же бросилась в глаза заметка из криминальной хроники о чрезвычайном происшествии, случившемся вчера вечером. Там сообщалось, что в автокатастрофе погибла бывшая известная тележурналистка вместе со своим бойфрендом. Они возвращались из загородного особняка и весьма неосторожно ехали вдоль склона горы. Ее друг, видимо, не справился с управлением. В общем, пару коротких фраз. И все. Все, что осталось от мимолетной славы, беспечной наглости и проплаченной лжи. Еще одна горстка удобрений для истории, о чем, впрочем, история даже и не вспомнит.

– Только скажи, Петя, – Шурочка сверлил Петуха близоруким взглядом. – Ты не ошибся?

Тот взъерошил свои и без того лохматые волосы.

– Странные вы, ребята. При чем тут я? Глупость какая! Разве вы не допускаете, что на все воля Божья. Который, действительно, за грехи все-таки карает.

Я понял, что правды мы так и не узнаем. Оставалось лишь догадываться, насколько мой товарищ мучился и казнил себя, страдав все эти сорок дней.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда ответь, господь Бог не ошибся?

Петух криво усмехнулся и закурил сигарету.

– Господь Бог, Кира, никогда не ошибается. Запомни.

Я вздохнул и посмотрел в небо, где окончательно расселись хмурые тучи. Всей правды мы, наверное, не узнаем никогда. Да, Петька больше нас знал о том, что произошло в тот страшный вечер, когда погибла Катя. И я ему верил. И лишь просил, вглядываясь в посветлевшее, сверкающее солнечными бликами, небо, чтобы господь Бог простил моего товарища Петуха. Настоящего товарища.

И Петух, и Шурочка, сделали для Кати все, что могли. Кроме меня. Единственное, что я мог, положить белые цветы на ее могилу. Над которой навеки застыло Шурочкино солнце, пусть и ненастоящее. И сказать:

– Прости и меня, Катя…

Мы с Майей, как и все, ждали весны. С нами ее ждала и пушистая рыжая кошечка Шарик, которая быстро подрастала и по-прежнему не мяукала. Она молча забиралась на подоконник и вглядывалась туда, откуда должна была появиться весна.

Но несмотря на уже наступивший март, весна не спешила с приходом. Я давно заметил, что природные аномалии соответствуют аномалиям физической и духовной жизни. И, в самом деле, с чего весне было торопиться? И к кому приходить? Это когда-то давно все было по правилом. Когда зима воцарялась на положенных три месяца. Теперь же она растягивалась на полгода. Наказание божье или природное – не важно. Просто наказание – без тепла и света. Для всех нас. В такие дни Майя всегда очень мерзла. Хотя морозов как таковых уже и не было. Но природа мстила гораздо жестче – внезапной бурей, неожиданными снегопадами, резкими потеплениями и не менее резким «минусами» с гололедом.

Майя мерзла. Я каждую ночь укутывал ее пятью пледами, поверх которых набрасывал «пуховик» и шубу. Но и это не спасало. К тому же ее мучили кошмары. Она не рассказывала о них. Но я понимал, что ее преследовала навязчивая идея, будто на месте Кати должна была оказаться именно она. Ко всему прочему, она очень скучала по Котику. Именно сейчас как-то обострилась, стала более болезненной тоска по сыну. Особенно после трагедии.

Каждый день Майя бежала открывать почтовый ящик. И когда Котик присылал письмо, запиралась на кухне, выгоняя меня, и подолгу оставаясь одна. Письма Котик писал на мой адрес. Я не знал, догадался ли он сам или по подсказке отца? Да и вообще я понятия не имел, простил ли вообще меня Котик? Но с каждым письмом Майя становилась более задумчивой и более одинокой. Несмотря на то, что я всегда был рядом. И я вдруг понял, что одного меня ей уже не хватает.

Я пытался уговорить ее пройти очередное обследование. Но каждый раз все уговоры были напрасны. Она заявляла, что здорова, и винила меня в том, что я в этом сомневаюсь. И я решил поговорить со Щербениным. И он неожиданно поддержал Майю.

– Брось ты, Кира, – махнул он медвежьей лапой. – Ты сам врач. И знаешь, что медицина мало чего стоит. Особенно в тяжелых случаях. Я прекрасно понимаю твою подругу. В последний раз результаты обследования были фантастически обнадеживающими. Так чего же ты?

Да, я был врач и поэтому соглашался с ним. К тому же на моих глазах действительно произошло чудо. Которое нельзя было разрушить. И я хотел верить в него. На медицину, как правило, возлагают огромные надежды люди, несведущие в ней. Профессионалы гораздо больше верят в другое.

Однажды, в тихий мартовский вечер, когда небо по-прежнему застилали мертвенно холодные тучи, а земля по-прежнему коченела, Майя просто сказала:

– Я уезжаю, Кирилл. Совсем ненадолго – только заберу Котика. Я тебе не говорила, но он очень хочет домой. Он хочет быть вместе со мной… Может быть, уже с нами… Мне нужно ехать, Кирилл.

И я так же просто ответил. Возможно, потому что я давно уже был готов к такому.

– Да, Майя, поезжай. Я буду вас ждать. Очень буду ждать.

Это был очень простой разговор. И только потом, возможно, мы осознали, насколько он нам тяжело дался.

Когда-то я уже провожал Майю. Но тогда все было по-другому. Тогда мне казалось, что она уже не вернется никогда. И что наша встреча была случайной, а расставание закономерным. Теперь же, когда мы любили друг друга по-настоящему, я был уверен, что мы будем вместе совсем скоро. Надо лишь чуть-чуть подождать.

Наше расставание и выглядело совсем на чуть-чуть. Майя не взяла с собой практически никаких вещей. Ведь уезжала-то она на несколько дней… Майя поцеловала в пушистую мордочку Шарика и улыбнулась.

– Ты очень хороший, Шарик. Скоро, совсем скоро с тобой будет играть один мальчик, тоже очень хороший. Его зовут Котик. Кстати, не правда ли – весьма символично?

Шарик потерся шерсткой о Майну щеку. Он хотел ей что-то сказать, но так и не сумел. Уже в аэропорту первым Майю поцеловал Шурочка.

– Я тоже люблю солнце, Шурка. Жаль, что я ничем не могу помочь тебе. Солнце и самолеты – за гранью моих знаний. Хотя и то, и другое – удел небес. Хотя самолет – как-то слишком уж холодно и официально. Я не люблю самолеты. Но хочу, чтобы твоя мечта все-таки сбылась…

Петька заключил Майю в свои объятия.

– Держись, девочка. Ты же – умница. Когда вернешься, все уже будет иначе.

– Обязательно будет, Петька, – Майя тоже поцеловала его в щеку. – Обязательно. И ты мне обязательно прочтешь свои новые стихи. Это будет ни Маяковский, ни Есенин, это будешь ты.

Мои товарищи тактично отошли в сторону, оставив нас наедине.

– Ну что, солнышко, до скорого возвращения. Да, еще… Я ведь совсем забыл… Я в общем… Ну, хочу сделать тебе одно предложение…

Майя нежно провела ладонью по моей щеке. Мне стало жарко. Хотя руки у нее были очень холодными.

– Надеюсь, оно будет джентльменским, Кира? Ну, я не знаю… Впрочем, ничего не нужно говорить. Ты мне потом, по телефону, наиграешь свою музыку…Как тогда, в новогоднюю ночь? Когда показалось, что год принесет нам только хорошее…

– Он и принесет, поверь. Разве я тебе когда-нибудь лгал, девочка?

– Нет, – Майя отрицательно покачала головой. И проглотила слезы. – Не лгал. Но это не означало, что ты всегда был прав. Если бы все зависело только от тебя…

– Моя музыка уж точно зависит только от меня. Скоро я закончу свою пьесу. И она станет только твоей…

Мы даже не поцеловались. А как-то торопливо, неуклюже обнялись. И я легонько подтолкнул Майю вперед. Я уже знал, чтобы удержать надолго, нужно на время отпустить. Я ее отпускал.

– Иди, девочка. И поскорее возвращайся.

Мы расставались ненадолго, я был уверен. Самолет резко взмыл вверх, и я долго махал ему вслед. И когда он наконец скрылся в облаках, я с недовольным видом повернулся к Шурочке.

– Тоже мне – гений. Нет, чтобы изобрести аппарат мгновенного перемещения в пространстве.

Солнце обиделось на меня. За Шурочку. И скрылось вместе с Майей и самолетом в облачной бесконечности. А я все махал и махал им вслед. Я уже ждал их возвращения.

Утром следующего дня, едва проснувшись, я понял, что наконец-то наступила весна. Ослепительно яркое солнце, веселое щебетание воробьев и звон ручьев на асфальте, этих последних зимних слез. И хотя я очень, очень скучал о Майе, но с приходом весны поверил в то, что она скоре вернется.

До вечернего дежурства я как назло был свободен. И ломал голову, как убить время. Все дело было только во времени. Я знал, что в безделье оно будет ползти с черепашьей скоростью. И мне будет трудно с ним справиться. И когда раздался звонок в дверь, я неслыханно обрадовался. Я готов был с распростертыми объятиями встретить на пороге кого угодно, хоть самого черта. Впрочем, с последним я, конечно, перегнул. И моя приветливая и радостная улыбка резко сошла на нет, сменившись кислым и удивленным выражением.

– Не ждал, Акимов?

На пороге стоял не черт, но нечто похожее. На пороге стояла моя бывшая жена Лерка. В той же беленькой шубке, в которой она когда-то ушла от меня. Правда, мех уже заметно поистрепался. Ее озорной, горящий пламенем взгляд сильно потускнел. От Мерелин Монро остался разве что по-прежнему вызывающе вздернутый носик… Передо мной предстала уставшая, потускневшая и изрядно потрепанная женщина, которая – было видно с первого взгляда – прошла огонь, воду и медные трубы. И мое сердце невольно сжалось.

– Значит, не ждал, Акимов…

Я развел руками. И честно ответил.

– Не ждал.

В мою душу почему-то стал закрадываться страх. В итоге все возвращается на круги своя. И потеря Шурочкой своей любимой, и неудачные похождения Петуха и даже… И даже Лерка. Чего меньше всего я ожидал от жизни. Судьба словно издевалась над нами, заставляя блуждать по кругу, как загнанных лошадей. Все время загоняя в одно и тоже стойло.

– Ты, как вижу, не очень мне рад, Кира?

Я действительно очень был ей совсем не рад. Да и радоваться было нечему. Но в ответ все-таки пришлось вежливо промычать что-то типа: рад видеть, проходи, чего на пороге-то торчать.

Лерка вошла в комнату, сбросила шубку, как всегда прямо на диван, и с ногами залезла в кресло, тут же закуривая сигарету. Мне вдруг показалось, что ей очень хочется мне понравиться. Хотя это было уже невозможно. От прошлого у меня остался лишь очень горький и весьма неприятный осадок. Я вообще не любил прошлое.

– А я думал, ты ищешь счастье где-то за океаном, – прервал я затянувшееся молчание.

Ее пухлые губки скривились в горькой усмешке.

– Как видишь, уже не ищу.

И я с досадой подумал, что мне везет на девушек, рвущихся за океан. Не успел вчера проводить одну – как оттуда же встречаю другую.

– Ну что, радуйся, Акимов, что все так получилось, – вызывающе сказала Лерка.

– Зачем? Мне все равно. По большому счету, я был бы искренне рад, если бы ты там осталась. Навсегда. Здесь тебе будет и грустно, и скучно, и некому руку подать. Уж поверь мне.