Солдаты последней войны Сазанович Елена

– Не забывайте! – кричал он мне вслед. – Через неделю – прием!

Но на прием к врачу Майя ни через неделю, ни через три идти наотрез отказалась.

– Ну, же, Кирка, миленький, – прижималась она ко мне, как котенок. – Чем меньше зацикливаться на чем-то плохом, тем больше шансов его избежать. Я давно поняла, честное слово! Ну, почему ты такой упрямый! Ну, сам подумай! Вот мы сейчас вместе живем. Просто живем. Словно ничего никогда и не случалось. И так будет всегда. Сегодня, завтра, послезавтра. Мы словно сами управляем временем и от него не зависим. А если я пойду к врачу, мы вновь начнем обсуждать эту тему, сравнивать, сомневаться. И вновь станем заложниками судьбы. И времени. А теперь… Пойми же меня, милый, теперь я свобода. И от мыслей, и от прошлого, и от всех болезней на свете. И от себя в том числе. Ну, разве что лишь не от тебя… Я хочу жить только так! И не запрещай мне, пожалуйста.

Я вздыхал. И как всегда сдавался. В конце концов, Майя, возможно, и права. Может, чудеса происходят именно в свободном полете. И я соглашался с Майей, решив не испытывать судьбу.

Вряд ли по натуре я был законченным семьянином. И вряд ли когда-либо мог похвастаться приверженностью к семейному уюту. Отношения с моей первой женой Леркой мало напоминали ячейку общества. Наоборот, было больше запутанности, истерик, разбитой посуды и театральных сцен. Которые, кстати, частенько провоцировал именно я. Наверное, в глубине души тайно желая разрыва.

Наша же жизнь с Майей была удивительно гармонична и нежна. Мне порой самому становилось страшно от мысли, что так бывает. Но когда я открывал дверь и оказывался в ее объятиях, глядел на счастливое лицо любимого человечка, гладил пушистого Шарика, дремлющего у Майи на коленях, то был уверен на все сто – так бывает. И так будет всегда. Я все больше и больше убеждался в верности ее слов, что временем управлять можно.

Мы редко выходили по вечерам и редко кого приглашали в гости. Интуиция мне подсказывала, что счастье способны удержать только двое. Как правило, посторонние постепенно, сами того не замечая, по крупицам растаскивали кирпичики домашнего очага. А я больше не хотел рисковать.

У нас было много общего, но главное – нас переполняло столько чувств, что в мы не нуждались в чужом обществе. Впрочем, оно так же мало нуждалось и в нас. Особенно этой зимой. Холодной, ветреной, когда каждый предпочитал коротать время в теплой квартире у телевизора…

Петуха я так и не видел, да и почти не вспоминал о нем. Лишь изредка встречался с Санькой – Сандой. И не мог не заметить, насколько она изменилась. Она стала еще более некрасивой. Никогда не красилась. И, повязав под подбородок невзрачный платочек своей матери, сгорбившись, убегала куда-то по вечерам. Она все более стала похожа на неприметную и замкнутую Анну Гавриловну. Василий Петрович ответил как-то на мой вопросительный взгляд, в очередной раз провожающий бывшую торговку до угла.

– Какая-то секта ее подобрала, – вздохнул он. – От одного – алкогольного – опиума, угодила в сети другого. Жаль, совсем пропадет. От алкоголизма, поди, вылечиться даже легче. А тут… Надо бы ей как-то помочь…

Я смотрел на нашего старенького учителя, самого нуждающегося в помощи. И думал, сколько сил он положил на алтарь нашего будущего. И где мы теперь? И есть ли у нас будущее вообще? А он, несмотря на свое поражение, по-прежнему считает себя должником. И по-прежнему надеется направить нас по верному пути. Как настоящий учитель. Из прошлого.

– Что-нибудь обязательно придумаем, Василий Петрович.

Я поспешно попрощался и спешил домой. Счастье слегка оглупило меня. И сделало несколько равнодушным к чужим страданиям. Впрочем, это я понимал, как и то, что все – ненадолго. Что происходящее – просто временная пристань. И оправдывался тем, что мог себе позволить небольшой отпуск после недавней изматывающей, опустошающей, сумасшедшей работы под названием – нынешняя действительность…

Артист Юрьев так же пропивал свои вечера с дворником Коляном. Частенько по ночам раздавались его крики. Но голоса его собутыльника я никогда не слышал. Тот всегда изъяснялся тихо и вкрадчиво. Он знал, как больнее взять человека за живое. Я пытался несколько раз поговорить с Юрьевым. Объяснить, что раз он окончательно решил утопить свою жизнь в бутылке, то пусть делает это с кем угодно, но только не с дворником. Но как всегда мои горячие монологи он пропускал мимо ушей. В дворнике он вдруг увидел для себя возможность хоть какой-то борьбы. Когда сталкивались два совершенно противоположных лагеря. И артист упивался этими сражениями, пытаясь в них победить. Разумеется, безуспешно…

Чаще всего я сталкивался с Шурочкой и Катей. Что называется, мы дружили домами. Однако эта дружбы была какой-то пресной. Дружба двух благополучных семейных парочек. Которые наслаждались своим счастьем и с умилением созерцали счастье других. Правда, как я понял, Шурочка в отличие от Кати жениться не спешил. Он по-прежнему не верил в возможность счастливого устройства своей судьбы…

А однажды вечером неожиданно позвонил Василек.

– Приезжай, Кира, буду ждать, – в его голосе было столько тоски, что я наконец устыдился своего благополучия. – Шурочку я уже предупредил.

– Что-то не так, Василек?

– Да ничего особенного. Просто еще один вечерок проведем вместе.

Я хотел было уточнить, что значит «еще один вечерок». Но в ответ уже слышались отрывистые гудки. Я взглянул на часы.

– Майечка, через полчаса выходим.

Она недоуменно взглянула на меня. Я объяснил ситуацию, как мог. И стремглав бросился к Шурочке. Вернулся я уже в другой дом. По комнате, озаренной странным светом, блуждал загадочный аромат. Перед зеркалом сидела не знакомая мне дама. И я присвистнул от удивления.

– Неужели эта прекрасная незнакомка – моя женщина?

Я закрыл глаза и подошел к ней, вытянув перед собой руки. Майя их крепко сжала.

– Она! Не может быть! И что такая великолепная женщина, в таком изумительном платье, благоухающая такими чудесными духами делает в захолустной дыре рядом с таким сомнительным типом?!

Майя просияла. Ей всегда нравились мои неуклюжие комплименты. Тем не менее я не лгал, хотя и кривлялся. Она действительно была прекрасна. И вдруг меня больно резанула мысль, что я ей, действительно, не подхожу. Я привык видеть Майю в джинсах и свитере, без грамма косметики на лице. А в дорогом черном платье, подчеркивающем четкие линии ее стройной фигуры, благоухающей дорогими духами и дорогой косметикой, она вновь мне стала чужой.

Майя сидела перед зеркалом. И я, затаив дыхание, наблюдал, как эта чужая женщина изящными тонкими руками колдует над прической. Она почувствовала мой напряженный взгляд, обернулась и, притянув к себе, крепко поцеловала. На моих губах остался сладкий вкус помады.

– Дурачок, какой же ты дурачок! Я же ради тебя старалась. А ты словно хочешь, чтобы я всегда была чучелом.

– Ну, знаешь, с чучелом как-то спокойнее.

Я крепко ее обнял. Я вновь прижимал к груди самого близкого мне человека.

С Шурочкой мы договорились встретить его Катю возле детдома. А потом вместе поехать к Васильку. Я как индюк надулся от гордости, когда под руку с Майей вышел из подъезда. Мне казалось, весь мир упадет на колени перед ее красотой. Но какой там мир?! Шурочка едва взглянул на мою даму, не заметив никакого преображения. Впрочем, мой товарищ не являлся примером джентльменской внимательности. Он был всего лишь близоруким исключением. Жаль, что нас не видел Петька. Вот уж кто воистину знает цену прекрасного! Может быть, он тогда бы задумался, что с ним делает эта телевизионная швабра. И я словил себя на мысли, что не думаю о Петухе с ненавистью. Хотя тот вполне этого заслуживает.

Едва мы вышли из метро, нас в буквальном смысле поглотил базар. Торговцы прямо-таки заставляли нас покупать мандарины, орехи, носки, сковородки. И мы, с усилием пробиваясь сквозь их плотные ряды, ловили на себе их злобные взгляды. А один лопоухий, красный от мороза и от водки, внезапно мертвой хваткой вцепился в мой локоть.

– Что вас интересует? – угрожающе спросил он, делая ударение на последнем слове.

Я даже вынужден был остановиться и внимательно оглядел предметы женского туалета, развешенные на веревках вперемежку с солнцезащитными очками.

– Меня лично интересует…

Он затаил дыхание. И в предвкушении нечаянного счастья от очередной продажи покраснел еще больше.

– Лично меня на сегодняшний момент интересует лишь один вопрос: есть ли жизнь на Марсе? Вы случайно не в курсе? – вежливо спросил я.

Он на мгновение оторопел, потом сплюнул и громко выругался.

– Мужик, а, мужик, – позвала меня веселая, круглолицая продавщица молочных продуктов. Безосновательно рассудив, что если я остановился у одного лотка, то почему бы не задержаться еще у одного. – Ну, мужик, купи «Данон». А я тебе прямо тут станцую.

– Ну, если только голой и на прилавке, – томно прошептал я.

– Хорошо, я согласная! – радостно заорала она во весь голос, – И голой, и на прилавке – только купи!

– Может, вам что-то подсказать? – слишком приторно и услужливо пропела крупная девица, торгующая всякой дребеденью для компьютеров, заметив, что я неосторожно бросил внимательный взгляд на ее лоток. Впрочем, несмотря на все мое абстрактное увлечение виртуальной реальностью, времени сейчас не было. И я ошарашил ее, глядя прямо в глаза:

– Подскажите, пожалуйста, как правильно пишется слово «экс-про-при-а-ция»? Экс-про или экс-пра?

Сразу ничего не поняв, она раскрыла рот. Не зная, что и ответить.

– Почитайте на досуге орфографический словарь, мадмуазель, – посоветовал я девице и бросился догонять своих друзей.

– Мандарины для детей, налетай-ка поскорей! – ошалев от мороза, пел какой-то грузин, притоптывая на месте.

С огромным трудом мы выбрались из базарного хаоса, бардака и абсурда. Я оглянулся. Передо мной во всей красе раскинулась маленькая модель нашей страны. Моя огромная непобедимая Родина превратилась в сплошной маленький базар. На котором все покупалось и все продавалось. Моя Родина торговала собой. Она кричала, ругалась матом, обвешивала, обманывала, требовала подаяния. Корчилась от злобы и ненависти, стояла на коленях, плевалась и захлебывалась от собственной слюны, задыхалась от бессилия, голой танцуя на столе. Моя Родина делала все что угодно, только не боролась за достойную жизнь… И я подумал, а есть ли, на самом деле, жизнь на Марсе? Хорошо, чтобы она там была…

Мы свернули на боковую улочку, где было не на много спокойнее. Там все бежали уже в другом направлении. С базара на базар. Слева шла бойкая торговля пивом и пирожками в уличном открытом кафе. Пустые жестяные банки устилали снежную дорогу, словно елочные игрушки. Уже подвыпившая шпана примостилась на постаменте какой-то потрескавшейся и обшарпанной стелы, громко чавкая и захлебываясь пивом. Что-то возбужденно обсуждая и размахивая руками. Едва поравнявшись с ними, я резко остановился. Верх бетонной стелы венчала такая же выцветшая красная звезда. Ни больше, ни меньше это был памятник защитникам славного города Москва, павшим в Великой Отечественной войне. И на нем – уже практически стертые временем фамилии погибших воинов. Я стал считать: десять, двадцать, тридцать, сорок фамилий. На каждой их четырех сторон стелы. Мелким шрифтом, подогнанные плотно друг к другу, чтобы все вместились. Чтобы никого не забыть. Но все уже были забыты. Более того, в трех метрах от памятника устроили пивнушку. И на постаменте памятника погибшим пьянствовали, плевались, гадили. О его мрамор тушили сигареты.

Я смотрел на бездушные, отупевшие лица прохожих, мелькающих, как на некоем чудовищном маскараде. Никто не останавливался. Никто ничего не знал. Не хотел знать, что вот она – наша память. Оплеванная, залитая пивом. Погибших убивали повторно. Теперь уже навсегда… Еще одна черная жирная черта, подведенная барахтающейся в дерьме страной в беспамятном времени и бесцельном пространстве… Десяток равнодушных пьяных тинейжеров с одной стороны, и сотни их погибших дедов и прадедов – с другой. Погибших, как оказалось, за гибнущие по доброй воле души их внуков и правнуков…

Погруженный в эти невеселые мысли, я даже не заметил, что рядом нет Майи. И очнулся от того, когда Шурочка ткнул меня под бок локтем. Майя остановилась у памятника и положила к его подножью одну алую гвоздику. Цветок вызывающе краснел на фоне белого снега и серой толпы. Один из пацанов поперхнулся пирожком и уставился на Майю. Наконец он заметил, что вместе со всей компанией сидит прямо на постаменте стелы.

– А чего это? – недоуменно пробормотал он.

Я чуть было не въехал по его тупой физиономии, но вовремя одумался. В этом бардаке парень был не виноват. За шестнадцать лет его научили ничего не замечать вокруг себя и никого не помнить. За шестнадцать лет его научили быть никем. Пустым местом. И радоваться, и довольствоваться этой пустотой.

Отойдя на десяток метров, мы обернулись. Пацаны отфутболивали пустые пивные банки подальше от памятника. Стоящая неподалеку торговка цветами уже было подскочила к гвоздике, готовая вернуть ее в свое ведро, но они так шуганули ее, что та мигом очутилась в ближайшем сугробе. Нет, господа, подумал я, все-таки рано торжествуете. Все-таки за эти шестнадцать лет вам удалось не так уж и много.

Мы встретили Катю и через час уже были в васильковом кафе. Мой товарищ выглядел не то, чтобы уставшим, но каким-то поникшим. Впрочем, только мы появились, его лицо озарила прежняя улыбка. А когда Майя сняла пальто и предстала во всей красе, хозяин заведения сразу же подтянулся. И сделал вид, что поправляет невидимую бабочку.

– Неужели мою забегаловку удостоила внимания сама королева?

– Так уж и королева, – зарделась Майя и поцеловала Василька в щеку.

– Не королева – принцесса, – поправил себя Василек.

И галантно поцеловал руки дамам.

– Ну, и везет же этим шалопаям! Такие феи их любят! – рассыпался в любезностях Василек. – Что ж, прошу на прощальный бал!

– Предчувствия меня не обманули, – вздохнул я. – Значит – конец?

Он отмахнулся от меня.

– Не все так трагично. Конец – это только начало. Неизбежное. Я не раз начинал жизнь сначала. И скажу честно – мне нравится. У меня много жизней. Кто может этим похвастается?

Тоскливые нотки в его голосе уловили все. Начало – всегда сложнее, и, наверное, трагичней.

Несмотря на вечер, в кафе было непривычно тихо и безлюдно. В центре зала – единственный накрытый скатертью и заставленный едой столик. Для нас.

– Сегодня кафе по праву принадлежит лишь моим близким друзьям, – констатировал Василек.

Я приблизился к стене, на которой висели отреставрированные иконы, испоганенные когда-то сатанистами.

– Узнал? – кивнул Василек. – Ребятки из Художественного не обманули. Видишь, все возвращается на круги своя, Кира. Все и всегда.

Лики православных святых сияли умиротворенностью, радостью и благодарностью. К ним теперь можно вновь было взывать о помощи.

– Жаль, не надолго они здесь задержались. Сегодня заберу к себе на квартиру.

– Значит, «друзья» Пушкина торжествуют победу?

– Увы…

– А ты говоришь – все возвращается на круги своя, – передразнил я Василька.

– Ну, не все сразу, Кира. Выдержка и терпение – вот что от нас сегодня требуется. Совсем немного. А теперь, прошу, – он театральным жестом пригласил нас к столу.

Я нарочито громко стал принюхиваться к блюдам.

– Не может быть! Не верю своим глазам! А где же фирменная жареная яичница?

– Да вот, на прощанье, решил не раздражать своих товарищей ее прогорклым ароматом.

– Как легко ты изменяешь своим принципам, Василек! – не сдавался я.

– Ради товарищей, я готов и не на такое! Но, если ты, Кира, настаиваешь, ради тебя… Я мигом…

– О, нет, дружище! Мне твои новые принципы мне даже по вкусу, – я нанизал вилкой маринованный гриб, обнюхал его и блаженно закатил глаза, – О, здесь и копченая колбаска, и запеченная в тесте курочка… С каких пор ты разбогател, дружок?

– С тех самых, как все потерял. И понял, что богатые – очень несчастный люди…

Вечер мне запомнился тихим и грустным, как и все прощальные вечера. Тусклый свет матовых бра освещал наши задумчивые лица. И со стен за нами с ожиданием и потаенной тревогой следили проницательные глаза святых. В единственном окошке повисла тяжелая уставшая луна в пелене ослепительно белых хлопьев снега.

Я уже знал. Что в очередной раз мы праздновали поражение. Сатанисты вновь победили. Пусть не бородатые, косматые, рогатые, клыкастые, увешанные фашистскими знаками. А напротив – чистенькие, лощеные, гладко выбритые, во фраках (или ливреях), с изящными холеными пальцами в золотых кольцах. Не все ли равно? Завтра они, как тараканы, заполнят кафе. Превратив в считанные дни его в свою жирную, блестящую, стеклянную банку. И кулаками с ними уже не расправиться. Они – в законе.

Я уже знал. Что мы навсегда прощаемся с этим уютным местечком, всегда пахнущим лесом и полем. Я уже знал, что мы прощаемся и с Васькой. Навсегда?..

– Петуха, как я понял, ты не нашел? – поинтересовался я. Со злостью поймав себя на мысли, что без Петьки никакая компания не складывается. С раздражением признаваясь себя, что так не хватает его громкого голоса, ободряющего смеха, суетливых жестов и метких острот.

– Ну, почему же, – возразил Василек. – Мы с ним уже посидели.

– Общей компанией, как я понимаю, он брезгует, – мне было ужасно обидно, что Петух нас не дождался.

Василек опустил свою мускулистую руку на мое плечо.

– Брось, Кира, мы все уже большие. И у каждого своя жизнь. И как бы мы ни были дружны, в одну кучу наши жизни не соберешь. Каждый барахтается в своей. Единственное что мы можем – протянуть руку помощи друг другу. Когда надо. Но Петька, поверь, в этом не нуждается. Он – крепкий парень.

– Крепкий, как скисшее вино, – скривился я. – Передержали на солнце.

– Или как коньяк – с годами все лучше, – улыбнулся Василек.

– Ты, Васька, как всегда остаешься в счастливом неведении. Мне бы так жить.

– А ты умничай поменьше, может быть, и тебе удастся.

Упоминание о вине и коньяке несколько подхлестнуло нас. И мы вновь выпили.

– Да ладно, мужики! Хватит хандрить! – резко заявил Василек. – Словно на поминках! Еще поживем! Подумаешь – жалкая кафешка под названьицем «Пушкинс миитс». Александра Сергеевича от этого не убудет. Ему и не то пришлось пережить. А я и сам собирался отсюда сматываться. Если честно, не привык я вот так… Тишина, покой, салфеточки, вазочки, подносики. А за окном – холода, ветры, туманы. Мое – там, за окном… А здесь я всего лишь тихо и тепло умираю. Не хочу я, черт побери, тихо умирать. И ждать, когда или кафе взорвут, или в подъезде ножом в спину пырнут.

Василек категорично замотал своей белокурой шевелюрой.

– Такое не по мне. Вот с автоматом в руках – это смерть.

– Не то ты говоришь, Васька, совсем не то, – Шурочка прервал бессвязную речь друга. И его линзы блеснули в полумраке. – Ветер, туманы, автомат… Куда ты один в туманы и с автоматом? И чем такая смерть лучше, чем выстрел из-за угла? Прихлопнут на месте и закопают. А того хуже – в психушку навеки. Запутался ты, Васька. Все гораздо проще – тебе нужна работа.

– Такая же как у вас? Увольте! Я уже пробовал быть просто счастливым – не получается. Нет данных. Мой счастье пахнет другим – порохом и пылью дорог. Чтобы – вдогонку смерть. А не вдогонку за смертью. А просто счастливым…

Василек обвел нас тяжелым взглядом, в котором под ветром сгибались васильки. Он широко улыбнулся.

– А просто счастливыми я предоставляю право быть вам. С вами такие женщины. Это так много сегодня. Спутник, товарищ по жизни, любимая… Вы отличные ребята. И обязаны быть счастливыми. Иначе получается все напрасно – и порох, и автоматная очередь, и обелиски. И даже я… Хватит утверждений, что все напрасно. Никогда и ничего напрасным не бывает. Так что давайте – за ваше счастье!

Василек наполнил бокалы до самых краев.

– Как-то, Василек, – заметил я, – твоего любимого товарища по оружию Хемингуэя, спросили: «Вы счастливы?» На что он ответил: «Да, пока не начинаю думать о других людях». Так что, Василек, твой идеализм нам не подходит. И как бы ты не желал, никто из нас сегодня не может быть счастливым. И, наверное, не имеет права.

– А я не согласна, – вдруг заявила Катя.

Я внимательно на нее посмотрел. Из говорливой, веселой девчонки она за последнее время превратилась в задумчивую, грустную девушку. И такое превращение ей не шло.

– Я совсем не согласна, – упрямо встряхнула Катя своими кудряшками. – Можно думать о других людях, помогать им и быть очень счастливой. Можно ежедневно сталкиваться со смертью и быть счастливым. Счастье – это не подарок судьбы, а, по-моему, черта характера.

Катя запнулась и покраснела. Она выглядела очень несчастной. Шурочка погладил ее по румяной щечке и глубоко вздохнул. Что-что, а счастье как-то все время старалось обогнуть его.

Как бы Василек не пытался нас приободрить шутками и умаслить яствами, вечер веселым не получался. Пожалуй, мы и сами этого уже не хотели.

– А ты, Майечка, уж точно никогда не сможешь быть счастливой, – улыбнулся Василек. И указал на меня. – С таким дураком, эту чашу тебе не испить. Он очень ловко умеет все усложнить и запутать.

На бледном лице Майи блуждала задумчивая улыбка. Она смотрела на единственное маленькое окошко, за которым вокруг полной луны в танце кружились белоснежные ажурные хлопья снега. В черном вечернем платье, удивительно красивая и нежная, она, казалось, единственная разгадала тайну настоящего счастья. Потому что единственная смогла ему научиться.

Было уже поздно, и мы стали поглядывать на часы. Василек разлил по бокалам последнюю бутылку вина.

– Да, кстати, – неестественно встрепенулся он, словно что-то внезапно вспомнил. – Чего я вас здесь собрал… Ну, в общем… Как бы поточнее… Ну, как бы попрощаться… Вернее сказать вам: до скорой встречи.

И сразу же нечто тяжелое и тревожное повисло в душном, прокуренном воздухе кафе. Мы молча уставились на Василька.

– Ну, чего вы такие хмурые, ребята! Все нормально. У меня уж точно, в отличие от вас. В общем, завербовался я… Слава Богу, послезавтра – в горы. Мое место там, где стреляют. И где можно почувствовать плечо товарища.

Воцарилось гробовое молчание. В кафе уже пахло не сигаретами, а порохом. И войной.

– Ну, вы обнаглели! Словно меня хороните! Бросьте вы! Я, может быть, только жизнь начинаю по-новому… Скоро отпразднуем победу! И не только над этими бандитами, поверьте! Скоро снова загромыхает салют! Да и вообще… Мне гораздо легче вашего. Здесь оставаться и труднее, и страшнее. Боюсь, вам придется пережить гораздо больше моего.

– Ты с ума сошел! – я первым оправился от шока. – Да кому ты нужен?! Вояка! Уже седина на висках, а вместо колена – вмятина!

Я безжалостно хлопнул Василька по колену. Он не шелохнулся.

– Да иди ты, Кирка! – сказал он. – Зачем по больному… По ране… В саперы меня и без твоих умных советов не возьмут. Зато поваром смогу быть отменным. Слава Богу, есть опыт, не отравлю солдатиков. А ты можешь издеваться. И сочинить в мою честь ораторию: повар Василек на чеченской войне.

У меня слегка отлегло от сердца. Мне казалось, что быть поваром на войне вполне безопасно.

– Ладно тебе, – более спокойно ответил я. – Хотя поваром можно было и здесь устроиться.

– Ничего ты не понял, малыш, – Василек снисходительно похлопал меня по плечу. – Разве можно сравнивать… Да будет вам, зануды! В первую очередь это нужно мне самому. Мне! Что вы сами прекрасно знаете.

Мы все прекрасно знали. И еще понимали, что отговаривать Василька – безнадежное дело. У него был свой путь и свое понимание счастья. Дай Бог, чтобы он оказался прав, и мы встретились под грохот победного салюта. В мерцании победных огней. И не только над чеченскими бандитами.

Мы крепко обнялись.

– Береги себя, Васька.

В его синих глазах заблестели слезами миллионы васильков. А сам он был уже где-то далеко там, на очередной войне.

– А вы тут держитесь друг дружки. По одиночке выжить, может, конечно, и легче. Но все же лишь на время. Гораздо больше шансов по одиночке дружно скатиться в пропасть.

Я смотрел на высоченного парня с соломенными волосами, скуластым мужественным лицом, сильными руками и миллионами васильков в синих глазах. Который вновь шел на войну.

– Прощай, Василек! Удачи тебе…

Василек был убит в первом же бою.

Гораздо позднее, вспоминая этот тихий, печальный вечер в кафе, вспоминая его задумчивый васильковый взгляд, его невеселые размышления о жизни, его искреннее желание видеть нас счастливыми, мне казалось, что он и сам давно искал смерти. Что ему гораздо больше хотелось бежать не от нее, а вдогонку – за ней. И на полпути остановиться и окликнуть ее. Чтобы она оглянулась и посмотрела в его красивое лицо… Впрочем, я не мог знать наверняка. Как и не мог знать, видел ли он перед смертью васильковое поле. И у меня в ушах еще долго звенела автоматная очередь, скосившая моего товарища. Впрочем, вполне возможно, я слышал музыку, которую он когда-то, очень давно, сочинял. Которая пахла порохом и цветами. И которую ему не суждено было дописать. Свой аккорд он прервал на середине.

Василек не успел стать военным поваром. Он просто был солдатом. Я думал, что, возможно, он был прав, и оказался гораздо счастливее нас. Ведь мы не знали здесь, на гражданке, что нам еще предстоит пережить. И какая война страшнее…

Незадолго до новогодних праздников мы с Майей решили уехать за город, в дом отдыха. Путевку нам любезно устроил Щербенин. Там мы собирались и отметить Новый год. Нам казалось, что за городом, поближе к природе, праздники удаются лучше.

За несколько часов до отъезда, когда я укладывал вещи, ко мне неожиданно заглянул Юрьев. Он сильно сдал за последнее время. И выглядел почти стариком. Юрьев молча присел на стул в самом углу комнаты и отсутствующим взглядом стал наблюдать за укладыванием сумки.

– Что-то не так, Геннадий Юрьевич? – встревожился я.

– Да все не так, Кира.

По квартире пошел запах водки. Я сел напротив Юрьева, закуривая сигарету. Как всегда я ждал, что он первый начнет разговор. И он начал говорить. Просто и буднично.

– Друг мой вчера выбросился из окна. Третий случай уже. За последние пару месяцев. Вот так.

– Почему? – спросил я, чтобы поддержать разговор. Хотя и так все было ясно.

Юрьев махнул рукой.

– Да ты прекрасно знаешь – почему! – артист приблизил ко мне свое посеревшее, морщинистое лицо. Его глаза злобно заблестели. – Нет, ты только ответь – зачем? Зачем, черт побери?! На войне тысячу раз под вражескими пулями ходил. Тысячу раз! А тут – прыгнул из окна. Нет… Нет… тысячу раз – нет!

Он помотал своей седой головой.

– Я так не сдамся! Не дождутся!

Я вдруг вспомнил Василька. Он тоже просто не хотел сдаваться просто так. И его тоже уже не было с нами. Я с болью посмотрел в потухшие глаза Юрьева. Я не хотел его терять.

– Пусть это будет моя последняя война! Пусть! – горячо говорил он.

– Она для всех нас – последняя, – мрачно заметил я.

– Да, наверное, Кира… Для всех. И другой уже не будет. И все мы – солдаты последней войны. Третьего не дано – либо победа… Либо… Пустота, мрак, ничто…

– Победа, Геннадий Юрьевич. Обязательно – победа. Иначе нельзя думать. Иначе – уже поражение.

– Когда я вижу по телику рожи своих так называемых коллег… То как раз думаю иначе. Наглые, сытые, продавшиеся до последних трусов и готовые выставлять свои голые задницы напоказ. Они никогда не выбросятся из окна. Они цепляются за свои гнилые, уродливые жизни, как поганки.

– Поганкам – поганая слава! Кто из ваших так называемых коллег теперь воспринимается всерьез?! Горстка тупиц, идиотов и извращенцев. Не самый лучший удел они себе уготовили.

Юрьев в сердцах сплюнул.

– Черт с ними! Правда, благодаря старым ролям некоторым все же удалось прошмыгнуть в историю. Образ героя в искусстве может и останется, а на могиле – ни цветочка. И те, кому они сегодня так подобострастно лижут задницы, еще и плюнут на их могилы. Памяти для предателей нет!

– Самое печальное, что многие эти актеришки играли смелых и мужественных героев. Пользовались народной любовью и признанием. И почти уверовали, что так и будет вечно… А, может, и к лучшему, Геннадий Юрьевич, что время наконец-то все расставило по своим местам? И сорвало все маски. Кто бы еще это сделал? А так мы наконец-то увидели их истинную сущность – трусость, низость и продажность. Иначе они так бы и остались героями. И пусть восторжествует правда, какой бы печальной она ни была! И пусть они в ней захлебнуться. Ведь фильмы, в которых они снимались, к ним никакого отношения, как оказалось, не имеют. И здесь можно поверить в Божий промысел даже законченному атеисту. Благородство и мужество навсегда останутся в истории. Как останутся эти благородные и мужественные образы. А фамилии актеров… Им нужно с утра до вечера на коленях благодарить судьбу, что к этим образам прикоснулись. Может, Бог хоть за это их простит… Когда-нибудь….

Юрьев тяжело поднялся и протянул руку.

– Спасибо тебе, Кира, и бывай! Вот поговорил с тобой – и легче.

– Как сказал мой погибший товарищ Василек – нужно держаться вместе, Геннадий Юрьевич. А не метать бисер перед свиньями.

– Ты о Коляне? Его не видно уже с неделю. Да Бог с ним! Мерзость еще та!.. А ты поскорей возвращайся, Кира.

– Обязательно, – я улыбнулся. – Нам еще о многом нужно поговорить.

– Да, и уже в Новом году. Пусть, Кира, он станет началом нашей победы. И концом последней войны…

К вечеру мы с Майей были уже на месте. Нам выделили небольшую комнатку со всеми удобствами. Маленький двухэтажный корпус дома отдыха, выкрашенный в бледно-розовый цвет, утопал в заснеженном лесу. Нас покорила, нас целиком поглотила тишина. Заснеженная, пахнущая хвоей и приближающимися новогодними праздниками, далекая от необузданного, сумасшедшего мира, тишина. И мы ею наслаждались по полной программе. Как и любовью. Мне уже казалось, что никакого другого мира не существует. Что нет той жизни, где взрываются жилые дома, реками льются слезы вперемежку с кровью, где мечутся и страдают, где не любят и не любили. Мне уже казалось, что весь мир сузился до пределов маленького уютного местечка, окруженного высокими гордыми соснами, отгороженного от всего и вся ледяными холмами и тишиной. Я знал, что зимы бывают каждый год, хотим мы или нет. Но еще я знал, что такой зимы у меня уже никогда не будет.

Отдыхающих было не много. И я понятия не имел, кто они. И зачем сорвались среди года, в стужу и метель, покинув свои дома. Возможно, как и мы, они просто сбежали от тревог и нелепостей суматошного, крикливого и беспардонного города. Возможно, как и мы, они решили хотя бы на время увести и сохранить в снежном царстве самое дорогое. А возможно, они просто хотели начать новый год с тишины. Я не знал. Да и не желал знать. Мы сознательно ни с кем не знакомились, разделив время лишь на двоих. На двоих времени оставалось больше. И больше на двоих оставалось любви.

По утрам мы катались на лыжах. Майя к моему удивлению оказалась прекрасной лыжницей. Я любовался ею, глядя как она уверенно стоит на вершине холма. Солнечные лучи мягко падали на ее смуглое лицо, снег искрился разноцветной мозаикой. Майя сдвигала спортивную шапочку на лоб, смешно хмурилась, набирала в рот воздух и прыгала. И я мчался за ней, пытаясь догнать. Не хватало дыхания, ветер отчаянно бил в грудь, а снежные брызги – в лицо. И я не догонял ее. И каждый раз боялся, не ускользнет ли она – вот так легко, безумно и одержимо – от меня навсегда. Когда-нибудь. Вот в такое же легкое, безумное и одержимое зимнее утро.

Вечерами после прогулки по лесу, мы возвращались в наш маленький тихий мир. Уставшие, замерзшие и счастливые. Я растирал ее холодные руки, дышал на них, прикасаясь губами к каждой клеточке. А потом, укутавшись в теплый плед, мы забирались с ногами на диван. И Майя, как обычно, склоняла голову на мое плечо.

– Я знаю, что время можно остановить. Уже знаю, – говорила она, прикрыв глаза. И искренне верила. – А я уже ни капельки не боюсь смерти. Потому что знаю, что буду жить долго-долго. Когда-то… Когда я сама… Как давно все было…. По своей воле хотела уйти из жизни. Мне просто не за что было держаться. Честное слово, я физически ощущала это. Я не чувствовала земли под ногами. Я судорожно пыталась за что-нибудь уцепиться. Но перед глазами была лишь ночь. Ночь – и больше ничего. И тогда я спрашивала: Господи, ну почему ты оставил меня?

– И что же он отвечал?

Майя улыбалась. И лицом пряталась в моих ладонях.

– То, что отвечал тысячи раз тысячам человечкам: «Все это время я нес тебя на руках… А теперь…»

– А теперь опустил на землю.

– Да. И я чувствую, как ноги мои твердо стоят на земле. И над головой – небо любви. И кругом я сталкиваюсь с любовью. Потому что меня любят. Знаешь, Кира, я уже точно знаю – когда кто-то любит по-настоящему, он сможет удержать в мире своего любимого и даже спасти от смерти.

– Кто тут говорит о смерти? – я легонько шлепал Майю по горящим щекам. – Где эта дура?

Я театрально оглядывался по сторонам, заглядывая под диван.

– Ну же, где?!

Я смотрел за окно. На улице мягко и плавно падали огромные снежинки. Белые шапки елей искрились в желтом свете луны. Снегири настойчиво пытались достучаться в изрисованное узорами окно. Скоро придет Новый год. Придет как всегда.

– Ну, же, где эта дура – смерть?! Нет ее, нет! Есть только жизнь! Красивая-прекрасивая и долгая-предолгая. Жизнь, но не смерть.

– И все же она где-то есть, – тихо отвечала Майя.

– Безнадежный ты мой оптимист, – шутил я. – Если она и есть, то очень далеко от нас. Очень-преочень.

– А разве от этого легче?

Я крепко обнимал Майю. Мне не нравились ее печальные мысли. Но я знал, что завтра все будет по-другому. Как всегда наступит утро. Как всегда солнечные зайчики будут играть на ее смуглом лице. Как всегда она сдвинет на лоб лыжную шапочку и помчится с горы. И я ее обязательно догоню. Обязательно. Только бы хватило сил… И времени… Которое я, в отличие от нее, так и не сумел остановить…

Один раз мы все же рискнули выйти в свет. Если светом можно назвать полутемный маленький бар, расположенный в холле первого этажа. Публика была в основном пожилого возраста, размеренная и разморенная отдыхом и ленью. На пышной елке мигали огни, в мерцании которых вертелись стеклянные шары и гирлянды. Мы примостились в самом уголке зала, следуя устоявшемуся принципу – ни с кем не заводить знакомства и ни на кого не обращать внимания. И заказали кофейный ликер и салаты.

– Да, – я пригубил сладко-коричневую жидкость. – Тысячу лет не пил подобное. Разве что в пору забытой счастливой юности, когда эти ликеры были по пять рублей за бутылку. Тогда мы обедали, кстати, исключительно в кафе и ресторанах. Несмотря на мизерную стипендию.

– У нас с тобой была похожая юность – улыбнулась Майя. – Мы еще частенько покупали баночки с креветками и ели их ложками.

– А мы, кстати, когда совсем были на безденежьи, нагло шли в ресторан. Там заказывали комплексный обед. И пока нам его готовили, наедались хлебом и помидорами, запивая все минералкой. И не дожидаясь обеда, смывались. И никто нас не догонял – и помидоры, и хлеб, и минералка почти бесплатно стояли на столах… Просто не верится!

– А на каникулах – в Карпаты или Крым! – глаза Майи смеялись, искрясь в свете елочных огней.

– И к черту – Париж и Лондон! Хоть бы разок еще побывать в Грузии или Прибалтике! И не с автоматом, а с рюкзаком. Но увы… Где все теперь?

– И где теперь мы…

Чинную и респектабельную тишину зала нарушала какая-то парочка, сидевшая неподалеку от нашего столика. Попеременно раздавались то вызывающий женский смех, то хриплый громкий бас, пестрящий сомнительными выражениями. Я не выдержал и обернулся. Меня эти весельчаки определенно раздражали. За столиком, размахивая длиннющими руками сидела наголо бритая здоровенная горилла с квадратной челюстью. Рядом хихикала его подружка весьма сомнительной наружности – ярко крашеные рыжие волосы, короткая кожаная юбчонка, черные чулочки в сеточку. Словно почувствовав мой недружелюбный взгляд, она резко обернулась, и мы оба вскрикнули от изумления. И одновременно повернулись друг к дружке спиной.

– О! – засмеялась Майя. – С какими дамочками ты водишь знакомство?! Я и не подозревала о твоем темненьком прошлом.

– Тише, – процедил я сквозь зубы. – Не обращай на них внимания. Я и сам в полном ауте.

– Она тоже из твоей давно забытой счастливой юности? Как бесплатное приложение вместе с помидорами и минералкой к комплексному обеду? Не с ней ли ты шатался по кафешкам?

– Увы, не с ней. Она в это время зазубривала прописные истины. И на нашем курсе была самая тихая и скромная. В общем, забитая девушка. К тому же страдающая социофобией. Не очень умная, но очень усердная и добрая. Именно поэтому на ней женился Редиска. Чтобы соответствовать своему благонравному образу.

– Погоцкий! – Майя не удержалась и внимательно взглянула на соседей. – Его жена?! Вот это номер!

– Не номер, а сюрприз. Для Редиски.

– Они что, к тому же не в разводе?

– Ну что ты! У них крепкая дружная семья. Недавно он сам мне хвастался своей женушкой, ее смиренностью, богобоязнью и любовью к ближнему. Под ближним, естественно, в первую очередь он подразумевал себя.

– Похоже, он слегка ошибся. Я вижу рядом с ней другого ближнего, совсем не похожего на Редиску. А очень даже наоборот.

В последнем мы вскоре смогли убедиться сами. Поскольку Настенька (так любовно называл Редиска свою жену, подчеркивая сказочность и чистоту ее существования), оправившись от первого шока при виде моей скоромной персоны, решительно направилась к нашему столику. За ней косолапила бритоголовая горилла.

– Хеллоу, Кирка! – Настенька бесцеремонно уселась рядом с нами, вызывающе забросив ногу за ногу. – Угости-ка даму спичкой, гражданин начальник.

И, не дожидаясь огня, сама прикурила от моей сигареты. Она была уже порядком пьяна, и я не горел желанием начинать беседу. Похоже, у Настеньки этот вечер был далеко не первый вдали от мужа. И ни о чем сожалеть она не собиралась. За долгие годы жизни с Редиской в ней, видно, накопилось столько нерастраченной энергии и столько ненависти к муженьку, что она решила выплеснуть все одним махом. И, наверное, ничего не опасалась, потому что ей давным-давно на все было глубоко наплевать.

– Моя Нюська – золото, – прогудел горилла, обнимая девушку за талию.

Как быстро сказочная скромная Настенька превратилась в разухабистую Нюську. Но, помня Редиску, ее нельзя было осуждать за это.

– Знакомьтесь, ребятки! – Нюська хлопнула гориллу по широченному плечу. И он подмигнул в ответ подбитым глазом. – Мой дружок – Фингал. Недавно вернулся из мест не столь отдаленных.