Солдаты последней войны Сазанович Елена

Петух был по-прежнему чертовски красив. А одеваться, несмотря на постоянную нехватку средств, он умел всегда. Недорогие, но модные шмотки, которые он где-то доставал, всегда придавали ему своеобразный шарм. Петька поцеловал ручку даме, и они прошествовали в наш пошарпанный, расписанный всякими нелитературными словами, подъезд. Я их догнал уже у лифта.

– Привет … – я хотел было сказать «Петух», но вспомнив о мужской солидарности, быстро добавил, – Петр.

И чуть было не подавился со смеху, глядя на блестящего товарища. Мне хотелось прибавить к имени еще – Первый. Что окончательно довершило бы эту картину.

Петька едва скользнул по мне взглядом. Чего я от него никак не ожидал.

– А, ты, – неопределенно промямлил он, и снисходительно бросил взгляд на мои авоськи. – Ну, пока. Мне, извини, некогда.

– Да уж, я вижу. А со своей дамой ты меня не познакомишь?

Петька замешкался. Но дама уже решительно выглянула из-под полей шляпы, явно желая произвести на меня впечатление. Я сразу же узнал ее. Бывшая дикторша программы новостей, за какие-то прегрешения ныне разжалованная до передачи о современной литературе. Она без конца вела с «поэтами» и «писателями» длинные и нудные разговоры о том, как этих несчастных «зажимали» в свое время и как они, увешанные орденами и обласканные властью, счастливы наконец-то теперь. При этом она лишь хлопала приклеенными ресницами и строила собеседникам размалеванные глазки. А также заигрывала с каждым без разбору от двадцати до восьмидесяти, словно была постоянно озабочена. Я хорошо помнил этих литераторов и почти не удивился, что она клюнула на Петьку. По сравнению со всеми ними он был прямо-таки Аполлон. К тому же, несмотря на лоск и дорогую косметику, по виду она выглядела старше Петуха лет на пятнадцать. Что вполне прибавляло ему очков. Впрочем, возможно я бы махнул рукой на сей безобразный факт, если бы не вспомнил, что это именно она сравнила в одной из своих передач наших с фашистами. А уж такого озабоченной шкуре я простить не мог. Неужели Петька забыл об этом?

– О! Какие люди! – Я развел руками с навешанными на них авоськами. – Не иначе, как собираете материал про трущобы?

– Трущобы в центре столицы?

Она приоткрыла ряд белоснежных вставленных зубов. И перевела пламенный взор на Петьку. Тот бросил на меня взгляд, полный ненависти.

– Да, кстати, мой бывший друг, – на всякий случай он подчеркнул слово «бывший». – Ныне – музыкант. Очень талантливый музыкант.

– Разве что промышляющий репетиторством, – ехидно добавил я, в первый момент даже не обратив внимание на «бывшего». – Да, кстати, девушка, я вас сразу узнал. И, думаю, мой дружбан Поликарпыч тоже был бы не прочь…

Петька до боли сжал мой локоть. Он нахально отвел меня в сторону и зашептал.

– Ты, свинья, послушай, не смей, я влюблен в эту женщину. В конце концов, у нас всегда был негласный уговор – не мешать и не подличать. Какое в конце концов твое дело?

– Это не мое дело, это дело Поликарпыча, Петр, – презрительно посмотрел я на него.

– Пусть так, но… Чем ты лучше с твоей буржуйкой Майей? Я же тебе ни слова не сказал… И ты заткнись!

– О, Боже, Петька, ты ли это?! И при чем тут Майя?! Майя – совсем другое!

– Нет, дружище! Это одно и тоже! Просто Майе не пришлось выступать по телику. Вот и вся разница. Поэтому заткнись и прошу, исчезни. Очень прошу.

Мы вновь подошли к девице.

– Ладно, Алевтина! – я вспомнил ее имя. – Очень рад, что ты подружка моего друга. Хотя и из бывших!

Я сразу же бросился к Шуркиной квартире. Мне, как старой сплетнице, не терпелось обсудить происшедшее. Шурка долго меня успокаивал.

– Ну, же, Кира! Ты сам знал, что Петька всегда водится с сомнительными девицами.

– Да при чем тут сомнительные, – я успокаиваться не собирался. – Просто эта стерва… Да эта… Да слов, черт побери, нет! Связаться с таким телевидением! Да уж лучше утопиться!

– Он не с телевидением связался, а с конкретной женщиной. И хоть мне неприятно… Но каждый из нас имеет право на любую любовь.

– О, Боже… Шурка… Мне кажется… Мне кажется, что я сегодня потерял еще одного друга… Помнишь, как говорил Поликарпыч: 2: 0 – в их пользу. Теперь – 3: 0?

– Петух влюбчив, ты знаешь… И в любви ему всегда не везло, несмотря на внешность, – Шурка вяло пытался оправдывать нашего друга.

– Ну, ничего, теперь уж ему точно повезет. Петька, оказывается, не промах! Впрочем, я давно знал, что внешность зачастую идет в залог. Ну разве можно с такой внешностью, как у Петуха, влюбиться в порядочную девчонку! Да пошел он…

Мне ужасно захотелось увидеть Майю. Петька сказал, чем она лучше… Нет, черт побери! Майя совсем другая! Совсем! Черт с ним, Петухом! Мне так захотелось увидеть Майю, что я стремглав бросился вверх по лестнице.

Едва отворив дверь я сразу понял, что моя квартира пуста. В ней вновь стоял мрак, дождливая сырость и холод. В ней никого не было. От Майи осталась лишь смятая постель и запах мяты. Все, что осталось от моей любимой женщины. Вот и все… Я сел на постель и зажал виски ладонями. В них отчетливо что-то стучало. То ли пульс. То ли просто время отсчитывало равномерные секунды, о которых говорила Майя? Раз, два, три… И больше ничего. И завтра… И послезавтра… Никогда… И ничего.

И Петьки не было со мной рядом. И уже не могло быть. И Шурочка ждал свою новую любовь. И я… Один… Я давно уже был один, когда рядом не было Майи.

Ничего не понимая, я набрал номер ее телефона.

На другом конце провода быстро ответили. Это был Павел. И я не бросил трубку.

– А… ты, – неопределенно сказал он. – Майя? Она скоро приедет. Тебе что-нибудь нужно? Но насколько я знаю, ты уже не учитель моего сына?

Что ты знаешь!..

– Алло! Почему ты молчишь?

Я действительно, как дурак, молчал. Не зная, что сказать.

– Я не учитель твоего сына, – я попытался говорить спокойно, хотя сердце выскакивало из груди, стараясь перекричать меня. – Да, не учитель, просто… В общем…

Черт побери! Что я – мальчишка, с которым можно играть в какие-то игры?! И что же – я не смогу бороться! Ну, если не за любовь, то хотя бы за собственное достоинство.

– Алло! – голос Павла стал веселее. Он упивался своим положением. – Кирилл! Ради Бога! Ты хочешь узнать про Котика? С ним все в порядке!

– Слава Богу!

Я бросил трубку. И еще некоторое время сидел, обхватив руками голову. Уже ничего не соображая. Мне было плевать, что у нее есть муж, что ее ждал сын, что она захотела вновь вернуть в свой благоустроенный благополучный мир. Еще был я. И я верил, как идеалист, романтик, что она не могла от меня отказаться… Не могла просто… И все… И я уехал.

Я приехал к Майе, где меня ждал только Сталлоне. Я приехал туда, где меня никто не ждал. И где меня меньше всего хотели видеть. Я приехал к Майе.

Дверь открыл Павел. Он выглядел куда более импозантнее, чем я мог ожидать. Белый костюм, черный галстук, бордовые лакированные ботинки. И я. Рваные джинсы. Рваные кеды. Рваная куртка. Я – такой. И что вы от меня хотите?! Они от меня ничего не хотели.

– Ты? – прогнусавил Павел. – Уверен, не ко мне?

Он укладывал чемоданы. Я стоял, как дурак, и опять молчал. Положение становилось преглупейшим. Я уже жалел, что приехал. Что я мог сказать преуспевающему красавчику? Извини и отойди в сторону, мне нужна твоя жена. И не меньше?

– Да, если ты к Котику, – нарушил неловкое молчание Павел, – то он с моей женой (последнее было сказано нарочито подчеркнуто) отлучились. Сам понимаешь перед отъездом еще уйма дел.

Перед отъездом… Вот оно что. Мое сердце бешено колотилось. Но я продолжал упорно держать паузу.

– Или ты не в курсе? Мы сегодня ночью уезжаем. Так сказать – подальше от тонущего корабля. И поближе к Эдему.

У меня наконец-то прорезался голос.

– Иногда корабль перестает тонуть, как только его покидают крысы, – не преминул я упомянуть мудрого Лешика Кумора. Павел резко повернулся ко мне. Его глаза сузились.

– Мелко… Мелко мстишь, братец. И если бы у меня было не все так хорошо и гладко, я бы обиделся и попросту тебя вышвырнул вон. Но я не имею привычки бить лежачего.

– Неужели у тебя все так гладко?

– Та-ак… Намек понят.

Павел захлопнул очередной чемодан и уселся в кресло. Мне было бы гораздо легче, если бы он меня ударил. Но он этого делать не собирался. Напротив он чересчур вежливо предложил мне «Кемел» и улыбнулся. Кажется, у таких не приняты драки из-за женщин. Они предпочитают цивилизованные разборки. Не забывая упомянуть в своих интервью, что сохраняют премилые отношения с бывшими женами и их любовниками. Хотя я всегда подозревал, что они просто избегают прямого удара и предпочитают при случае всадить нож в спину. Из-за угла.

– Кстати, Майя мне все рассказала, – мимоходом заметил он.

– Она – благородная женщина, – усмехнулся я.

Интересно, что она могла рассказать такому напыщенному индюку? Может быть, бухнулась ему в ноги и покаялась во всех смертных грехах?

– И я, к твоему сведению, ее простил.

– Ты еще благороднее, чем можно подумать, – я глубоко затянулся сигаретой. Своей сигаретой. На больший протест меня пока не хватало.

– Зря ты иронизируешь, Кирилл.

О, мы уже почти друзья!

– Я поначалу не понял, кто тот счастливец, если любовь к Майе вообще можно назвать счастьем. Но сопоставив все факты… Ну, в кого, как не в тебя, она могла влюбиться? Мой совершеннейший антипод. Хотя… Если честно, ты мне даже нравишься.

Ну, еще не хватало, чтобы он бросился мне на шею и расцеловал от избытка дружеских чувств. Подобная цивилизованность выходила за все рамки. У меня чесались руки пару раз хорошенько его стукнуть. Но повода, увы, не находилось. Правила игры задавал он, поскольку изначально был прав.

– Нет, я серьезно, – любезничал Павел, который все больше напоминал Редиску. – Ты действительно мне нравишься. Ты напоминаешь меня в прошлом. А Майя всегда цеплялась за прошлое.

– А я думал – мы с тобой ровесники.

– Конечно, – рассмеялся Павел, обнажив безукоризненно белые зубы. Интересно, во сколько они ему обошлись? – Но я действительно не думаю, что в прошлом мы чем-то отличались. Та же музыкальная школа, та же тяга к бессмысленным приключениям…

– Да музыкальная школа, – продолжил я. – Тогда это считалось правилом хорошего тона. И не только у интеллигенции. Практически, дворянское образование. Только, в отличии от последнего, – доступное каждому. Не в дворцах, конечно, а в стандартных «коробках», но все же – каждому… Да, все учились музыке, писали стихи, рисовали и фотографировали. Скажи, ты знаешь кого-то, кто сегодня пишет стихи?

– А кто тебе сказал, что таких должно быть много? – вопросом на вопрос ответил Павел. И, ехидно прищурившись, посмотрел на меня. – Музыкантов и поэтов должны быть единицы. Остальные должны просто учиться жить.

– Вернее, выживать, – поправил я его.

– Пусть так. Уметь выживать – уже немало… Но я, действительно, был похож на тебя. Но в отличии от тебя не цепляюсь за прошлое. А довольствуюсь настоящим… Такие же, как ты, просто остановились в своем развитии. Притормозили на каком-то этапе. И то ли из-за упрямства, то ли еще почему-то ничего не делаете, даже не пытаетесь. Ни шагу вперед.

– Я думал, что развитие – нечто больше, чем материальное благополучие. И потом, кто тебе сказал, что вы движетесь не в обратную сторону?

– Это подсказывает всего лишь опыт мировой цивилизации. В отличие от тебя я кое-где побывал и знаю реальное положение дел… Ну, хорошо, не будем брать Америку, подозреваю, она у тебя не в почете. Но вот недавно я имел счастье посетить нейтральную Швецию, присутствовал на одном приеме. Знаешь, какие беседы они ведут после пары рюмок? До сих пор с раздражением вспоминают, как Петр Первый побил их под Полтавой! Представляешь! После Полтавской битвы у них ничего значительного не произошло! Вот истинная цивилизация! Сколько поколений сменилось. Они жили, рожали детей, работали, любили, умирали, строили города, и изобретали. Но практически их последний исторический стресс – Полтава. Почти три века назад! Разве не прекрасно?! Три века – как один год! Когда у нас один год – как три века… Какая – в таком случае – страна более богатая и развитая?

– Наша, конечно, – уверенно заключил я. – Конечно, наша. Думаю, что тебе хватит пальцев двух рук, чтобы пересчитать всех их великих и известных всему миру людей… Но, впрочем, это бессмысленный спор. У нас с тобой разные и истории, и культуры, впрочем, как правильно заметил один мой товарищ, и разные Родины. Хотя подозреваю, ты вообще живешь без таковой. Вот поэтому ты сматываешься отсюда, а я остаюсь. Лешик Кумов все-таки прав – корабль перестает тонуть только в одном случае.

И я решительным шагом направился к выходу. И на пороге столкнулся с Майей. Она даже вскрикнула от неожиданности.

– Ты, – пролепетала она. – Ты…

Она стояла передо мной, такая растерянная и беспомощная, полностью принадлежавшая мне, что все сомнения вдребезги разбились прямо на пороге. Едва она появилась. Котик, которого она держала за руку вырвался и, не поздоровавшись, выбежал на улицу. Похоже, он на меня очень разозлился. Впрочем, было за что. Павел тут же отвел меня в сторону.

– Кирилл, и все же подумай. С тонущего корабля не всегда бегут из-за трусости. Иногда и за помощью… Подумай. Ты ничего не сможешь ей дать. Я тоже ничего не смог ей дать. Но в отличие от тебя я могу ей помочь. Что гораздо важнее.

Сказал и ушел в другую комнату. Но я не придал никакого значения его словам. В этот миг мне хотелось лишь одного. Схватить Майю в охапку и унести прочь из этого дома, где она никогда не была счастливой. И не могла быть. Мне казалось, что счастье мог дать ей только я. И я уже придумывал красивые фразы и веские доводы, чтобы убедить ее остаться со мной. Но ничего путного, как часто бывает в решающие моменты, придумать не мог.

А Майя неожиданно просто сказала.

– Как ты решишь – так и будет.

Как я решу… Действительно, как все просто. Тем более я давно все решил. Но только после этих обычных слов я вдруг ясно осознал, какая ответственность взваливается на мои плечи. А я давно уже не решал за других и, наверное, разучился это делать. Мое одиночество приучило отвечать лишь за себя. Поэтому, глядя в раскосые глаза Майи, в которых застыл и вопрос, и просьба о помощи, я вдруг наконец-то отчетливо понял последние слова Павла… За нас уже давно все решила судьба.

– Ты должна уехать, Майя. И как бы мне не было больно… Ты должна уехать, девочка моя, – твердо сказал я. – Это единственно правильное решение. Выбора нет.

Она вздрогнула и слегка от меня отшатнулась.

– Единственное, – прошептала она. – Решение не бывает единственным. Только – окончательным. Как диагноз.

– Иногда бывает. И ты сама знаешь. К тому же… Когда все наладится, ты всегда можешь вернуться.

– Зачем ты врешь?! Зачем?! Ты же знаешь, я никогда не вернусь!

Я крепко прижал ее к своей груди. Я это знал, но что еще мог сказать.

– Только там… Поверь мне, только там тебе смогут помочь.

– О Боже! Откуда тебе знать?! Это никому не дано знать! И почему ты решил, что помощь – обязательно в медикаментах и капельницах?!

К сожалению, я не мог предложить ей и этого. Я ей вообще ничего не мог предложить. Кроме любви.

– Уходи, Кирилл, я все поняла. Ты просто меня не любишь.

– Я не знаю… Пусть будет так.

Я слишком сильно ее любил и понимал, что такое расставание лучше всего. Так легче пережить утрату и боль. Я не хотел оставлять ей шанса, как когда-то мне его оставила моя бывшая жена Лерка. И хотя мне было тошно от своего благородства, я решительным шагом направился к выходу, ни разу не обернувшись. И осторожно прикрыл за собой дверь. Оставив Майю в холодном и равнодушном мире, который мог дать ей все. Может быть, даже саму жизнь. Кроме самого простого – любви.

Во дворе я заметил Котика. Он кормил своего нахального пса.

– Котик, – я осторожно позвал мальчика.

Сталлоне грозно зарычал, но вновь вцепился клыками в кость, которая была для него все же реальнее меня.

– Котик!

Мальчик исподлобья взглянул на меня и вновь сделал вид, что занят этим чудовищем.

– Пожалуйста, подойди на минутку.

Он нехотя поднялся с коленок и, опустив голову, приблизился ко мне. Я понятия не имел, что ему сказать и как оправдаться, если кругом был виноват сам.

– Котик, послушай меня. Все не так, как ты думаешь. И вообще… Черт побери, все так сложно. Я сам ни черта не понимаю и мне самому ужасно плохо. Поверь, Котик.

– Я знаю, – мальчик по-прежнему смотрел вниз.

– Но… Пожалуйста, поверь, я не такой уж и плохой парень.

– Я знаю.

– А больше ничего знать и не надо. В жизни все и так путано – перепутано. И ошибки мы совершаем гораздо чаще, чем подвиги. Но иногда эти ошибки – от сердца. Что, может, их частично и оправдывает. Я лишь хочу, чтобы ты на меня не держал зла. Ну, если только чуть-чуть.

Котик наконец поднял голову. Его взгляд был совсем взрослым и очень-очень грустным.

– Я хочу только одного. Чтобы мама всегда была со мной. Хотя нет, – он помотал головой. – Со мной или без меня, но главное – чтобы была.

– Она всегда будет. Я точно знаю. Потому что мамы никогда и никуда не уходят, пока есть мы. И ты в это верь. И я в это верю… Ну, держись, дружище. Там, за океаном, помни, что у тебя есть дом. И он лучше всех остальных на земле.

Я протянул руку мальчику. Он крепко пожал ее в ответ.

На станции я неожиданно встретил аптекаршу. Которая когда-то первой радостно сообщила мне о болезни Майи. Она была разодета в песцовую шубу, хотя морозами и не пахло. Видно, недавно ее прикупила и искренне жалела, что зима никак не наступит. Неужели, аптекарши так солидно зарабатывают? Или богатенькие владельцы коттеджей здесь частенько болеют?.. Вещи смазливой куколки грузил в машину какой-то лохматый парень.

– И куда вы так поспешно бежите, милая? – поинтересовался я.

Она непонимающе скользнула по мне взглядом, сразу и не узнав. Ее напыщенное личико исказила презрительная ухмылка.

– Подальше от мерзкой зимы.

– А что, на пляже в нынешнем сезоне модны песцовые шубки?

Она не поняла.

– А еще я бегу подальше от таких типов, как ты.

– И чем я вас не устраиваю?

– Мне Павлик сказал, что ты не тот, за кого себя выдаешь.

– Конечно, не тот, я гораздо лучше. К тому же – шпион. А что, с Павликом у вас часто случаются такие доверительные беседы?

– Надеюсь, скоро они будут гораздо чаще, – радостно пискнула она. – Но только не здесь. Здесь климат не располагает.

– Верно. Кстати, самое эффективное средство против тараканов – мороз.

Она непонимающе захлопала приклеенными ресничками. А я вскочил в электричку, помахав на прощанье рукой. Пожалуй, если такими темпами они будут бежать, кораблю остается все больше и больше шансов выплыть.

Домой я вернулся раздавленным и опустошенным. Так и не успев привыкнуть к мысли, что не один. Оставалось либо утопиться, либо утопить свое безграничное отчаяние в вине. Но ни один из этих вариантов мне реализовать не пришлось. Уже у подъезда я услышал как меня протяжно зовут. Я поднял голову и увидел, что кто-то машет мне из окна квартиры покойной Анны Гавриловны. В одном я был уверен – это не она.

– Кира! Пожалуйста! Ну, на минутку поднимись ко мне!

Это был хриплый голос Сандры. И я решил до конца испоганить себе настроение. Это был хоть какой выход отчаянию. Куда лучше возвращению в пустой дом, где никого не было и где могла бы быть Майя.

Дверь у Сандры была приоткрыта. И я вошел без звонка. Она сидела посреди комнаты на каком-то старом перевернутом тазу и курила. В комнате сильно пахло спиртным. Сандра была вся в черном, с вспухшими от слез глазами. Возле нее стояла початая бутылка виски и пепельница, переполненная окурками.

– А, ты, – прохрипела она. – Хочешь?

Она кивнула на виски.

– Благодарю, но твою маму мы уже помянули.

– Ясно, брезгуешь. И осуждаешь.

– Я не господь Бог, чтобы судить.

Она махнула своей большой мускулистой рукой.

– Да где он, твой господь Бог?! И как к нему попасть на прием?

Хотя я подумал, что все равно она стоит где-то в хвосте этой очереди, но оставил замечание при себе. Ей и впрямь было плохо. Я придвинул стул к ее тазу. И теперь, несмотря на полумрак, смог ее повнимательнее разглядеть. От прежней цветущей и румяной Сандры мало что осталось. Передо мной сидела стареющая женщина с мужеподобной внешностью. Выцветшая, опухшая, облезлая. И я почему-то засомневался, что такое превращение из-за смерти матери.

– Тебя что, повар бросил? – попытался я нащупать основную причину ее трагедии.

– Все меня бросили, – шмыгнула длинным носом Сандра. – И мать, и повар, и господь Бог. Как видишь – совершенно одна.

Сейчас она напоминала известную сказочную старуху у разбитого корыта.

– И куда он сбежал? – ради приличия спросил я, подозревая, что они все бегут в одном направлении – за океан. Эта земля уже с момента ее открытия собирала всякую шваль.

Сандра закатила глаза и подняла палец вверх.

– Туда.

Я посмотрел на потолок. Так океана не было видно, только большие трещины.

– Не понял.

– А чего тут понимать. На тот свет и сбежал, оставив меня ни с чем, сволочь.

Такого поворота я никак не ожидал. Что ж. Они гибнут за металл. А жены потом обзывают их сволочами. Вполне логично. Вполне предсказуемый итог жизни.

– Кокнули… Кокнули кока, – истерично взвизгнула Сандра. – И полнейшая конфискация. Этот идиот даже не успел все оформить на меня.

Да, повару, похоже, икается на том свете.

– Что же случилось? – из вежливости спросил я.

– Обычная дележка – и все! Места им мало в одном дворце, вот они друг друга и мочат. Может, когда и перегрызут друг другу свои луженные глотки. Мне не жалко.

– С каких же это пор?

– С тех самых. Когда голышом вернулась в свой родной дом. А мама меня не встретила. И никто никогда меня уже не встретит. И не пожалеет…

Сандра неожиданно зарыдала. Громко и страшно. Нет, я оказался не прав. Все же она плакала по матери. По деньгам и поварам так не плачут. Ошибся на сей раз и Поликарпыч. Не все очки в их пользу. Хотя… Какая разница, если деньги от одного мордоворота перешли к другому… Тем не менее я не знал, как успокоить Сандру. Хотя, возможно, и не хотел. Я считал, что таким, как она, слезы только на пользу. Возможно, со слезами вытечет вся гниль, накопившаяся в ее душе.

Сандра прекратила рыдать так же внезапно, как и начала. И подняла отекшее лицо.

– Что ты теперь будешь делать, Санька? – спросил я, внезапно назвав ее по имени.

Она налила себе полный бокал виски и залпом выпила.

– Что? Может, выживать, а может, доживать.

– Есть еще третий выход – жить.

– Жить! – взвыла она и со всей силы хлопнула своими здоровенными кулаками по коленям. – Да не умею я вот так просто жить! Когда из грязи в князи, то воспринимается просто и легко. Но, как пережить, когда наоборот?

Ну, в князьях ты, допустим, никогда не ходила, подумал я, поэтому переживешь.

– На счет грязи – ты сама должны решать. Как правило, грязь, она с этими новоиспеченными князьками и заводится. А здесь, – я оглядел комнату Анны Гавриловны. Типичная квартира, добротная мебель из красного дерева, приобретенная еще в советские времена, строгость и аккуратность. – А здесь, Санька, очень даже чисто. Твоя мама никогда не жила в грязи. А отец с грязью всю жизнь боролся, за что и сложил голову. Так что – тебе выбирать.

Я вдруг вспомнил, как перед смертью Анна Гавриловна просила не обижаться на Саньку. Но что еще я мог для нее сделать?

– В общем, Санька, – я встал, приблизился к огромному фотопортрету на стене, заключенному в простенькую позолоченную рамку. – В общем, Санька, если что – обращайся за помощью.

С фотографии на меня смотрели ее родители, совсем еще молодые. Их лица сияли улыбками, а глаза полны надежд. Которым так и не суждено сбыться. Разве что наполовину.

Санька встала и, слегка шатаясь, тоже подошла к портрету.

– Если бы только мама была жива, – просипела она.

А я подумал, что она была жива еще совсем недавно. И была никому не нужна.

– Как ты думаешь, Кира, они меня простят?

С фотографии с любовью и нежностью смотрели на Саньку красивые и честные лица ее родителей.

– Они тебя давно, давно уже простили. Поверь, я знаю.

Санька всхлипнула и уткнулась в мой свитер. Я осторожно довел ее до дивана и уложил. Она почти сразу уснула. Она пока нашла легкий способ заглушить свою боль. Но всего на пару часов.

Я взял бутылку и вылил в раковину остатки виски. Еще раз взглянул на фотографию и вышел. На душе стало еще хуже. Я вдруг отчетливо понял, насколько все-таки человек одинок. Он не один только, когда рядом родители. А потом – полное, затяжное одиночество. Уже до конца…

Затем я долго стоял на балконе. Было очень холодно. Неспешно подступала зима. Она находилась еще только в пути, но ее свежее дыхание, холод ее легких прикосновений уже чувствовался во всем. Я курил и вглядывался в молчаливый хаос замерзающих звезд. Одна звездочка выбилась из толпы себе подобных и, суетливо заморгав, поплыла по черному небосклону. Приглядевшись, я понял, что это всего лишь самолет. И я подумал, что возможно на нем уплывала куда-то в темную даль моя Майя. И скоро нас уже ничего не будет связывать. Разве что вечерами мы станем любоваться одними и теми же звездами, да и то – в различной конфигурации. Хотя по утрам нам в окно будет стучать одно и тоже солнце. Что уже немало. В сущности, как мал мир. Если на разных его концах мы способны наблюдать одно и тоже. И мои сомнения, горечь утраты стали неожиданно рассасываться. Я вдруг отчетливо осознал, что не так уже важны огромные расстояния, разделяющие нас. Что вот я остался здесь, а она – там, одиноким ночным огоньком мигает на небе. Разве это настолько важно, если солнце – одно. И звезды, и небо. Значит – и любовь одна. И мы ее так же одинаково будем чувствовать. И одинаково помнить. И кто сказал, что она разлучила нас навечно? И кто сказал, что она нас вновь когда-нибудь не соединит? Когда-нибудь… Кто сказал, если мир – вечен? Где единственное, что не удается уничтожить – вечность…

Дни потекли своим чередом. Иногда я задумывался насколько изменчивы и непредсказуемы чувства. Уход Лерки я переживал гораздо болезненнее, хотя по-настоящему никогда ее не любил. Уход Майи я пережил почти легко, хотя любил ее больше всего на свете. Как ни странно, но почему-то всегда трагичнее воспринимаются реальные потери, нежели мечты и миражи.

Майя для меня так и осталась неосуществленной мечтой, неясным миражом, встретившейся однажды в пустыне неустроенных, одиноких душ. Майя была из другого времени. Ее прошлое проходило без меня. В настоящем ее со мной не было. А в будущем быть не могло. Она существовала в промежутках между прошлым, настоящим и будущим. В том отрезке времени, название которому еще не придумано. И поэтому она не могла быть со мной…

Возможно, все этим я только утешал себя. Я вновь стал работать в клинике, а по вечерам писать музыку. И жизнь вошла в привычную колею. Чему я уже не противился.

За время моего отсутствия больница существенно изменилась. И не только внешне. Она стала и респектабельнее, и богаче, и – соответственно – технически более оснащенной. Похоже, сегодня в услугах психотерапевтов нуждалось столько людей, что врачи не бедствовали. В сумасшедшей, изматывающей жизни наиболее необходимыми оказались неврологические клиники, наверное, еще старающиеся спасти хотя бы кого-то из окончательно спятившего человечества. Впрочем, я не мог не заметить и резких изменений в составе пациентов. Люди, пережившие настоящее горе, все реже обращались за помощью, предпочитая бороться с ним в одиночку. Поскольку уже смирились с бедой, наступающей ежедневно по всем фронтам. Мало-мальские радости стали редкостью. Неудачи – нормой. И трагедии превращались в неприятности. Но насколько резко сокращалось количество рядовых (необеспеченных) больных, настолько же стремительно росло число «богатеньких буратин». Вернее, их жен и подружек. Что, однако, я и пытался использовать, положив такую закономерность в основу своей новой старой врачебной деятельности. Ведь наши психотерапевтические услуги были в основном платными, когда за счет обладателей толстых кошельков особо нуждающиеся лечились бесплатно…

И сегодня, как обычно, я сидел в своем кабинете в белом накрахмаленном халате, постоянно повторяя монотонным голосом: «Следующий…» И, едва заметив на пороге расфуфыренную дамочку, тут же принимал участливое выражение лица.

Как правило, все они были похожи как две капли воды. Большеглазые, курносые, с пухлым чувственным ротиком и длинными ногами. И истории их болезней тоже мало чем отличались друг от друга. Мужья, занятые бизнесом, уделяли им все меньше и меньше внимания, и бедняжки мучились из-за одиночества и депрессий, плавно переходящих в нервные срывы. Одни становились алкоголичками или наркоманками. Другие впадали во все тяжкие. А иные даже заболевали клиптоманией, воруя в супермакертах всякую мелочь… В общем – несчастные особы, которых мне, почему-то, было абсолютно не жалко. Поначалу я просил показать фотографии их благоверных. И, разглядывая очередного расплывшегося мордоворота с животом, как арбуз, иногда не выдерживал и говорил:

– Девушка, да пошлите вы его к черту! Вы только взгляните на своего супруга! Да к такому, поди, и прикоснуться противно! Представляю, чем вы жертвуете. Идите учиться, вы еще так молоды. И еще найдете себе хорошенького и умненького студента… Так что подумайте – пока не поздно.

Правда, после подобных агиток на меня пошли жалобы от клиенток, и я быстро прекратил это гиблое дело. Воспитывать было некого. На этих девиц реально могло воздействовать только падение башкой вниз, как у Сандры. Несмотря на все депрессии, они крепко цеплялись за своих уродцев, которые были способны лишь затыкать женам их кукольные рты шмотками, а по вечерам удовлетворяться с проститутками. Впрочем, вся их жизнь и была проституцией. В основном – нелегальной… А я обязан был внимательно выслушивать этих идиоток, которые, собственно, никогда и не жили по-настоящему. Именно они и составляют то удобрение для истории, в итоге решил я. Но удобрение самого низкого качества и для самой плохой истории. И меньше всего я желал подобной истории своей стране.

Я давно заметил, что люди с нечистой совестью обожают тратить деньги на лечение, даже если совершенно здоровы. Хотя совесть следовало бы лечить совсем другими методами. В связи с этим свою задачу я определил четко: на приеме как можно больше денег вытянуть из этих неврастеничек. И поэтому, тщательно их осматривая, я озабоченно щелкал языком.

– Ой, ой, ой… Вы нуждаетесь в самом пристальном внимании. Ваши дела совсем плохи. Вот уже зрачки желтеют, первый признак психического заболевания…

Почему-то именно эти желтые зрачки убийственно действовали на них. И они тут же лезли в сумочку за кошельком.

Однажды, едва уложив очередную пациентку на больничную койку, в дверном проеме я заметил скрестившую руки на груди Зиночку. В воздухе запахло жареным.

– Ну, Кирилл Степанович, уложили еще одну здоровую кобылку? – усмехаясь спросила она.

Над моим благим врачебным начинанием, похоже, нависал очень большой вопрос.

– Не понял, а кто сказал, что она здорова? И в конце концов, ее право…

– Конечно, ее. Только не за такие деньги. Разве не так?

Зиночкины глазки пробуравили меня насквозь.

– На днях вы уложили и совершенно здорового старичка. Он прекрасно себя чувствует, разве что одет плоховато и немного исхудал. А так ничего. Ну, и еще когда смотрит новости, почему-то бьет себя по коленкам и часто дышит. И плюет на экран.

– Ну вот, а вы говорите – здоров, – не сдавался я.

– Так ведь новости можно и не смотреть. К тому же какой это показатель?! Моя соседка, когда ящик смотрит, то кричит всякими нехорошими словами так, что стены во всем доме дрожат. Но сюда ложиться не собирается.

– Хорошо, приведите ее ко мне, посмотрим, – я готов был на все, лишь бы притупить бдительность подозрительной медсестры.

– Все смеетесь? – Зиночка прищурила лисьи глазки. – А напрасно. Я ведь предупредить вас пришла.

Неужели решила шантажировать, чертовка?! Доказать, конечно, она ничего не могла, потому что неврозы вообще трудно доказуемы. Но вот на счет завышения платы за лечение…

– Именно, предупредить, Кирилл Степанович. Ведь если я разнюхала, то и другие смогут. И кто-нибудь запросто может на вас настучать.

– Вас, думаю, более, чем достаточно.

– Ну, вы напрасно. Мы хоть и не дружим, но здесь я вполне с вами солидарна. И, если честно, не ожидала, что вы такой… Думала – типичная продажная богема, артистишко. А тут… Рискуя должностью.

Я внимательно смотрел на Зиночку и не улавливал подвоха.

Впрочем, с этого дня я начал ждать неприятностей, которые не замедлили появиться. Правда, у Зиночки. Ее уличили – не больше и не меньше – в воровстве. Зиночка частенько вызывалась помогать раздатчице и носить передачи «несчастным» пациенткам от их заботливых толстопузых мужей. Частенько она собственной персоной встречала их и поясняла, что, к сожалению, время сейчас не приемное. Те в ответ лишь облегченно вздыхали, смущенно и торопливо, прятали заплывшие глазки и говорили, что они ужасно заняты важными делами. И вручали Зиночке «для передачи любимой» икорку, крабов, кальмаров, ананасики, трюфели и другую снедь. И, как оказалось, крабики и кальмарчики не доплывали до места назначения. И, как обычно и бывает, в конце концов Зиночку застукали. Узнав это, я внезапно понял: вот оно! Медсестра решила подстраховаться. И рассчитывала в случае чего на мою помощь.

Нам всегда нравится плохо думать о людях, особенно когда они нам не нравятся. В этом я в очередной раз убедился, заглянув в палату к своим несчастным старушкам. Которые сразу же наперебой стали восхищаться нашей клиникой.