Солдаты последней войны Сазанович Елена

– Да я отродясь такого не ела! – чуть ли не со слезами с глазах причитала одна бабушка, показывая мне баночку с дальневосточными крабами.

Ее подружка, еще не старая, но совсем больная женщина, которая увядала на глазах и кому я решил скрасить последние дни за счет толстосумов, ее поддержала.

– Хоть в конце жизни узнала, что такое это… авокадо… Хотя, если честно, разве можно сравнить ее с нашей клубникой? Ягодку скушаешь – сок так и брызжет. А на душе – сладость и радость. Помню в детстве, мама самую лучшую в деревне клубнику выращивала… Ну, да ладно… Человек, поди, должен испробовать все.

И она зашуршала оберткой «Марса». Дала откусить от батончика всем по очереди и потом протянула мне.

– Угощайтесь, доктор. Хотя, разве сравнится с этим наша старая «Аленка»? Хотя клиника у вас и впрямь хорошая. Но зачем вы тратитесь на эту заморские яства? Тем более, разве они нам чего хорошего предложат? Наверняка, двадцатилетней давности.

Сраженный наповал, я выскочил из палаты. Ай да Зиночка! Выходит не себе она брала эти передачи, а относила тем, к кому никто никогда не приходит навещать. И кто бы мог подумать! Странное все-таки существо – человек.

И я, выплюнув остатки завязшего в зубах вроде бы шоколадного батончика в урну, прямиком направился к главному.

– М-да, – Щербенин почесал свой бычий затылок. – Кто бы мог подумать. Ты – единственный, кто встал на ее защиту, хотя именно ты был ее единственным врагом номер один.

– Да при чем тут враг или друг, – кипятился я. – У нее – смягчающие обстоятельства. Ведь не для себя же она таскала эти деликатесы.

– Тоже мне, Робин Гуд в юбке, – Щербенин барабанил пальцами по столу. – Но и ты меня пойми, Кира. Для себя – не для себя, но факт воровства присутствует. Что, кстати, больно бьет по престижу нашей клиники. Так что… Понимаю, но ни чем помочь не могу. Я и так еле отговорил этого жирного индюка писать заявление в милицию. Слушай, это он на крабах так разжирел?

– На «Марсе», Колька, на «Марсе».

– Да, сегодня они все, похоже, на Марсе живут, – не понял меня Колька. Импортным шоколадом он, как я понял, не увлекался.

Я не осуждал товарища. Увольнение Зиночки было неизбежностью. Единственное, что я мог сделать, так это уговорить Щербенина, чтобы она написала заявление об уходе по собственному желанию.

– В конце концов, может оно и к лучшему, – успокаивал сам себя Колька. – Вредная она бабенка.

– Да ладно тебе! – махнул я рукой. – Зато я знаю немало святош, которые спокойно проходят мимо погибающего от голода человека. Зиночка бы не прошла, несмотря на свой далеко не идеальный характер.

После этого случая я решил действовать более тонко, стараясь не нахальничать. В конце концов пора привыкнуть, что законы давно не в нашу пользу, когда власти уже давно наплевать – на какие деньги и по какой статье «приватизируются» целые клиники, заводы, фабрики…

А Зиночка осталась без работы. И только после я узнал, что она вовсе не старая дева, как все считали, а мать-одиночка, воспитывающая двенадцатилетнего сына.

Через несколько дней я встретил ее у дверей клиники. Она стояла, некрасивая, слегка сгорбленная, в стареньком драповом пальтишке с выцветшим лисьим воротничком. И задрав голову смотрела на больничные окна. Словно хотела запомнить их навсегда.

– Сколько вы здесь проработали, Зинаида? – остановился я возле нее.

– Да в этом году – двадцать стукнет. Стукнуло бы… Юбилей. Сразу после медучилища направили сюда.

– Да, да, конечно. Мы помним, – промямлил я, ежась от холода.

Зиночка сузила лисьи глазки и недоверчиво усмехнулась.

– Да, Зина, – поспешно сказал я. – Вы… Если что… В общем, у меня много друзей-однокурсников. Я попробую что-нибудь для вас найти. Да и Щербенин не последний человек…. И за вас беспокоится.

Зиночка уткнулась острым носиком в облезлый воротник.

– Да не нужно. Я – живучая. Не пропаду. Да и Ульяновна, которую я снабжала икоркой, обещала подсобить. Она сторож на чулочной фабрике. А там как раз в здравпункте не хватает медсестры. Туда и подамся. Зарплата, правда, не ахти какая, да чего уж. Вам худо придется, если что, а мы везде пригодимся. Так что не беспокойтесь.

– Зинаида, – к горлу подкатил комок и я прикоснулся к ее сухонькой руке. – Вы, если что… Ну, если что не так… Ну, простите уж, дурака…

– Да и я, поди, не сахар, – от смущения она наклонилась и взяла горсть рыхлого снега. – А вы идите, Кирилл Степанович. Холодно, не лето уже. Да, поди, и не осень.

Только сейчас я понял, что выпал первый снег. Хотя до календарной зимы еще оставалось пару недель.

– Ну, бывайте, Кирилл Степанович.

Зиночка резко повернулась и быстрыми маленькими шажками, так же сгорбившись, поспешно пошла от больницы. Которой она отдала двадцать лет жизни. А я вдруг подумал, сколько же долгих лет мы с ней постоянно враждовали. И лишь один день были в мире. В день нашего прощания. И прощения.

– Зиночка! – громко закричал я ей вслед. – Я совсем забыл! Щербенин же готовит ваш юбилей! Правда!

Но это было неправдой. Но что еще хорошего я мог сказать ей на прощанье.

Зиночка обернулась и махнула рукой. То ли в знак благодарности, то ли – недоверия. И поспешно скрылась за больничными воротами. А я подумал, что зима пришла довольно быстро. И как всегда – не вовремя.

Со своими товарищами я виделся редко. Не только потому, что был занят. И не только потому, что наступили холода и все реже выдавался повод поболтаться во дворе. Просто у каждого из нас по-своему налаживалась жизнь.

Петька по-прежнему меня избегал. Хотя шестисотый «мерс» все реже припарковывался у нашего подъезда. Разве что на минутку, чтобы выхватить Петуха из подъезда и, заключив в свои стальные объятия, увезти в другой, противоположный мир. Пару раз я пытался заговорить с ним, но он только отмахивался и прятал глаза. А один раз я не выдержал и, заметив машину у дома, явился непрошеным гостем к Рябову.

Петька, изрядно выпивший, развалившись сидел на диване, в расстегнутой шелковой сорочке. Эта цветастая рубаха ему шла, как ослу пианино, но он, похоже, этого не замечал. Он уверенно держал в объятиях свою теледиву, раскрасневшуюся то ли от счастья, то ли от коньяка. Ее носик был еще более вздернут и покрыт капельками пота. Я брезгливо поморщился. Сладкий аромат пирожных перемешивался с запахом копченой рыбы, сигарет и спирта.

– И никто меня не приглашает к столу, – не выдержал я.

Алевтина сморщила влажный носик и повернулась ко мне спиной, дыхнув сигаретным дымом в лицо смеющемуся Петуху. Тот развел руками.

– Боюсь что никто и не пригласит.

– И что вы, если не секрет, празднуете?

– У нас будни – праздники, – прохрипела подруга Рябова. – Жизнь удалась! Это разве не повод?

– И с каких пор, Петька, у тебя удалась жизнь?

– С тех самых, – прокукарекала Алевтина, – как он обрел по-настоящему близких себе по духу друзей.

За моего друга отвечали, за него думали и решали с кем водить дружбу. Мне здесь больше нечего было делать. Я и так напоминал сам себе надоедливую соседку-сплетницу, сующий нос в чужую замочную скважину.

– Знаешь, Петька, я всегда думал, что ты стоишь дороже, – на последок потрепал я бывшего дружка по соломенным белокурым волосам.

И заметил, как он сжал кулаки. Было бы здорово, если бы Петух бросился на меня. Но он лишь опустил голову. Я быстро направился к двери. И услышал пискливый голосок мегеры, стреляющий в мою спину трусливой мелкой дробью.

– Слава Богу, что ты окончательно развязался с этими плебеями. Сплошное хамство и бескультурье!

Петька опять ничего не сказал. В очередной раз молчаливо предав самого близкого друга.

Господи, что с нами происходит, думал я. Зиночка, мой давний враг в один миг оказалась роднее и ближе, чем мой старинный товарищ, проверенный во многих испытаниях… И вдруг словил себя на более страшной мысли – я ничему не удивляюсь. И почти не переживаю. Я, оказывается, уже давно подсознательно готов к любому предательству. И не только друга. В нашу жизнь постепенно и незаметно вкрался неизлечимый вирус, превращая ее когда-то цветущую и многообещающую, в сплошной сгусток лжи и измен. Мы вообще утратили даже саму способность удивляться. Разве что – добрым новостям. Остальное для нас превратилось в повседневность. В норму. Как и предательство. Мы давно уже смотрели в мир, как в калейдоскоп мгновенно сменяющихся цветов и фрагментов. Как на немое кино с ускоренными кадрами. И уже не было ни сил, ни времени, ни желания обдумывать каждый кадр и тем более – переживать. Потому что тут же на смену ему приходит следующий.

Мои мысли сбивались в какой-то путанный клубок. Где-то в глубине его остался и мой друг Петька. И разобраться в такой путанице у меня не было ни возможности, ни желания. Петька уже был где-то очень далеко…

С Шурочкой мы виделись чаще. Шурочка оставался Шурочкой. Правда, первый порыв его влюбленности, его новые надежды на будущее, его проснувшаяся вера в счастье, все это заметно поутихло. Он все чаще выглядел растерянным и грустным, все так же по старой привычке постоянно протирая старенькие очки. Он всегда тщательно чистил линзы, когда хотел сказать что-то важное.

– Что-то не так с Катей? – спросил я его однажды при встрече.

– Что, что ты говоришь? – он растерянно заморгал в ответ, пытаясь оттянуть время. – Ах, Катя… Катенька… Да нет… В общем, как раз все наоборот. Слишком уж все хорошо.

– Тогда чего ты беспокоишься? – я начинал злиться.

– Ну, понимаешь, Кира… Я все время… Каждую секунду сравниваю ее с Галкой. И никак не могу избавиться от этого.

– И сравнение как я понимаю, не в пользу Катьки?

– Да нет, – вздыхает Шурочка. – Как раз наоборот. В общем… Ну, она – копия Галки. И я уже ничего не понимаю.

– Так радуйся, торжествуй, празднуй, старый хрыч! Тебе Боженька послал такой подарок, хотя ты его и не заслуживаешь!

– Оно, конечно, так… Но ведь разумом я понимаю, что это не Галка. И в общем… Так и не могу разобраться, кого люблю. Мне кажется, что единственная женщина, кого я буду любить всегда – моя жена. А Катя… Просто ее повторение… Нечестно все это.

– Тебя, Шура, никто не принуждает отказываться от Галки. Но пойми… Ты не можешь жить только прошлым. А настоящее улыбнулось тебе. И ты будешь последним идиотом, если от него откажешься. Тебе нужно жениться. Вот и все дела.

– Ты так думаешь? – Шурочка часто заморгал близорукими глазами. – Не знаю… Будет ли со мной счастлива Катя…

Шурочка в очередной раз уходил от меня печальный и удрученный. А я думал, что мы разучились быть счастливыми. Разучились даже самому простому – любви. И сколько должно пройти времени, сколько должно еще отгреметь войн, пролиться слез, погибнуть наших товарищей, чтобы мы вновь постепенно научились обычному человеческому счастью.

Вслед за Шурочкой как правило ко мне за поддержкой прибегала Катя. И я уже должен был убеждать ее. Что-что, а роль утешителя за эти годы я усвоил хорошо. Слишком много было вокруг нуждающихся в утешении.

– Он не перестает меня сравнивать со своей женой, – жаловалась Катенька.

А я смотрел на нее и все больше убеждался в Шуркиной правоте. Она со страшной силой была похожа на Галку.

– Ничего, Катюша, все временно. К тому же не так плохо. Галка была прекрасным человеком. И ты тоже очень хороший человечек, поверь.

– Я только хочу, чтобы меня по-настоящему любили, – вздыхала она.

А я думал, кто знает, что такое настоящая любовь? Может быть, она такая и есть? Когда любишь одного-единственного человека всю жизнь, а в других ищешь лишь его повторение. Не больше и не меньше. Шурочка – безнадежный однолюб. Но, возможно, все мы в какой-то степени однолюбы. По сути, мы всю жизнь все ищем одну женщину, одну работу и один дом.

– Шурочка тебя очень любит, – как мог успокаивал я Катю.

– Он что-нибудь тебе говорил? – она по-детски широко распахивала глаза.

– Он все время говорит о тебе, Катя.

– Или о Галке?

– Вам нужно пожениться, – подводил я черту под разговором. Будто женитьба решала все проблемы. Но что еще можно было предложить?

– Пожениться… Он мне этого не предлагал. По-моему, он до сих пор считает себя женатым.

– Катюша… Поверь, Шурочка очень застенчив и очень раним. А еще он очень преданный человек. Если ты сумеешь пережить с ним первые трудности, то на всю жизнь обретешь верного и преданного друга. На всю жизнь…

Катя успокаивалась и уходила. А потом все начиналось сначала. И я думал, насколько человек небрежен к своей жизни, если не способен ценить в ней маленькие радости. Лишь большое горе.

Этим вечером я как всегда неспешно шел домой. Столица кипела вечерней жизнью. Широкополые шляпы, импортные костюмы, белые отутюженные воротнички и блестящие туфли выходили из шикарных авто, небрежно хлопая дверью перед носом у спешащего с работы народа. Они гордо шествовали мимо протянутых морщинистых рук, просящих милостыню. Возможно, это были руки, когда-то державшие воевавшие с фашизмом. Возможно, перевязывающие раны солдатам. Возможно, рывшие окопы вокруг блокадного Ленинграда. Возможно, поднимавшие целину и возводящие города. Руки, державшие Красное знамя на Параде Победы в ужасно далеком 45-ом… Сегодня они просили милостыню. У тех, кто шумно праздновал свою личную победу в позолоченных ресторанах. Разливая по бокалам коллекционные французские вина и размазывая черную игру по омарам.

Поскольку дома меня никто не ждал, я решил заглянуть в пивной ларек, где торговал несостоявшийся космонавт Юрка Гагарин.

– Давненько ты не заглядывал, – он крепко пожал мою руку.

Юрка заметно осунулся и похудел. Его руки слегка дрожали, когда он – по установившейся уже традиции – открывал бутылку «Студенческого». Неужели он запил? Этого еще не хватало.

– Как ты? – просто спросил я, сделав большой глоток.

Он так же просто ответил.

– Мать померла.

Я хорошо знал, что бывает, когда уходят родители. Когда так буднично, полушепотом говорят: померла… Значит боль везде. Значит боль победила разум, парализовала чувства. И человеку еще предстоит долгая и изнурительная борьба с этой всепоглощающей болью.

Юрка вытер рукавом свитера мокрые губы.

– Вот и все. Один-одинешенек. На всем белом свете.

– Она болела? – я попытался вернуть его к каким-то реальным вещам.

– Да… Болела. Да померла не от болезни. Сердце не выдержало, когда библиотеку, в которой она проработала более четверти века отдали под казино. Вышла со всеми сотрудниками, одни бабы, встали у двери, чтобы не пустить этих бандитов. Простояли на морозе часа четыре, все разбирались. А потом эти мрази еще спецназовцев пригнали. В масках, с автоматами и дубинками. Это против старушек-то… У библиотеки она и упала. В больницу везли – еще жива была. А там… То ли нужного лекарства не оказалось, то ли нужных врачей. Добили они ее, в общем… Знаешь, я понял, неугодных проще всего добивать в больницах. Даже ничего особенного и не нужно делать. Просто, чтобы ничего не делать… Кира, не попадай никогда в больницу. Как друг тебе говорю. В родных стенах гораздо больше шансов выжить.

Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он произносил слова отчетливо, спокойно и тихо. Словно это и не его горе. Словно он бесчувственным журналюгой вещал с телеэкрана еще об одной трагедии нашего бытия. Его выдавали только глаза. Огромные, синие, они светились в темноте такой злобой и ненавистью, что я невольно вздрогнул.

– Как ты теперь, Юрка? – я положил руку на его широченное плечо.

– А ты думаешь, как? – он со всей силы сжал кулаки. – Космонавтом я не стал. Мать у меня сгноили. Я – всего лишь одинокий и опустившийся торгаш. Что мне – сидеть и ждать, когда прибьют и меня?! Ну уж нет! Такой радости я никому не доставлю! И не буду хныкать в ожидании очередной подачки. А значит и продаваться мне некому и незачем. Как я буду?.. Можешь не сомневаться – буду.

Я и не сомневался. И был за него спокоен. Уж он не пустит свою жизнь наперекосяк.

– Ну, бывай, Гагарин, – я уже собрался уходить, но он меня остановил, резко вскочив с места.

– Да, кстати, не хочешь себе взять?

Только сейчас я заметил маленький пушистый комочек, который Юрка поднял с пола. В мускулистых, сильных руках Гагарина лежал огненно-рыжий котенок.

– Сам пришел. Весь продрог от холода, но ни разу не пискнул. Он, похоже, немой. Жаль зверя. Я бы с удовольствием к себе взял, да у меня слишком нервная псина. Котов на дух не переносит. Может и слопать при случае. Ну, так как?

Я осторожно взял котенка. Теплый и мягкий, он с надеждой смотрел в мои глаза. И молчал.

– Возьму, конечно. Я ведь тоже – один. Как и он. Да, кстати, как его зовут? – я кивнул на котенка.

Юрка пожал плечами.

– Не успел придумать. А он ведь немой, сам не представился.

– Значит будет Шарик.

Впервые за вечер Юрка широко улыбнулся. Светлой и открытой гагаринской улыбкой.

– Шарик? Не собака ведь…

– А кто тебе сказал, что котов нельзя называть Шариками? Смотри, какой он кругленький. К тому же, не так давно познакомившись с одной мерзкой псиной по имени Сталлоне, я дал себе клятву назвать свою будущую собаку Шариком. С собакой у меня не получилось, а вот с котом…

– Все верно… Шарик… Классное имя. Пусть будет Шарик… Правда, это девочка…. Но в конце концов – есть же девочки Саши и Жени. Так?

Теперь улыбнулся я. Правда, такой улыбки, как у Гагарина у меня не получилось. На такое способен лишь тезка первого космонавта. Жаль только, что он так никогда и не повторит его подвиг.

Одной рукой я держал Шарика, а другой пытался безуспешно открыть дверь. Оказалось, что она не заперта. Вот ерунда, неужели я стал настолько рассеян, что уже забываю запирать собственную квартиру? Но едва переступив порог, я сразу же сообразил, что здесь кто-то есть.

В моем доме пахло мятой, апельсинами и зимним вечером. В моем доме была Майя. Я не включал свет и не видел ее. Но это я знал наверняка.

Привыкнув к темноте, я увидел, что она лежит на диване. Свернувшись в клубочек и подложив ладошки под голову. Она спала. Я не зажигал свет, словно боялся, что вместе со светом Майя исчезнет, испарится, вновь превратившись в мираж. Я боялся дышать, чтобы не разбудить ее, словно с ее пробуждением мои иллюзии вновь развеются. А она проснется и тихо скажет: «Ну, мне пора…» Я просто сел на краешек дивана, у ее ног. И смотрел на нее. На моих руках спал котенок. На моем диване спала Майя. И это казалось настолько неправдоподобным, что мне стало страшно.

Иногда фары проезжающих за окном автомобилей на мгновение освещали ее лицо. И все проиходящее становилось реальностью. Но затем комната снова погружалась в темноту.

Она проснулась внезапно. И мы долго смотрели друг на друга в темноте, не зная, что сказать.

– Ты больше не исчезнешь? – я прикоснулся к ее рыжим волосам, разбросанным по подушке, теплым ладоням, словно пытался убедиться, что она настоящая.

– Я больше никогда не исчезну.

Она приподнялась и со всей силы обняла меня за шею. И наткнулась на Шарика. Я включил свет.

– Какая прелесть! – улыбнулась Майя. – Как его зовут?

– Шарик. Правда, сразу предупреждаю, что это – кот, а не собака. И девочка, а не мальчик.

Майя взяла в руки рыжий комочек. Котенок благодарно лизнул ее ладони. Они сразу же понравились друг другу.

– Ну же, привет, Шарик! – Майя погладила его по взъерошенное шерстке.

– Он тебе не ответит. Он счастливее всех нас, потому что умеет молчать. А значит все невзгоды и несчастья умеет переживать молча.

– А радости?

– А от радости кричать и необязательно. Достаточно повилять хвостом.

– Кира, это же не собака.

– Здесь есть преимущество. Он никогда не превратится в Сталлоне!

– Бедный Сталлоне!

– Это еще почему?

– Представляешь, он в клочья разорвал дорогущую шубу одной нашей знакомой аптекарши, – торжественно выдала Майя, слегка покраснев. Неужели она догадывалась, что ее муж – большой любитель фармацевтов?

– Ну да?! – восхитился я. – И что эта несчастная?

– Она подняла такой визг, – Майя от души рассмеялась. И у меня закралось смутное предположение, не она ли подставила бедного Сталлоне? – Но дело не в аптекарше. С ней-то мы все уладили. Остальные соседи были крайне недовольны, что рядом проживает такая милая собачка. Можно подумать, их дворцы охраняют кудрявые пудели. В общем, чтобы собачку Сталлоне не сдали куда надо, мне пришлось увезти его к тетке, в деревню.

– В деревню?! К тетке?! Сталлоне?! – меня трясло от смеха. – Это после шикарной и беззаботной житухи! И как он, бедолага, выдержал такое захолустье?!

– Он выдержал, Кира! Более того, прекрасно себя чувствует! Как только я сюда прилетела – сразу к нему. Заметь – к нему, а не тебе. Ведь ты с ним не ладил. А мы были большими друзьями.

– Ну, и как там твой большой друг?

– Друг оказался большой свиньей. Ему так там понравилось, что он от меня прятался по углам. Боялся, что я его заберу назад. Представляешь, его теперь зовут Максимыч, по имени теткиного мужа. Поскольку кличку Сталлоне никто не выговаривал, так и называли – собака Максима. Потом и пошло – Максимыч да Максимыч. И эта свинья с удовольствием откликается на новое прозвище. Кроме того, он заделался знатным пастухом. Представляешь, пасет коров! А в одну корову Розу просто влюбился – ни на шаг от нее. В общем, бывший Сталлоне, а нынче Максимыч обожает деревню, питается кашей со шкварками, а про «Чаппи» и думать забыл. Стал мирным, со всеми подружился и никому не собирается рвать никаких шуб… Нет, все же он – предатель. Так от меня улепетывать!

– Что ж, не такой уж он плохой парень. Пожалуй, буду в ваших краях, загляну к нему. Может, мы еще и поладим. Да… Никто не знает, где ему лучше. Иногда в деревне жизнь кажется раем. Если бы мы не боялись почаще менять города, дома, работу. Может, хотя бы в конце жизни, все испробовав и оценив, обретали свой настоящий, дом, настоящего друга и настоящее счастье. Но мы продолжаем трусливо цепляться за то, что имеем. Хотя… Жизнь всего лишь одна. А на сегодня и одного достаточно. Было бы за что цепляться. Некоторые так всю жизнь и болтаются в невесомости.

– Я тоже об этом думала.

Майя приблизилась к окну. Там в невесомости кружили пушистые хлопья снега. И, не зная за что зацепиться, они падали, падали, падали на землю. И разбивались.

– Когда я лежала там… В шикарной больнице… Меня лечили самыми новейшими препаратами, кормили самой изысканной пищей. Мне вежливо улыбались и любезно отвечали на вопросы. И меня – ненавидели. Знаешь, как нас там ненавидят? Знаешь, как мерзко и противно, когда хорошее отношение – всего лишь хорошо оплаченная видимость? А эти тупые долларовые улыбки?.. В эти минуты я мечтала о любой захолустной больнице, ворчливой санитарке, шаркающей стоптанными тапочками, хмурым усталым врачам, работающим за копейки, соседкам по палате в выцветших байковых халатиках. Зато, когда они улыбаются… Эти улыбки – самые настоящие. За них не нужно платить. И, выглянув за окно, там всегда можно будет увидеть наше солнце и наши звезды.

А я-то думал, что солнце и звезды одни на всех. Что они одинаковы. Оказывается, я ошибался.

– Тебе там было так плохо? – я нежно погладил Майю по еще теплой после сна щеке.

– К счастью, как ни дико это звучит, со мной рядом лежали очень больные люди. А болезнь всякого делает и добрее, и мудрее. Болезнь не заглядывает в карман. Единственное, что на свете интернационально – болезнь. Тем более, что, возможно, только здесь у меня есть шанс. К тому же – это честнее. Да и вообще, умирать уж лучше дома…

– Лучше вообще не умирать! – я погрозил ей пальцем. – И ты, девочка, никогда не умрешь.

– И еще я люблю зиму. А настоящая зима бывает только здесь. Чем не повод для возвращения?

– Ага! Значит, я здесь ни при чем! Всего лишь – зима…

Майя уткнулась лицом в мою грудь.

– Признайся, ты ведь не тосковал обо мне?

– Тосковать – самое бессмысленное занятие, когда нет надежды. Но я все равно тосковал.

Шарик в уголке лакал из блюдечка молоко. Все же жаль, что он не умеет мурлыкнуть.

– А что Котик?

– Котик все понял. Как, наверное, и понял, почему Сталлоне разорвал в клочья шубку аптекарши… Кстати, она как-то умудрилась устроиться в Штатах фотомоделью. Хотя… Представляешь, какой у них дефицит на смазливые мордашки, если они ухватились за нее? Впрочем, там ни в чем нет дефицита. Разве что только на красоту, мужество и благородство. Несчастная страна! Россия даже на самых тупых ставит печать одухотворенности.

– Что-то в этой дуре я такого не заметил.

– Был бы там – заметил. Россия ко всем благосклонна, – Майя тут же встрепенулась и удивленно вскинула брови. – А ты что, ее видел? Значит и ты знал… Как всегда жена обо всем узнает последней.

– Я одно знаю наверняка – Павел тебя любит.

Да уж… Моему благородству можно ставить памятник. Аж самому мерзко.

– Может быть… Любит… Но знаешь, не в этом дело. Я давно заметила, что деньги все упрощают. Даже не в бытовом смысле. И не столько в бытовом. Они упрощают чувства человека, его мысли. Вернее, принижают. Когда хочется очень простых книжек, очень простой музыки, очень простых фильмов. Ты понимаешь, о чем я? Того, где нет души, идеи, мысли. Как полигон для выработки адреналина. И, конечно, хочется очень простой любви… А Павел ведь раньше был совсем другим.

– Я знаю.

– Нет, не знаешь. Мне кажется, я когда-то встречалась с одним человеком, веселым, остроумным, немножко безалаберным романтиком. Готовым в любую минуту сорваться с места и лететь на другой край света, чтобы с геологами искать нераскрытые тайны. Который понятия не имел о деньгах. И если они у него заводились, он с ними сразу же легко расставался. С человеком, который по вечерам воровал на клумбах цветы и забрасывал меня целыми охапками… А расставалась уже с совсем другим. И другого ты, действительно, знаешь. Его мне просто жаль. Он – в дорогом безукоризненном костюме. Усталый, с вечной тоской в глазах. На прощанье он мне подарил одну-единственную орхидею. И не преминул отметить ее бешеную стоимость и высокую престижность подарка. А я и не знала, что цветок может быть престижным. Я его отвезла к тетке, в деревню. А она понятия не имела, как за ним ухаживать, и просто поставила его в воду. А он тут же завял. Представляешь, что за ужас – выдерживает перелет в тысячи километров и вянет от колодезной воды.

Мы говорили о Сталлоне-Максимыче, о Котике, о Павле, об орхидеях. Но ни слова – о нас. Впрочем, возможно, мы не хотели торопить события. Мы были вдвоем в одной комнате. За окном уже тяжелыми хлопьями падал снег. В углу спал пушистый рыжий Шарик. Какие тут к черту еще могут быть слова?

Ночью мы так и не сомкнули глаз. Незаметно, неспешно наступило утро, совершенно новое для меня. Я собирался на работу, закипал чайник и любимая женщина была рядом.

– Кстати, прекрасная незнакомка, как вы попали ко мне в дом? – я осторожно разливал по чашкам горячий черный чай.

– Петька помог, – Майя бросила в чай дольку лимона.

Черт! Совсем забыл, что на всякий пожарный отдал запасной ключ этому предателю. Пожалуй, пришло время его конфисковать.

– Кстати, ты встретила у него ведьму с носом, похожим на сапог, и змееподобными глазами, которую так любит теперь мой бывший товарищ?

– Бывший? – удивилась Майя. – Как легко ты разбрасываешься людьми. А на счет ведьмы… Тем более не прав. Она очень даже ничего. Здесь деньги из нее сумели сделать что-то приличное. Я когда-то давно отдыхала вместе с ней в пионерлагере. Она считалась самой некрасивой и самой активной девочкой. Выступала на всех пионерских сборах, яростно обличая лентяев и двоечников. А однажды уговорила всю нашу палату отправиться на помощь вьетнамцам – бороться против американского империализма. Ночью мы и двинулись в путь, через лес. Она даже нарисовала маршрут. А потом мы даже не заметили, как она исчезла. Оказалось, она спряталась под кроватью, от страха. Нас, конечно, вскоре выловили. А она громче всех пропесочивала «беглецов» на сборе – за самовольную отлучку из лагеря. Влетело же нам тогда!

– Хорошая девочка. Теперь она с телеэкрана взахлеб борется против тех же вьетнамцев, отстаивая жизненные интересы того же американского империализма. Кстати, и фашизма. Жаль, что вы тогда ее не побили. Врезали бы хорошенько, глядишь активность бы и поутихла. Так нет – еще одного диверсанта упустили. Но ничего, всему свое время.

Когда чай был выпит, а бутерброды съедены, Майя вызвалась меня проводить. Я сопротивлялся как мог, поскольку считал, что она еще не оправилась после полета. Но она наотрез отказалась валяться весь день с книжкой в постели.

– Уж не к Щербенину ли ты решила наведаться? – наконец догадался я.

– С каких пор ты стал угадывать мысли?

– Можно все упростить. Если честно, я лучше разбираюсь в психотерапии, чем он.

– Ты? – Майя поцеловала меня в щеку. – Значит мне придется сделать выбор: либо ты – мой врач, либо – любимый.

– А любимый врач – никак не получится?

Майя рассмеялась. Встряхнула рыжими волосами и взяла меня под руку. Больше я не изображал из себя заботливого мужа.

Едва мы прошли в метро, кишащее как муравейник, я тут же скумекал, что со мной идет под руку человек, который к нашему общественному транспорту вообще не привык. Или – давно отвык от него. Майя побледнела и расстегнула ворот пальто. Нам с трудом удалось втиснуться в вагон. Особенно усердно толкалась локтями одна здоровенная тетка с толстыми клетчатыми баулами. Я от злости наступил ей на ногу. Она взвизгнула, но отыскать виновного было невозможно. Толпа прижала нас к двери. Троица сидячих рядом счастливчиков дружно закрыла глаза, а один из них – здоровенный краснощекий бугай, похожий как две капли воды на Клинтона в шапке-ушанке – даже стал похрапывать для пущей убедительности.

Я незаметно взглянул на Майю. Ее лицо покрылось красными пятнами, а в глазах застыл нездоровый блеск. Мне показалось, что если бы было куда упасть, она непременно грохнулась оземь. Тут дело, пожалуй, даже не в привычке. Я уже ругал себя всеми плохими словами, что не настоял на своем и не убедил ее остаться дома. Еще врач называется! Специалист липовый! После больницы, после двеннадцатичасового перелета, после бессонной ночи позволить девушке оказаться в подземелье! Я более внимательно взглянул на мирно спящую троицу и сообразил, что добрые вежливые слова не разбудят их совесть. Тогда я решил действовать по-другому. Я громко и хрипло закашлял им прямо в лицо и выругался.

– Черт! Туберкулез совсем замучил!

Двое даже не пошелохнулись и не открыли глаза. На данный момент туберкулез их волновал меньше всего на свете. Но красномордый Клинтон не выдержал и, видимо, испугавшись навсегда потерять свой здоровый цвет лица, вскочил с места, расталкивая всех локтями, и спрятался в гуще толпы. А я ловко усадил Майю на его место.

Но тут подала свой голос тетка с баулами.

– Вот молодежь! – задыхалась она то ли от наглости, то ли от возмущения. – Ни за что не уступят места! Здоровая, молодая девка…

Несмотря на то, что кругом восседали еще более здоровые и молодые джентльмены, объектом нападок она выбрала Майю. Наверное, ее тетка просто не боялась. Ведь джентльмены могут и послать куда подальше.

– Бабушка, – нарочито вежливо обратился я к ней. – Вы что-то сказали?

– Какая я тебе бабушка! – взвизгнула торгашка.

– Ах, извините, тогда гражданка-инвалид!

– Какой я тебе инвалид! – ее голос сорвался на последнем слоге.

– Тогда, я вас не понимаю, – продолжал я изголяться в любезностях. – Либо вы старый немощный человек, либо инвалид. В противном случае вполне можете и постоять со своими пожитками.

– Умник нашелся! – тетка кипятилась, как раскаленный утюг. Казалось, вот-вот и зашипит. – Видала я таких умников! Никогда места и не уступят!

– А вы, женщина, за кого голосовали на президентских выборах? – прокурорским тоном спросил я.

Это был мой коронный прием, действующий на таких разъяренных граждан совершенно убийственно. После такого поворота разговора большинство замолкало, не зная что ответить на такой неожиданный вопрос… Впрочем, тетка хотя и растерялась и надула щеки, но сдаваться не собиралась.

– За кого надо!

За кого надо – было более чем достаточно.

– Судя по вашему благородному виду и респектабельным сумкам – за капиталистов. В таком случае вам не на кого обижаться. Можете навсегда расстаться с надеждой, что вам когда-нибудь где-нибудь уступят место. Время пионеров прошло, и вы к тому приложили свою руку. Да будет вам известно, фея торговли, что при безудержных рыночных отношениях, поддержанных вами, за все нужно платить. В том числе и за место под солнцем. И что при справедливом капиталистическом строе побеждает лишь тот, кто сильней и нахальней.

Тетка выпучила на меня глаза, набрала в рот воздуха и тут же со свистом его выпустила. Не зная, что ответить на мой красноречивый монолог. Народ радостно загудел. А я, схватив Майю за руку, уже пробирался к выходу. Объявили нашу остановку. За нами уже слышался разгоряченный спор. Все набросились на тетку, припоминая спекулянтам вообще все мыслимые и немыслимые грехи. И тетке пришлось отдуваться и за рыночные отношения, и за весь мировой капитал.

Эта зима была одной из многих в моей жизни, но, пожалуй, за все последнее время – первой самой счастливой. Я вновь почувствовал почву под ногами. Вновь полюбил свой дом, в который мне наконец-то хотелось побыстрее вернуться. Я вновь был не одинок.

Майя хорошела на глазах. Такое резкое преображение бывает разве что в подростковом возрасте, когда неуклюжие угловатые девочки вдруг превращаются в миленьких девушек. Майя из поникшей, усталой, недоверчивой женщины, не раз пытающейся покинуть этот мир, превратилась в очаровательного, уверенного человека, смело шагнувшего навстречу непростой жизни. Я же все чаще ловил себя на мысли, что забываю о ее болезни. Пожалуй, она тоже все реже задумывалась о ней. Ее щеки порозовели, веснушки стали ярче, в раскосых глазах поселилось счастье, а на лице заиграла нежная и пленительная улыбка. Я как никогда поверил в чудо.

Эту веру укрепил во мне и ее лечащий врач. Он долго щелкал языком, разводил руками, рассматривая результаты анализов. Его лысина в лучах зимнего солнца блестела как зеркало. Наконец он сделал заключение.

– М-да, молодой человек, невероятные результаты. За такое короткое время – и такой рывок в лучшую сторону. Как правило, бывает наоборот.

– Как видите, не всегда, – я сиял от счастья.

– М-да, там, за океаном воистину творят чудеса! – он простер руки вверх, словно небеса и Америка были одно и тоже.

– Сомневаюсь, доктор, что дело в океане. Вы же сами прекрасно знаете, что она приехала оттуда не с самыми обнадеживающими результатами. Боюсь показаться невеждой и банальным романтиком, но чудеса произошли как раз на родной земле. Может быть, из-за любви?

Доктор скептически усмехнулся. И почесал зеркальную лысину.

– Вы – счастливый человек, коль позволяете себе такие заблуждения.

– А вот здесь вы исключительно правы. Я действительно счастлив, чего и вам желаю. Не бойтесь заблуждений, доктор! Они, только они – залог счастья.

Я готов был расцеловать лысину доктора, но не сделал этого, опасаясь быть неправильно понятым. И чуть ли не вприпрыжку бросился к выходу.