Солдаты последней войны Сазанович Елена

– И, так сказать, с корабля на бал, – радовался тот. – Из одного курорта – на другой… Но Нюська – прелесть!

Он так звонко чмокнул ее в румяную щечку, что у меня аж зазвенело в ушах. Я прекрасно понимал, что Настенька совсем другая. Что люди не меняются так быстро. Что она и умнее, и тоньше. Что она нарочито ведет себя нахально и вызывающе, желая показаться намного дурнее, чем есть на самом деле. Она словно бросала вызов и Редиске, и своему прошлому, и своему настоящему. Всему насквозь лживому, подлому и душному редискиному миру, в котором ей пришлось существовать не один год. Она теперь хватала от жизни все, что попадется под руку. Без разбора, не задумываясь, жадно и торопливо проглатывая на ходу, подгоняя время, словно его у нее осталось совсем чуть-чуть. И я даже пожалел ее. Она бежала и от мужа, и от себя. Впрочем, прибежала не в лучший мир. Но, положа руку на сердце, такой она мне нравилось гораздо больше.

– Вот так, Кирка – она залпом выпила мой ликер, подперла сцепленными руками подбородок и блеснула пьяными слезами. – Вот так дерьмово и прошла моя жизнь. Но теперь… Нет…

Она решительно встряхнула ярко рыжими волосами.

– Теперь к черту все! Теперь все будет по-другому!

Я мимоходом взглянул на гориллу и засомневался, что с ним она не нахлебается. Хотя не мог не согласиться, что с ним действительно все будет по-другому.

– Конечно, Нюся, все по-другому, – Фингал ласково улыбнулся. Насколько вообще могут ласково улыбаться гориллы.

– А ты, Кира, ты думаешь… Я знаю, что ты обо мне думаешь. Думаешь, я не знаю?! Да? Хороший, добрый Кира с хорошей, доброй, порядочной девушкой…

– Не надо, Настя! – я положил руку на ее ладонь. – Ничего я о тебе не думаю. Во всяком случае – ничего дурного. Точно. И никакой я не хороший и не добрый.

– Ты всегда всех понимал, вот за это я тебя уважаю! Никого не осуждал! Хотя… Нет, пожалуй, нет. Моего муженька ты так и не простил.

– Давай не будем, Настя.

– Нет, будем! – она хлопнула ладонью по столу так, что зазвенела посуда. – Думаешь, я ничего не знаю про вашу Галку! Все знаю! И как потом он стоял на коленях перед иконой и грехи отмаливал: «Упокой ее душу…» А потом бросался к бумажнику и аккуратно, бережно пересчитывал деньги. Чтобы не ошибиться. Каждую бумажку… И кругом – деньги, деньги, деньги. На его грязных руках, в его тупой башке, в его наглых глазах. А потом опять: «Господи помоги и спаси…»

Настя в сердцах сплюнула на пол и пошатнулась. Язык ее заплетался.

– За все нужно платить, Кира. За все. И только не зелеными бумажками. Я, может, тоже плачу. Но уж лучше так… Лучше вот с ним, – она кивнула на Фингала. Тот что-то нечленораздельное замычал в ответ. – А он неплохой парень, честно скажу, очень неплохой. Хоть никогда и не молился. Зато на лесоповале работал… Знаешь, все познается в сравнении. Так вот с ним, как ни странно, я и узнала, что значит дышать чистым воздухом. И еще узнала, какое оно – счастье. Веришь?

Она дыхнула на нас устойчивым перегаром.

– Ну, Настена. Пора собираться, – горилла бережно подхватил ее своими лапами.

– Куда вы собираетесь на ночь глядя?

– Куда? – Настя посмотрела на меня бессмысленным взглядом. – Ах да, куда… Да сейчас вот поедем к Редиске и я все ему скажу. Зачем всякую дрянь тащить за собой в новый год. Пусть она остается там, в прошлом…. Со всеми долгами я намерена рассчитаться.

– Да, – промычал горилла. – Лучше оно сразу… Со всем и покончить. Так оно легче. А ты, мужик, ежели что – не стесняйся. Я в охране служу, в фирме. Так что, если кому нужно рожу начистить или того круче – обращайся, всегда готов уважить дружков моей Нюськи. Ох, она у меня – золото! И умная такая! Уж и не мечтал, что меня кто-то полюбит. Да еще такая королева!

Королева еле держалась на ногах. Ее крашеные волосы сбились в кучу, помада размазалась по лицу. Похоже, горилла ее обожал и готов был носить на руках. Что он, впрочем, незамедлительно и продемонстрировал. Настенька послала нам воздушный поцелуй на прощанье. А я подумал: неужели оно бывает и таким – счастье?

Только через месяц я узнал, что в ту же ночь Настенька и Фингал погибли в автокатастрофе, так и не добравшись до города. Так и не дождавшись Нового года. Узнал случайно, повстречав на улице Редиску. Он еле держался на ногах. И как рассказал, он пил уже с самого дня похорон Настеньки. Небритая физиономия, мутные глаза, дорогое пальто нараспашку. Сгорбившись и шатаясь из стороны в сторону, он шел по липкому снегу. И поначалу я его не узнал.

– Ты что ли, Погоцкий? – не поверил я своим глазам.

Его красное, щетинистое лицо расплылось в пьяной ухмылке.

– А… Акимов… Ну что, радуйся, торжествуй! Можешь даже сказать, что я расплатился!

Он вдруг заплакал. Как-то тоненько, изредка всхлипывая. Потом понемногу пришел в себя и рассказал о гибели жены.

– Бедненькая, ангел небесный. Чистота и невинность, святость и целомудрие, – Редиска даже в пьяном угаре так и не расстался со своим лилеем. – У тебя, Акимов, никогда не будет такой жены! Никогда! И какая нелепая смерть… Зачем она села в эту попутку?! Еще с каким-то уголовником? Нелепость! Бред! Хотя я знаю – она так спешила ко мне! Хотя я уговаривал ее: отдохни там, отдохни. Но нет, ко мне. Чтобы Новый год – как всегда вместе… Как всегда… А ты радуйся, радуйся, Акимов, что увидел меня в таком виде. Свершилось возмездие-то…

– Прекрати, Погоцкий!

Я набрал снега и растер ему лицо. Он слегка очнулся, я прислонил его к спинке скамейки.

– Я уважал твою жену. И мне искренне жаль, что она погибла. Она была хорошим человеком.

– Да что ты… Что ты понимаешь… Тебе все давалось легко… Женщины, музыка, работа, дружба… А я… Единственное, что мне было даровано – Настенька. Единственное, что оправдывало меня на земле…

Пожалуй, Погоцкий впервые честно оценил свою жизнь. И как жаль, что для этого нужно было пережить смерть.

– А тебя, Акимов, я ненавижу и всегда ненавидел! – злобно просверлил меня взглядом Редиска. – Ты как тень преследуешь меня. Ты как кривое зеркало. Смотрю на тебя и вижу свою уродливую, страшную рожу… Если бы не ты… Я был бы уверен, что живу правильно. Если бы не такие, как ты… Ненавижу…

Он пошатнулся. Я его поддержал.

– А ее люблю… И она… Она меня всегда любила… Скажи, Акимов, ведь так? Скажи, так?

Он вновь забыл о своей ненависти. И вновь заплакал. И умоляюще посмотрел на меня.

– Ну же, Акимов! Ты, как мой истинный враг, скажи, любила она меня или нет?

Редиска цеплялся за последнее. За ложь. Он надеялся, что как враг я ему скажу: нет, и не надейся. Чтобы обрадоваться. Чтобы вновь убедиться в сволочизме людей и в своей святости. И броситься молиться о грешной душе Настеньки, чувствуя свою непогрешимость и правоту.

– Да, очень любила, – сказал я. – Ты сам не раз говорил, что у тебя была святая жена. И другой такой нет.

– Ненавижу тебя! – Редиска закрыл лицо руками. – И жизнь ненавижу, и смерть… Что мне теперь делать здесь? И зачем?.. И кому я еще нужен?..

Редиска побрел по дорожке, спрятав голову в плечи. Побрел в никуда. Я смотрел ему в след и думал, что единственная, кого он любил на свете, все-таки была Настенька. Больше любить ему было некого… Но все это случилось месяц спустя.

А теперь приближался Новый год. И мы искренне верили, что он будет удачнее предыдущего. Елку мы купили в соседней деревушке. Даже выбирать было не обязательно – любая как на подбор, все пушистые, веселые, слегка припорошенные снежком. Лишь одна была, неудачно срубленная. Слегка общипанная, неудалая, сгорбленная и немножко кривоватая, она грустно примостилась в стороне.

– Вот эту, – Майя решительно указала именно на нее.

– Здрасьте! – я развел руками. – Один раз в году Новый год и почему-то мы должны его справлять под какой-то общипанной елкой. Не выдумывай! Бери любую – все красавицы. А не нравиться – пойду срублю сам.

– Нет, хочу эту! – заупрямилась Майя.

Проворный мужик в тулупе, валенках и огромных рукавицах тут же скумекал что по чем. И даже цену не сбросил «за брак».

– Здрасьте, – не унимался я. – Такие «бабки» за какую-то замухрыжку!

Мужичек хитро подмигнул Майе. Он понял, что торговаться она не собирается. И стал давить на жалость.

– Девушка понимает, лежать этой горемыке в холода и стужу на лесной дорожке и сохнуть за ненадобностью, – жалобно хлюпнул он красным носом, заговорив вдруг как старушка-сказительница.

– Мы берем ее, не беспокойтесь, – успокоила его Майя.

– Хорошая у тебя, шалопая, девушка, – мужичек так обрадовался неожиданному доходу, что чуть было не пустился в пляс. – Ох, хорошая. Знает, что красоту можно сделать из самого нерадивого. Ты б на себя посмотрел…

Неожиданно и бесцеремонно он ткнул меня рукавицей.

– Чем ты-то лучше несчастного деревца? Так даже из тебя подобие человека сделали.

– Ну, спасибо, – я низко поклонился. – Беру некондиционный товар, да еще и всякие гадости выслушиваю.

Нехотя я взял елку подмышку, а мужик обратился к Майе.

– А тебе, славная девушка, как бы в премию, – он вытащил из кармана какую-то вещицу. – Вот, на досуге балуюсь. Поставь под елку вместо деда Мороза.

И мужичек протянул Майе маленького человечка, сделанного из шишек. На голове вместо шапки – пробка, вместо ног и рук – спички.

– Пусть он принесет тебе счастье.

– Красиво, – улыбнулась Майя, с благодарностью принимая подарок. – Вот и первое поздравление.

– Опередил, значит, я твоего шалопая, – мужичек довольно потер руки.

И Майя, и мужичек не ошиблись. Наша худышка и замарашка постепенно превращалась в принцессу. И хотя украшения мы делали своими руками – из фантиков, цветной бумаги, конфет и печенья, елочка хорошела на глазах. А когда я сбегал в холл и свистнул у искусственной громадины гирлянды, серебряный дождик и пару шариков, наша лесная золушка стала и вовсе неотразимой. Под нее мы поставили шишечного человечка. Он, кстати, весьма походил на того мужичка – такой же смешной, расторопный и хитрый. Он обещал нам счастье.

Впервые за долгое время я включил телевизор. Хотя мы сознательно отказались от этого монстра. Сегодня, в преддверии Нового года, мы решили сделать исключение. Там, как всегда, веселилось скопище бездарей, рассыпавших безвкусные остроты и пошлости. Толпа телеголов яростно и навязчиво изображала, как все счастливы в преддверии нового счастливого года… Но Бог с ними, в эти предновогодние часы из всего телевизионного бардака все-таки можно было найти хотя бы что-то приличное. Например, какую-нибудь старую комедию.

Я был в душе, смывая с себя всю грязь, накопившуюся за год, когда услышал крик Майи.

– Кира! Скорее! Ну же!

Замотавшись в полотенце, я выскочил из душевой, как ошпаренный. Решив, что к празднику нам подбросили бомбу. Впрочем, это и впрямь была бомба. Передачу живенько и бодренько вела Алевтина. Она так же хлопала приклеенными ресничками, жеманничала и надувала губки, любуясь собой, как и обычно. И прямо в студии открыто кокетничала с моим бывшим товарищем Петькой. Который вольготно развалился в кресле под огромной елкой. Новая пестрая шелковая рубаха с небрежно расстегнутым воротом, широченные черные штаны и желтые ботинки добили меня окончательно. Петух пожевывал кончик кубинской сигары. Он был неотразим. Он наконец-то добился, что его мерзкую рожу показывают по ящику. А петькина подружка, на все лады расписывая его выдающиеся способности, его гениальность, неординарность натуры, наконец радостно сообщила, что в ряды талантов, рожденных трудным и прекрасным новым временем, сегодня встал еще один – выдающийся поэт Петр Рябов.

– Ох, с каким удовольствием я бы съездил по его продажной роже, – замахнулся я на самодовольного телевизионного Петуха. С экрана он ответил мне своей белозубой улыбкой.

– Плюнуть бы в его наглую харю, – продолжал кипятиться я.

Петька вновь бодренько подмигнул мне и перебросил ногу за ногу. Желтые ботинки вызывающе сверкнули в лучах софитов. А его Алевтина с голливудской улыбкой объявила, что гениальный Петр Рябов прочтет нам свое последнее, самое выдающееся творение, посвященное Новому году и нашей новой стране.

– Уже успел и подхалимский стишок состряпать, – сквозь зубы процедил я.

Петька встряхнул соломенной шевелюрой, затушил о ботинок сигару и, нацепив на рожу серьезную маску, начал читать. Глядя вдаль. Наверное, в светлое капиталистическое завтра. У меня по спине пробежали мурашки. Майя от волнения вцепилась в мое плечо. Даже Алевтина так округлила свои бессмысленные глазки, что, казалось, они вот-вот выскочат из орбит.

Петька читал немного пафосно, четко выделяя каждое слово:

Алевтина отчаянно пыталась несколько раз перебить его. Делала отчаянные жесты и глупо лыбилась в камеру, начисто забыв про несчастный Голливуд. Но Петька даже не смотрел в ее сторону. Он звонко чеканил слова, будто рубил топором. С плеча. И откуда-то, с небес, ему посылал привет Маяковский.

Алевтина тупо уставилась в одну точку. Она была бессильна. У прямого эфира свои законы. И Петух, ее любимый мальчик-поэт, прямо у нее на передаче подписывал ей смертный приговор. На ее лице поселилась безнадежность. Не сегодня-завтра ее окончательно вышвырнут из Останкино за непрофессионализм. И вряд ли в ближайшее время она найдет себе такое тепленькое местечко. Пусть покопаться в помоях, со злорадством думал я. Змея сама себя укусила. И никому ее не было жаль… А Петька все читал:

Это был триумф моего товарища. Товарища навсегда. Мне оставалось только корить самого себя из-за беспросветной глупости. Майя сияла от счастья. Она так и застыла возле телевизора, который сегодня я готов был расцеловать.

– Умница, какой умница Петька! Конечно, косит под Маяковского. Но тот, думаю не в обиде.

– Напротив, – улыбнулся я. – Очень даже наоборот. Я уверен, Владимир Владимирович крепко пожал бы руку моему другу Петьке. Что ж, за него это сделаем мы. В новом году.

К вечеру мы украсили комнату и накрыли стол. Мне показалось, что мы – дома. Впрочем, рядом с Майей я в любом месте чувствовал себя как дома, в очередной раз убеждаясь, что дом – это не четыре стены. А просто любовь.

К сожалению, для полного счастья не хватало елочных огней, но украсть их в холле у искусственной красавицы-елки я не рискнул. И поэтому мы довольствовались настольной лампой, тусклый свет которой мягко рассеивался по комнате, играя на елочных гирляндах и освещая незатейливый праздничный стол. Пару раз к нам вламывался какой-то отвязанный и пьяный Санта Клаус. Маленький. Щуплый. С общипанной бороденкой и в дурацком красном колпаке. С красным от уже выпитого носом и без подарков. Он напевал какую-то идиотскую и тоскливую сантаклаусовскую мелодию. И я ему наливал. Он махом опрокидывал рюмку, после чего я его в очередной раз просвещал.

– В России живут Деды Морозы, чурбан ты неотесанный. Заруби на своем красном носу. Да и от твоей песенки можно повеситься! Но пусть они вешаются там, на Западе.

Он нам порядком надоел, и мы закрылись на ключ. Ближе к полуночи кто-то изо всей силы нагло забарабанил в запертую дверь.

– Удивительно крепкий Санта Клаус, – возмутился я. – Он что – испорченная кукушка, появляющаяся каждые полчаса?! Я думал, что он уже где-то валяется под очередной елкой. Ну, я сейчас ему подпорчу сантаклаусность!

И, придав лицу в меру свирепый вид, я распахнул дверь. Но пороге стоял настоящий русский дед Мороз. Огромная густая борода, густые белые брови. Да еще – косая сажень в плечах. За спиной он держал огромный мешок с подарками. И мне ничего не оставалось, как пригласить его к нашей елке.

– Ну, что детишки, не ждали? – пробасил он, со вздохом опустил мешок на пол и огляделся. – Что-то елочка у вас не горит, да и праздничный стол пустоват.

– Мы просто верим в Дедов Морозов, вот и ждали чудес, – весело ответила Майя. – И подарков.

– Ну, моя девушка такая доверчивая, – буркнул я, прикидывая, что, судя по весу мешка, расплатиться за такие услуги будет весьма накладно для нашего бюджета. – А что касается всяких Морозов и Снегурочек, то лично я уже достаточно взрослый, чтобы верить всякой чепухе. Так что, дедушка, вали отсюда подобру-поздорову, так как у нас особо не поживишься. Тем более, нам и без тебя хорошо.

– Ну и мерзкий у тебя мужичок! – прогудел Мороз. Уже второй раз за день совершенно чужие люди пытались пришпандорить мне какой-нибудь дрянной ярлычок. – Жаль, что теперь сей товар в дефиците, а то бы я для тебя, добрая девушка, красивого и хорошего парня под Новый год подбросил. Ну, коль так, коль отказываетесь от подарков…

Дед Мороз повернулся и зашагал к двери. Внезапно мой взгляд упал на его ноги, облаченные в огромные, желтые, тупорылые ботинки.

– Дедушка Мороз, – проворковал я, схватив его за руку. – Мы пошутили! Гони свои подарочки, а потом уже можешь проваливать по добру по здорову. А в новом году я пришлю тебе настоящие русские валенки. В таких-то ботиночках, поди, холодновато по Руси бродить.

Майя теперь тоже обратила внимания на желтые ботинки. И всплеснула руками.

– Вот оно что! Ну, так где же подарочки!

– Мужик мне твой не нравится, – обидчиво повторил Дед Мороз. – Рожа слишком наглая. Пусть убирается, тогда и одарю чем-нибудь.

– Да, сейчас разогнался, старый хрыч! Вот бороденку-то тебе и повыщиплю!

Я бросился на Деда и вцепился ему в бороду. Она с легкостью отделилась от физиономии и отлетела вслед за шапкой, под которой раскудрявилась соломенная шевелюра.

– Разоблачили, гады!

Петька стоял посреди комнаты, широко расставив ноги в желтых ботинках и подперев ручищами бока. И улыбался. Широкой, открытой, искренней улыбкой. Голливудская – искусственная и лживая – была оставлена где-то в прокуренных душных коридорах Останкино.

– Вот – настоящий подарок! – мы крепко обнялись.

– И не один! – Петух радовался, как ребенок, не переставая нас удивлять.

Он распахнул дверь и в комнату ворвались замороженные, заснеженные, запорошенные Шурочка и Катя. Лучшего нельзя было и придумать – встретить Новый год в компании самых близких друзей. От которых мы почему-то сбежали.

Вскоре новогодняя елка уже переливалась разноцветными огнями. А мы, уже прощавшись со старым годом, поднимали бокалы за приход нового. Мы обнимались и поздравляли друг друга. Искренне веря, что это год будет счастливее ушедшего.

– Все-таки ты подлец, Петька, – никак не мог успокоиться я, вспоминая, как тот выступил в роли телезвезды. – Так все обтяпать – и нам, лучшим друзьям, ни слова! Разве мы когда-нибудь тебя подводили?!

– Сдаюсь! – Петух поднял руки вверх. – Но поверьте, конспирация и еще раз конспирация – вот залог успеха. Иначе вы бы непременно начали мне подыгрывать. И непременно бы сфальшивили. Ты бы, Кирка, больше всех кривлялся, разбрасываясь тупыми комплиментами, а Шурочка бы краснел без конца, что-то бубня себе под нос. Вы – плохие артисты.

– Ну, в отличие от тебя, они просто бездарны, – поддержала его Майя.

А Шурочка почесал лысеющий затылок.

– Что-то, Петька, ты быстренько от Есенина перескочил к Маяковскому.

– Время, старики! Во всем виновато проклятое время. При всей моей любви к Есенину сегодня гораздо больше нужен Маяковский. Сегодня нужны упорство, сила и, если хотите, изрядная доля хамства. Я уже и диссертацию о Маяковском начал писать. Мою «Любовь Есенина к Родине» сегодня заменила «Ненависть Маяковского к врагам Родины».

– И все же, Петя, – с детской непосредственностью спросила Катенька, – как же эта Алевтина, твоя подружка? Мне кажется она в тебя действительно была влюблена.

– Ну, Петька вряд ли бы смог ей простить и гитлерюгент, и Поликарпыча, и вообще… Ведь так? – заметил я.

Петух взъерошил свои кудри и пожевал кончик сигары.

– О бывших женщинах – либо хорошее, либо ничего. Как о покойниках. Хорошего о ней ничего не скажу. Следовательно – просто промолчу.

– Продажный ты тип, Петька, – поддразнил я его. – Хоть ради идеи и пожертвовал собой, но все одно – продажный!

– Кира, мой мальчик! – Петух снисходительно потрепал меня по щеке. – Кто тебе сказал, что я чем-то жертвовал? Да и что ты понимаешь в любви?! У тебя она просто есть – и все. А таким талантам, как я, нужно постоянно пребывать в поисках, сомнениях, экспериментах. И как ты можешь утверждать, что такой любви не бывает? Любить можно не обязательно умных, тонких, чувствительных и порядочных. С такими можно начинать жизнь. А любить можно разных.

– Мой престарелый демагог, – шутливо обратился я к нему, – не от такой ли любви ты пишешь диссертацию? Демагогище!

– Я, ребятки, не демагог, – театрально вздохнул Петька. – Я – порядочная сволочь. Хотя первую главу книги о нашей любви был само благородство. Одно меня успокаивает – в таком деликатном деле один из двоих, в конечно счете, оказывается свиньей. Эту нелегкую миссию и взял на себя я.

– И небезуспешно, – продолжил я его мысль…

В эту ночь мы повеселились на славу. В конце концов вырвались на улицу, примкнув к гудящей толпе празднующих и отдыхающих. Мы забрасывали друг дружку снежкам. Пылающие бенгальские огни звездами падали в снег и там умирали. Хлопушки стреляли яркими конфетти, разукрашивая мерзлую белую землю. Мы радостно кричали «Ура!» и целовались друг с другом. Совершенно незнакомые люди. Совсем скоро мы вновь станем чужими. Разбредемся по своим норам. И даже перестанем здороваться друг с другом. В той, другой, обыденной и непраздничной жизни мы вновь отдалимся. И лишь сегодняшний праздник еще способен соединить нас. Единственный праздник. Потому что и праздники у нас тоже разные. И только Новый год остался для всех общим. Без времени и вне времени…

В нашем номере были только кровать и диван, на которых мы и разместили Петуха, Шурочку и Катю. Все лучшее – нежданным гостям. А я, взяв Майю за руку, вывел ее из комнаты. На цыпочках мы миновали дежурную, дремлющую в коридорном кресле под елкой, и оказались в темном актовом зале. Где на сцене стоял черный рояль.

– Я опоздал с подарком, Майя, но лучше поздно, чем никогда.

Майя уселась в первом ряду, а я чинно открыл крышку. И плавно опустил руки на клавиши. Пустой зал наполнила моя музыка. Она посвящалась нашей любви. Еще незаконченная, несовершенная. Только начало музыки. Я подумал, что начало удалось. Дай Бог, чтобы так же удачно получилось и окончание.

Первая встреча, боязнь чувств, недоверие, осенние листья на мокром асфальте, ее легкая косынка в кружении ветра, первый поцелуй. Первый поцелуй, автоматная очередь, оборвавшая жизнь моего товарища Василька, уснувшего в синем поле, уже навечно. Смерть, распростершая свои черные крылья над нами. Замерзший котенок Шарик в сильных руках Гагарина. Бенгальские звезды, умирающие в снегу. Покой и обжигающее чувство одиночества. И – наконец – остановка дыхания…

Майя тихо приблизилась ко мне и со всей силы обняла за шею. В ее глазах блестели слезы. Лучшей благодарности я и не мог ожидать.

– Что будет дальше, Кира? Что?

Я не знал – она говорила о моей музыке или о нас? Но в любом случае ответить я не мог. Новый год только начинался. Только отсчитывал свои первые шаги. И первые шаги его были счастливыми. За остальное уже поручиться я был не в силах. Впереди – тысячи долгих мгновений. И стоило лишь надеяться, что они будут добрыми. Что нам еще оставалось?

В этот же день, в первый день Нового года, мы всей компанией укатили на электричке домой.

Во дворе я сразу же заметил, что возле нашего подъезда толпились люди. После бурного веселья и бессонной ночи голова была тяжелой. И поначалу я решил, что просто продолжается праздник и соседи провожают (или встречают) очередную партию гостей. Но поравнявшись с толпой, я сразу же почувствовал неладное. Прямо перед нашим носом с места сорвался и резко умчался в темноту милицейский «форд». Люди, размахивая руками, вновь стали что-то горячо обсуждать. Мы с трудом прорвались сквозь толпу и увидели стоявших чуть в стороне Поликарпыча и Василия Петровича.

– Беда, ребятки, беда, – первое, что сказал Поликарпыч.

Мое сердце бешено заколотилось. Неужели этот год, едва сделав несколько беззаботных шагов, вновь повел нас в пустоту.

– Что случилось! Что! – наперебой закричали мы.

По небритой щеке Поликарпыча скатилась слеза. Вместо него ответил учитель.

– Юрьев… Юрьев, ребятки…

– Умер? – вскрикнула Катя.

– Нет, – помотал седой головой Василий Петрович. – Нет… Но от этого не легче… Он… Он убил человека.

Мы онемели. И еще долго не могли прийти в себя. Уже потом мы молча зашли в подъезд, подальше от любопытных глаз. И там, на лестнице, молча закурили. Я догадывался о причинах трагедии. И, к сожалению, мои догадки подтвердились.

– Дворник? – только и спросил я.

Поликарпыч кивнул в ответ.

– Надо же, – всхлипнула Катя. – В такой праздник… И такая беда…

Да, беда нагрянула в праздник. В новогоднюю ночь. Когда в каждом доме – сверкающие елки, накрытые столы, звон фужеров, хохот и поздравления. И среди праздника – пустая и одинокая квартира великого артиста Юрьева. Где сейчас тишина. И ночь.

– Он уже четыре дня, как бросил пить, – вздохнул Василий Петрович. – Сердце пошаливало. Да он и сам мне сказал, что решил с этим завязать. Навсегда. Хотел узнать, что будет дальше.

– Мы позвали его к нам, чтобы вместе… Ну, три одиноких и немолодых мужика… – сказал Поликарпыч. – Но он наотрез отказался. Сказал, что пить не будет, а смотреть, как пьют другие, не умеет. Сказал, что ляжет пораньше спать, чтобы, как выразился, избежать искушения. В общем… Мы с учителем поразмыслили и решили, что так оно и правильно. Да кто мог знать…

Кто мог знать. Что дворник Колян окажется и понастойчивее, и похитрее. Ему одному удалось уговорить Юрьева. Впрочем, я думаю, долго уговаривать не пришлось. Я давно заметил, что какая-то необъяснимая, дьявольская сила толкала артиста к Коляну. Словно злой рок уже давно раскинул свои ловушки. И Юрьеву оставалось сделать лишь шаг. Они были двумя противоположностями. И их столкновение было неизбежным. Мне постоянно казалось, что артист как бы проверял себя, свои силы – годен ли он еще для борьбы. Он хотел выйти в ней победителем. Но ему это не удалось, поскольку опять произошла чудовищная провокация.

– Среди ночи мы услыхали дикие крики, – рассказывал Поликарпыч, прикуривая одну папиросу от другой. – Я сразу почуял недоброе. Что это в его квартире. Бросился туда и через дверь услышал, как Колян орал: «Все вы чокнутые!.. Жаль, что вас фрицы не уничтожили! Вы только мешаете! Без вас мы бы жили припеваючи, попивая немецкое пивко!.. Правильно, что вас вешали! Вас и вешать-то мало!..» Ну, в общем, все в таком роде.

Я слушал Поликарпыча и сердце было готово выскочить из груди. Я ловил себя на мысли, что сам готов взяться за автомат. И…

– И… Когда подоспел и я, раздался выстрел. Мы не успели, – мрачно констатировал учитель. – У Юрьева на стене висело охотничье ружье. И конечно, как в пьесе, оно должно было когда-нибудь выстрелить. Наверное, должно.

– Артиста забрали, – то ли спросил, то ли подтвердил Петух.

– Да, увезли, – подтвердил Василий Петрович. – И теперь слава нашего искусства – за решеткой, на нарах. Один… Вот, судьба великого артиста великой страны.

– Он защищался, – твердо сказал Шурочка. – Он как мог защищал прошлое, своих товарищей, всех нас, в конце концов. Теперь нам надо защитить его.

– Будет очень нелегко, очень, – заметил я. – Конечно, дворник – мразь еще та. Да наверняка и не дворник вовсе. И в бою его запросто можно было бы хлопнуть, как врага. Прямо на месте. Но теперь… За слова не наказывают. За убийство – судят. В конце концов, им нет никакого дела, что говорил Колян. Такое же твердят даже в школах, по телику, со всех сторон. Обложившись законами. Ловко придумали – убивать словами. И абсолютно безнаказанно. Свобода слова…

Юрьева убили. Пуля невидимая и беспощадная все-таки настигла его. Старого солдата, прошедшего всю войну, смерть нагнала спустя много лет. Трусливо выглядывая из-за угла и стреляя пулями-словами…

Я встретился с Юрьевым незадолго до его смерти. Уже было подано прошение об изменении меры пресечения на подписку о невыезде. До суда. Суда над героем войны и гордостью отечественного кино. Мы немало потрудились, чтобы свою подпись над этим прошением поставили его бывшие коллеги. Правда, немногие, самые честные. И, как ни странно, прошение было удовлетворено. Игра в демократию продолжалась.

Мне разрешили встречу с ним. И я увидел перед собой исхудавшего, поникшего, раздавленного, совершенно седого старика. Моего старшего товарища Юрьева.

– Ничего, Геннадий Юрьевич, еще чуть-чуть и вас выпустят, – попытался я его подбодрить. – И все будет хорошо.

– Хорошо уже никогда не будет, Кира… Во всяком случае у меня.

– Не надо так, Геннадий Юрьевич.

– Я не жалуюсь, Кира. Ты знаешь, я прожил счастливую, очень счастливую жизнь. Она вся прошла в борьбе. В борьбе с фашистом, в борьбе за славу нашего искусства, в борьбе с подлостью и мерзостью. И закончил я ее тоже в борьбе. Как солдат. Мне жалеть не о чем… Я по-другому и жить-то не умел. И все измерял законами войны. А на войне, как на войне – есть победители и побежденные. Как закончится эта война? Пока конца не видно, и я уже не узнаю… А ты, Кира, узнай… Пожалуйста, узнай.

Юрьев протянул мне иссохшую руку. Но его рукопожатие оказалось удивительно крепким. Рукопожатие сильного, непобежденного человека.

В этот же день война для Юрьева закончилась навсегда. Он умер от инфаркта. Его сердце разорвалось, как снаряд с последней войны. А в те минуты, когда он, уже мертвый, лежал в морге, по ящику крутили фильм с его участием.

Конница молодых красноармейцев неслась по ржаному, золотистому полю. На фоне алого, кровавого заката. Впереди всех – совсем юный боец. Исхудавшее мужественное лицо, сурово сдвинутые густые брови, буденовка с красной звездой. Размахивая шашкой, он пристально вглядывается вдаль. Туда, где алые блики рассыпались по чистому небу. Туда, где был его дом. Туда, где были все мы. Он пристально вглядывался в будущее и громче всех кричал: «Ура-а-а!» Впереди он видел победу… Я смотрел на его красивое молодое лицо и думал, вот он, Юрьев, живой, полный сил и веры. И не зря он впереди всех. И не зря громче всех раздается его «Ура!»… Небо вновь в кровавом закате. Где-то вдали я вижу красную конницу. И впереди нее – мужественного героя. И до меня доносится, уже совсем тихо, но все же доносится: «Ура-а-а!..»

После фильма я вышел во двор. Было темно и пусто. Одинокий фонарь освещал зимний вишневый сад. Поликарпыч аккуратно и бережно раскапывал еще не оттаявшую землю, осторожно погружая в ямку молоденький саженец. Вокруг него кругами бегал его верный друг Тузик, утаптывая почву. Я подошел к ним. Стал рядом с Поликарпычем, положив руку на его плечо.

– Ну вот и все, – Поликарпыч отряхнул рукавицы. – Теперь и Юрьев снова в строю, рядом со всеми.

– Он же не из твоего отряда, Поликарпыч.

– Все мы, Кира, из одного отряда. Все. Может, не все вернемся с последней войны. Я, видимо, уж точно… Но ты… Ты вернешься, Кира. И посадишь еще много деревьев. Мы уже старые, а вы… Вы сражайтесь. И обязательно возвращайтесь. С победой. Ведь кто-то должен… Помнить…

Месяц спустя к нам ворвались румяные и взволнованные Шурочка с Катей, увешанные пакетами, как новогодние елки. Оттуда вызывающе выглядывали золотистые пробки. А Катя прижимала к груди букет роз, еще влажных от снега.

– Шампанское, розы? – я почесал затылок.

– Какой же ты, Кирка, тупой, неужели непонятно? – Майя обняла меня сзади за плечи, лукаво поглядывая на счастливые лица наших друзей.

– Умница! – Шурочка поцеловал Майю в щеку и принялся с шумом распаковывать пакеты.

– Значит, как я понял, конец холостяцкой житухе?

– Именно! – торжественно заключила Катя. – Сегодня подали заявление. Свадьба через месяц!

– Через месяц, – притворно вздохнул я. – За месяц можно и передумать.

– Ну, уж нет! – рассмеялась Катя и заключила Шурочку в объятия. – Птичка попалась в клетку. И если ей вдруг захочется на волю…

– Мы тут ей крылышки и обрежем, – я угрожающе помахал перед носом Шурочки кухонным ножом. – Теперь тебе, очкарик, не отвертеться. Мы за Катьку – горой. Да и на свадьбе погулять охота.

– А я и не собираюсь, – шутливо вздохнул Шурочка. – Мне эта воля – во где.

Он показал на горло. Видимо, именно там и находилась у него эта воля.

Мы уселись на диван, а они стали накрывать стол. Делали они все шумно, с удовольствием. Мыли бокалы, резали сыр, открывали консервы. Я наблюдал за парочкой и был безмерно рад за них. Сегодня они по-настоящему были счастливы. Словно навсегда освободились от сомнений, угнетающих их, и от прошлого, наступающего на пятки. Катя вновь стала прежней. Такой, какой я увидел ее впервые. Румяным и кудрявым ребенком. Она с легкостью кружила по комнате, без умолку щебетала и посылала всем воздушные поцелуи. Вскоре к нам присоединился и Петька. Он осыпал Катю белыми хризантемами и так открыл шампанское, что оно в буквальном смысле взорвалось, а пробка угодила прямо в Шарика, мирно спящего в уголке комнаты. Шарик вскочил и недовольно встряхнулся.

– Вообще-то, по всем приметам, она должна была попасть в лоб мне или Шуре, – рассмеялась Катя. – Мы же первые в этом году женимся.

– Значит мой Шарик или моя Шарик успеет замуж раньше вас, – заявил я.

– Но это же котенок, – запротестовала Катя.

– А я не против ранних браков.

– Ну, а я вот только за поздние! – Петух поднял бокал. – И чтобы они случались поздней зимой. Когда до весны осталось совсем немного. Когда впереди – май, взрывы черемухи и море солнца! Когда впереди океан надежд! За вас, мои дорогие!

Позже мы решили вспомнить беззаботную юность и прошвырнуться по ночному городу. Шампанское ударило нам в головы. Впрочем, они кружились еще и от морозного воздуха, от беззаботности и предчувствия чего-то хорошего. Такого давно уже не было.

Катя и Шурочка шли чуть впереди нас, крепко взявшись за руки. На ее пушистом платке сиял венок, сплетенный Петькой из белых хризантем. Она выглядела настоящей невестой. А мы, втроем, шагали за ними, нога в ногу, и громко скандировали:

– Жених и невеста, колотили тесто!

А Шурочка застенчиво отмахивался от нас. Я вдруг вспомнил, что точно так же, в детстве, мы кричали эти же глупые фразы в спину ему и Галке. И мой товарищ так же недовольно отмахивался от нас. Вспомнил ли он сегодня об этом? Нет, пожалуй, уже нет. И слава Богу! Имел полное право. Сейчас Шурочка громко хохотал и обнимал Катю. Думаю, Галка его бы поняла. Ведь он ее так и не предал. Он ее вновь обрел. Нет так уж часто случается – вновь обрести прошлое, превратив его в будущее.

– Жених и невеста, колотили тесто!

Мы поравнялись со светящейся витриной круглосуточного супермаркета, за которой вызывающе громоздились заморские яства. От такого изобилия ярких упаковок рябило в глазах. Возле золоченой массивной двери прямо на обледенелом асфальте сидела трясущаяся старуха и просила милостыню. Катя тут же протянула ей деньги.

– Будешь счастливой, – прошепелявила старуха, впиваясь в нее полуслепым взглядом. – Много, много счастья ждет тебя. Но места не вижу…

Катя положила в ее морщинистую ладонь еще одну монету. Старуха крепко зажала ее в кулаке.

– Не вижу места, – повторяла старуха, как в полубреду, беспомощно моргая ресницами. За ее спиной, за стеклянной витриной ухоженная продавщица протягивала господину в кожаном плаще бутылку «Хенесси».

Мы свернули за угол, очутившись в маленьком темном дворике. Катя резко повернулась к нам. Ее глаза возбужденно блестели.

– А я знаю! Знаю, что буду счастливой! Честное слово!

Шурочка крепко ее обнял и поцеловал.

– Знаю! – повторяла, как заклинание, Катя. – Знаю, потому что многого не прошу. И никогда не просила. В мечтах мое счастье всегда было одним и я ему никогда не изменяла.

Мы остановились. Нас окружали молчаливые пятиэтажные дома, в которых горело лишь несколько окон.

– Знаете, это трудно понять, – голос Кати зазвенел в заснеженной тишине. – Потому что семья для большинства людей – нечто должное, правильное, что всегда есть и будет. Практически каждый человек рождается в семье. Сначала рождается, а потом мечтает. А у меня… У мне все проще и сложнее. Я родилась уже с мечтой. С одной мечтой – о семье. Потому что у меня ее никогда не было… Нет, я не жалуюсь. Так, наверное, было нужно. Ведь такое всегда выпадает на чью-то долю. Но я… Я так хотела узнать, что значит – возвращаться домой… Я, наверное, плохо объясняю. Я не умею… Но вы… Вы мои самые близкие друзья. И, честное слово, только вам я могу рассказать… И теперь моя мечта обязательно сбудется. И я узнаю: что значит – возвращаться домой. Где тебя ждут. Где есть кому ждать… Меня никто никогда не ждал.

Катя заплакала и уткнулась в широкое Шуркино плечо. И неожиданно, откуда-то с верхних этажей ближайшего дома раздались звуки вальса. Это был какой-то старый вальс. Катя резко отпрянула от Шурочки, посмотрела вверх, словно хотела увидеть музыку. Вверху, в свете от одного-единственного горящего окна в вальсе кружились снежинки. Катя рассмеялась. И закружилась в танце.

– Ну, же! Шурочка! Давай потанцуем. Наш первый свадебный танец. Как здорово, ребята! И этот снег! И эта музыка! И все вы! И мой Шурочка! Мой, мой, мой!

Она пыталась увлечь за собой Шурочку.

– Раз, два, три… Раз, два, три, – отбивал такт ее голосок.

Но мой толстый неуклюжий товарищ топтался на месте, как медведь. И упирался, как мог.

– Катенька, честное слово, я не умею, я никогда не танцевал. Я так и не научился этому более чем странному занятию. Я знаю три языка, умею более менее сносно конструировать самолеты. Но танцы… Уже мне не под силу, – он потянулся за помощью к Петуху.

– Петька! Пожалуйста, выручай! Лучше тебя этого никто не умеет. Ну же, старый ловелас, не подведи!

Старый ловелас, красавец и поэт Петух танцевал лучше всех нас. Он галантно поклонился Катеньке, взял ее за талию и они закружились в вальсе.

– Раз, два, три… Раз, два, три…