Солдаты последней войны Сазанович Елена

– Нет, Кирилл! – решительно заявляет Котик. – Это и есть конец. Не нужно другим заканчивать. Ведь бывает и так, когда чуть-чуть остается до чего-то важного. Совсем чуть-чуть. Как дыхание. Пусть остановится.

– Остановка дыхания… Может быть, ты и прав. Минутная остановка. Чтобы подумать, сравнить, оценить. А потом вновь, с новой силой… Уже к победе. Ты молодец, Котик. И ты тысячу раз прав. А теперь, покажи-ка свой опус. А то как-то нехорошо получается. Я вроде бы должен зарабатывать учительством, а выходит наоборот. Ну-ка, давай сюда, – и я протянул руку.

Котик поджал губы и покраснел.

– Я не знаю… В общем, не знаю – почему… так вышло. Ты же сказал – ну, как бы повторить стихию. Ну, я попытался. Но у меня…

Я вырвал нотный лист из его рук. И увидел… Нет, не бешено скачущие нотные знаки. Передо мной была картина, маленький, еще неопытный шедевр на строгих нотных линиях. Передо мной был красочный миг, пусть в одной черно-белой краске, сделанный наспех карандашом. Миг, в котором навеки запечатлелось сегодняшнее хмурое утро. Оголенный нити дождя, крик ветра, молчание мира. Остановка дыхания. Когда до победы совсем чуть-чуть… Котик повторил как эхо все мои мысли в своем маленьком карандашном наброске. Мы отлично дополнили друг друга. И отлично друг друга поняли. И я вдруг осознал, что мне здесь больше нечего делать. Я уже сделал все, что мог. И мои труды не напрасны. Хотя я и не научил мальчика отличной игре на фортепиано. Но главное из моих уроков музыки он все-таки усвоил. И теперь, куда бы его ни бросала судьба, в какие бы клоунские наряды не рядилась, мальчик сумеет вовремя остановить дыхание. Чтобы задуматься, куда дальше держать путь. И я почти был уверен, что он выберет правильное направление.

Мне здесь больше нечего было делать. И я встал. И потрепал Котика по рыжей шевелюре.

– Ты прекрасный мальчик, Котик. И я горжусь, что был твоим учителем.

– Был? – испуганно вздрогнул Котик. И посмотрел на меня умоляющим взглядом. – Но почему… Кирилл… Ты обиделся. Что, очень плохо?..

Он схватил свой этюд, чтобы разорвать на части, но я вовремя остановил его.

– Это слишком хорошо, Котик. Даже слишком. И мне здесь больше делать нечего. Я за тебя спокоен. И поэтому я ухожу. Тебе нужен совсем другой учитель.

Котик опустил голову. Он готов был вот-вот заплакать.

– Но… Но я не хочу другого, Кирилл. Не хочу.

– Посмотри на меня, Костя, – я сел возле него на корточки и слегка приподнял его подбородок. – Не всегда получается делать то, что хочется. Вернее, почти никогда не получается. Нам слишком часто приходится переступать через свои желания. И но главное, чтобы это был верный шаг. Если ты мне хоть капельку доверяешь, то переступи через свой каприз. И начни учиться другому. Из тебя выйдет прекрасный художник. А я… Я навсегда, если хочешь, останусь твоим любимым учителем.

Котик уже не скрывая глотал слезы.

– Но ведь… Я ведь еще не научился по-настоящему играть на пианино. А ты… Ты обещал меня научить «Лунной сонате».

– Котик, Котик, Котик… Не нужно лукавить. И тем более не следует обманывать себя. Музыка – не твое призвание. А «Лунную сонату» ты гораздо талантливее изобразишь красками. Так будет честнее. Тебе ведь нравится рисовать?

Мальчик молча кивнул головой в знак согласия.

– Вот видишь. И кто, как ни ты, и твои сверстники сумеют заполнить пустоту, возникшую сегодня в искусстве? Кто? Мы же уже говорили о том, что творится вокруг. И если ты хочешь помочь миру стать лучше, осмысленнее и красивее, ты должен делать то, что тебе удается лучше всего.

– Но ты… Но ты сам говорил, что сейчас в цене совсем другие картины, музыка…

– Совершенно верно. И даже другие люди. Чем хуже – тем лучше. Чем отвратительнее – тем почетнее. Красота не в цене. И талант тоже. Но все это временно и случайно. Да, к сожалению, сейчас наверху бездарность. Но они сами прекрасно знают свою цену. Вот и пытаются навязать нам свое видение мира, которое не стоит и ломаного гроша. Но разве что – тридцать сребряников. И за эти самые сребряники бездарность возведена в культ и названа единственным эталоном культуры. Как бы тебе объяснить… Ну, например, какую-то планету населяют исключительно обезьяны. И кроме себя и себе подобных они никого не представить не могут. И считают себя самыми красивыми и самыми умными. И вполне довольны. Но тут появляется человек. Действительно красивый и действительно умный. Думаешь, они ему обрадуются? Ведь одно только его появление сразу же подчеркнет их убожество.

– Думаю, они его убьют, – сказал мальчик.

– Безусловно. Так поступают и теперь. Чтобы не было сравнений. Но окончательной победы убожеств, уверен, никогда не произойдет. И возвести грязь и мерзость в ранг искусства не получится. Ну, разве на время. Слишком уж сильна историческая и генетическая память. За эти тысячелетия уже четко проведена граница между талантливым и бездарным, между добром и злом. И размыть ее не удастся. Из человечества не вытравить память о Микеланджело, Гогене и Шишкине. И как бы «Черный квадрат» ни называли вершиной творчества, он останется всего лишь черным четырехугольником, хотя, я согласен – культовым черным четырехугольником определенного времени. Но не более. Потому что до него человечество уже создало и Мадонну и Христа в пустыне.

– Сейчас остановка дыхания, да?

– Да. Чтобы все понять, оценить, сравнить, расставить по своим местам и наконец найти верную дорогу. Знаешь… Такое ощущение, что все мы сейчас где-то далеко, в пути. Но знаем, что там, за горизонтом, наш дом. И мы хотим поскорее в него вернуться. Поскорее… Домой… Уж очень соскучились. Ведь на этом пути нам пришлось очень несладко. Нас обманывали и грабили, ставили на колени и унижали. У нас на глазах умирали товарищи, корчась от боли. Нам стреляли в спину и взрывали по ночам. Против нас не раз объявляли войну. Нас окружили монстрами и проститутками. Нас бросали лицом в грязь и прикалывали к нашей арестантской одежде иностранные ярлыки… И все делалось под американскую музыку и русскую речь полицаев. И мы ужасно истосковались. По чистому небу. Чистому дому. Чистой постели. По любимым песням, красивым лицам, благородным героям. Нам очень захотелось вернуться домой. Именно вернуться. Потому что мы навсегда не могли покинуть наш дом…

– И как вы собираетесь вернуться, если не секрет? – услышал я позади себя низкий, хрипловатый голос.

И вздрогнул от неожиданности. И резко обернулся. На пороге стояла Майя. Я так увлекся своим монологом, что произносил его скорее не для мальчика, а для самого себя. Утешая и убеждая себя так горячо, что не слышал как она вошла.

– Так как вы собираетесь это сделать? – холодная и высокомерная улыбка. Она сверлила меня своими зелеными глазами. – Или вы рассчитываете, что кто-то вам подарит билет в спальный вагон? Усадит не поезд, обеспеченный охраной, и привезет к родному очагу? И там вас встретят с распростертыми объятиями и цветами? Конечно, если будет кому встречать…

– А вы ведь меня понимаете, Майя, – я не прятал взгляд и в упор смотрел на нее.

– Вы не ответили. Или вы избегаете прямых вопросов?

– Может быть, – согласился я. – Особенно когда не знаю, как ответить. Но вы меня поняли. Хотя уж очень сомневаюсь, что согласились. Ведь вам вовсе не обязательно возвращаться домой. Вы и в пути-то не были. Просто с легкостью поменяли родной очаг на другой, пусть чужой, зато гораздо удобней и богаче.

– Вы с легкостью отвечаете за других. Впрочем, прекратим эти бессмысленные метафоры, – она взглянула на часы. – Кстати, ваше время уже истекло. И хочу заметить, я весьма недовольна вашими занятиями. Вместо музыки я слышу литературные измышления.

– Вы совершенно правы, Майя. И поэтому сегодня я собираюсь взять расчет. Может, потому я с таким пафосом и провел последнее занятие. И не собираюсь за него брать денег.

На секунду мне показалось, что Майя испугалась. Но что растерялась – наверняка.

– Но… Но почему вы так легко отказываетесь от работы? – она уже взяла себя в руки. И тон ее голоса стал еще более язвительным. – Или у вас появился шанс вернуться в теплый уютный дом?

– Не будем об этом, – я резко прервал ее. Мне вдруг стало противно, что она подслушала мой монолог. Словно без спроса влезла в самые сокровенные мысли.

– Вам Котик все объяснит. У вас прекрасный сын. И, может быть, он вас научит любить не только свой настоящий дом… А просто любить. Хоть кого-то.

– Уходите, – процедила сквозь зубы Майя. – Вон…

Я нарочито галантно поклонился. И все же решил последнее слово оставить за собой.

– Ах, извините, госпожа. Ведь вы уже любите. Правда позволю заметить, ваша собака Сталлоне – единственная из всех собак на свете любви не достойна.

Я пулей выскочил за дверь, опасаясь, что еще слово – и живым мне не уйти. Сталлоне так зло метался и так свирепо лаял, что мне стало не по себе. Вот-вот сорвется с цепи. Либо его спустит на меня сама Майя.

Уже за поселком я сбавил шаг и перевел дух. Дождь прекратился. Но по-прежнему  угрожающе низко свисали тяжелые тучи. В природе царствовала некая тревога.

Мне, если честно, было жаль расставаться с этим местом, к которому я успел привыкнуть за пару месяцев. И особенно с Котиком, которого уже считал своим другом. Я шел вдоль дороги, ежась от холода. Шишка упала с елки и больно ударила по затылку. Так мне и надо! То же еще, Сократ нашелся! Я со злостью отшвырнул ногой шишку в лужу. Она смачно плюхнулась в грязную воду, забрызгав мой и без того видавший виды костюм… Все было против меня. На душе было досадно и тоскливо. Я чувствовал, что простился не так. И даже с Котиком не смог расстаться по-человечески… Еще одна мерзкая шишка больно стукнула меня по башке. Я со злостью посмотрел наверх, рассчитывая засечь там какую-нибудь противную белку. Но вверху на дереве никого не было. Лишь обернувшись, я заметил Котика. Он целился в меня очередным елочным «снарядом».

– Больно же, Котик, – я почесал голову.

– Это за маму.

– Ну, положим, твоя мама тоже хороша.

– Она хорошая, – обиделся мальчик.

– Я и не говорю, что плохая. Просто меня не любит.

– Не правда. Она, кстати очень расстроилась, что вы уже не будете моим учителем.

– Сомневаюсь. Но в любом случае, ты ей сумел объяснить?

– Сумею, – вздохнул мальчик. – Кирилл… А мы… Мы еще увидимся?

– Конечно, Котик, – я взъерошил его рыжие кудри. – Друзья навсегда не расстаются. А теперь – иди. Иди, к маме. А то скоро пойдет дождь. И знаешь… Попробуй ее нарисовать… Ну, так, как бы ты хотел сыграть «Лунную сонату».

– «Лунную сонату»… Вы думаете получится?

– Обязательно получится! – я ободряюще похлопал мальчика по плечу.

Он повернулся и пошел прочь, по мокрой дороге. А я, даже не отдавая себе отчета, стал быстро собирать листья. Которые пахли дождем и грибами.

Я догнал мальчика и протянул охапку мокрой яркой листвы.

– Передай маме. Пусть она не плачет.

Мальчик взглянул на меня с благодарностью. В его светлых глазах блеснули слезы. Он молча схватил мой осенний подарок и почти бегом бросился к поселку. А я еще долго смотрел ему вслед. И мне почему-то казалось, что расстаемся мы навсегда. Хотя это только казалось.

Эти дни мне так очень не доставало Котика. Впрочем, я ловил себя на мысли, что скорее думаю о Майе. Ее загадочное поведение не давало мне покоя. И я печалился, что ее загадку так и не смог разрешить. Возможно, уже и не смогу. Хотя я и предупредил Котика, что он всегда может рассчитывать на мою помощь в случае, если его мама надумает выкинуть очередную глупость.

Мои не слишком радужные мысли частенько отвлекали визиты Кати и Шурочки. Появлялись они как правило вечерами. И по очереди. Катя – за ней Шурочка. Шурочка – за ним Катя. Поначалу я не мог сообразить, зачем я им вообще нужен. Поскольку причины своего прихода она придумывали самые нелепые. То поблагодарить меня за благотворительность в лице Майи (это Катя). То одолжить дрель (это Шурочка). И все в таком духе.

Однако вскоре я сообразил, что моя квартира стала местом свиданий. А я – мамашей, эти свидания контролирующей. И в то же время – спасительной «соломенной» гарантией, чтобы эти свидания вообще состоялись. Ни Катя, ни Шурочка не могли в силу своей стеснительности признать, что нравятся друг другу. И мое присутствие, на первый взгляд выглядевшее помехой, несколько раскрепощало их. Они настойчиво трезвонили в мою дверь, усаживались на мой диван (вначале один, потом другой) и вели со мной интеллектуальные беседы, не глядя друг на друга вообще. И я понял, что нужно немедленно прекратить это безобразие, учитывая, что мне поднадоело играть роль свидетеля их робкой, только что зарождающейся любви. И сегодня такой шаг я решил предпринять, едва услышал протяжный, настойчивый звонок в дверь.

На сей раз Катя пришла с Тошкой. Как я скумекал, Тошка явилась прикрытием и очередным предлогом для визита. Но уже это одно исключало возможность выставить их за дверь.

– Давненько не виделись, Тоша, – я протянул руку девочке.

Она рассмеялась и совсем по-взрослому пожала руку в ответ.

– А я успела соскучится, – сказала девочка. – Особенно по твоей музыке.

– В таком случае, достаточно записать ее на кассету, и тебе скучать больше не придется.

– Ну вот, – Тошка показала язык, – Ну вот, обиделся. Не переживай, я по тебе тоже скучаю. Ты такой серьезный и умный.

– Фу, – вздохнул я притворно, – а то я уже весь испереживался, что моя личность ничегошеньки не стоит.

Она засмеялась и закружила по комнате. Все то же простенькое платьице с белым воротничком. Все та же мальчишечья стрижка. Ее курносый носик заглядывал в каждый уголок. И она без конца задавала вопросы. Откуда взялась эта вазочка (я уже про нее и забыл)… Где я купил фарфорового олененка (кажется, подарок моей бывшей жены Лерки)… А кто смастерил эту дудочку (ее смастерил мой отец, когда работал на целине)… Тошка была очень живой, жизнелюбивой, жизнеутверждающей девочкой.

– Кирилл, – тихо обратилась Катя, пока Тошка напевала что-то во весь голос… – У меня к вам есть одна просьба… Даже не знаю, как сказать.

– Просто скажите, Катя, и все, – я ободряюще улыбнулся.

– Хорошо… Знаете, она сейчас такая… Ну, веселая, радостная…

– А я думал – это в ее духе.

– Да, конечно, да. Но после того, как мы впервые здесь появились… Ну, в общем, с ней стали происходить странные вещи. Днем она действительно веселая. Она всегда была душой компании и никому не позволяла вешать нос. Но по ночам… Я иногда заставала ее в слезах… Она плакала в подушку и ничего мне не говорила. Я терялась в загадках… А однажды ночью… Я увидела ее кровать пустой. И бросилась искать девочку. И обнаружила ее в комнате для занятий. И знаете… Она сидела на стуле, положив руки на воображаемый рояль и напевала какую-то мелодию. Ее пальцы бегали по воображаемым клавишам. И ее голосок был такой чистый, такой чудесный. В комнате было совсем темно. И свет от луны падал на ее личико. Ее глазки горели, и она плакала… И тогда я поняла, что девочка… Девочка плачет о своей неосуществимой мечте. Вы сами понимаете, что сегодня ждет ребят из детдома. Все что угодно, но только не музыка.

Это меня потрясло. Я смотрел на смеющуюся, кружащую по комнате девочку в коричневом платьице. И у меня защемило сердце. Чем я мог ей помочь? Если все, как обычно, упиралось в деньги. Если успех, талант, удача и сама жизнь складывались карточным домиком из этих ненавистных купюр. Чем я мог помочь девочке? Если мой карточный домик был давно разрушен.

– Я попробую помочь Тошке, – я прикоснулся к руке Кати. И слегка ее пожал. – Только… Только вы должны меня понять, Катя. Мои возможности ограничены. Я могу дать начальное образование девочке. Но не более. Для дальнейшей, настоящей учебы ей нужен не один педагог. И не думаю, что она хочет ограничиться только игрой на фортепьяно. А для профессионального уровня нужна настоящая музшкола, музучилище, потом – консерватория. И не менее… А единственное, что я могу сделать – дать какие-то начальные навыки. Но, я повторяю…

– Кирилл, – Катя благодарно пожала мои руки. – Спасибо, Кирилл. Но я вас прошу сделать гораздо меньшее. Я просто очень прошу прослушать ее. Посмотреть, есть ли действительно у нее способности. И если есть – оценить их. И сказать – талантлива ли она? И не меньше. На меньшее мы не согласны. Меньшее слишком дорогое удовольствие для нас. Мы готовы пойти на некоторые жертвы только ради таланта. А если нет… Я все сумею объяснить девочке.

Она помолчала и внезапно пошутила:

– Ведь наши желания могут не совпадают с нашим возможностям.

– Но желательно, чтобы совпадали. Иначе все может обернуться разочарованием, даже трагедией.

– Именно, Кирилл. И нам нужно как можно скорее узнать правду.

– Пожалуй, ты права, Катя. Но я сразу могу сказать – девчонка не без способностей. И главное – одержима музыкой. Это уже немало. А если у нее еще и талант… Но, Катя, вы сумеете его оплатить?

– Оплатить? Как дико звучит: оплатить талант.

– Дико. И выразился я так специально. Чтобы все сразу расставить на свои места, не допуская иллюзий. И подчеркивая те трудности, которые вас сегодня могут ожидать. Поскольку сегодня за талант надо именно платить. И не только деньгами…

– Я понимаю. Но не беспокойтесь. Только прошу – прослушайте ее.

В дверь вновь раздался протяжный звонок. По его нудному, завывающему тону я сразу же угадал Шурочку.

– Ну вот и прекрасно! – я взял Катю под руку и подтолкнул к двери. – А это наверняка Шурочка случайно заглянул на огонек. Соль, наверное, у него закончилась. Зачем еще соседу заходить, правда, Катя? Вот вы с ним заодно и прогуляетесь, идет? Пока я займусь Тошкой.

– Да… Но… Но разве нельзя, чтобы и мы…

– Нет! – решительно заявил я. – Нам с Тошкой предстоит решить важное дело. И свидетели не нужны. Это такое таинство – музыка…

Я распахнул дверь. На пороге стоял красный, как помидор, Шурочка. И от волнения протирал запотевшие очки. Заметив наконец меня, он тут же протянул пустую солонку.

– Ах, соль! Ну, конечно, дружище! Соль – это серьезно. Особенно, если она закончилась. Я обязательно тебе насыплю. А пока… Пока иди-ка прогуляйся с Катюшей.

– Но на улице – дождь! – радостно воскликнула Катя, внезапно отыскав причину остаться.

– Сожалею, – вздохнул я. – Лет пятнадцать назад я бы предложил вам сходить в кино или посидеть в кафе. Но, увы, сейчас не смею навязывать всякие пошлости. Впрочем, как и пошлые цены. Поэтому вам придется отсидеться в Шурочкиной квартире.

– А соль? – беспомощно пробормотал Шурочка, цепляясь за соломинку, вернее за солонку.

– Ну, чай вообще-то пьют с сахаром. И кофе, кстати, тоже. Пока, ребята.

И я бесцеремонно выставил их за порог. Возразить они ничего не успели.

Тошка оказалась талантливой девочкой. От природы она была наделена прекрасным голосом и безупречным слухом. Если бы я был по призванию педагог, то о такой ученице бы только мечтал. Тошка обожала музыку. Одержимая, умная девочка. Которой Бог даровал очень много. Кроме главного – кроме семьи, в которой она так нуждалась… И обо всем этом я сказал Кате и Шурочке, когда они вновь появились на моем пороге через пару часов. Катя расчувствовалась и прижала Тошку к груди.

– Мы еще будем гордиться тобой, девочка.

– Обязательно будете. Но, увы, теперь главное – не дар Божий. А дар земной. Ей нужно учиться, учиться и учиться.

– Она будет учиться, Кирилл. Обязательно будет.

А Тошка, красная от волнения и неожиданного счастья, вдруг свалившегося на нее, приблизилась к моему старенькому роялю. И поцеловала его потресканную кожу.

– Я тебя не подведу, миленький, – прошептала сквозь слезы она.

Я проводил гостей до двери и не выдержав полюбопытствовал.

– Ну, как, ребятки, провели время? Без меня, надеюсь, не скучали?

– Нет, Кира, нет! – радостно затараторила Катя. – Мы чудесно провели время! После тебя сразу же отправились к Пете Рябову. И он нас развлекал целый вечер! Даже стихи читал!

Мне оставалось развести руками. И пожалеть Петьку. Теперь, похоже, каждый вечер у него будут гости. Которые станут требовать все больше и больше стихов. И при этом исключительно смотреть на него и делать вид, что слушают. Насколько же хватит моего друга? И я, поспешив спасти своего товарища, шепнул Шурочке:

– Смотри, Шурка, Петух о-о-очень обаятельный парень. К тому же – поэт. А ты знаешь этих поэтов. К тому же Катя обожает стихи…

– Ты думаешь? – испуганно прошептал Шурочка в ответ.

Я безразлично пожал плечами: мол, смотри сам, наивный очкарик. Наивный очкарик снял очки и беспомощно моргая, так же шепотом спросил:

– Что мне делать, Кира? Ты думаешь, у меня есть шанс?

– У кого же, как не у тебя, Шура! Только смотри, не упусти его! Любовь, дружище, не грех. Грех – отказ от любви. И знаешь, не обязательно таскаться по гостям, если еще не готов остаться с ней наедине. Сходите в музей, или, если уж так любите стихи, на литературный вечер. Не один ведь Петька на свете…

Приободренный моими советами Шурочка заулыбался, и я, поспешно пожелав им счастья, выпроводил их. И почему-то подумал, а не пригласить ли мне в музей Майю? Но тут же отбросил эту идиотскую мысль. Майя была далеко не Катя. О чем оставалось лишь сожалеть. Ее сложности, тайны, двусмысленность фраз и мыслей в последнее время меня отталкивали. И хотя я как-то успел подзабыть про ее сомнительного мужа, сбрасывать его со счетов все же не стоило. И главное, я так и не понял, что же преобладает в моих чувствах к Майе? Возможно, просто любопытство.

Едва я закрыл за гостями дверь, едва перевел дух и едва успел подумать о Майе, как зазвенел телефон. Моему удивлению не было предела, когда в трубке я услышал ее низкий, хрипловатый голос.

– Я не поздно? – вместо приветствия спросила она.

– Для одинокого человека не существует поздних звонков.

– Мне бы хотелось с вами поговорить.

Последовала пауза. И Майя, уже более раздраженно, словно оправдываясь, добавила:

– О Котике, конечно.

– Конечно. О ком же еще? Вы сейчас предлагаете это сделать?

– Нет! И не по телефону! Если можно… И если удобно… Завтра в 8 утра…

– В 8 утра? – удивился я. – Вы так рано встаете? А я вот утром плохо соображаю.

– Ну, в таком случае…

– Нет, нет, – я чуть ли не закричал в трубку, вдруг испугавшись, что она так же внезапно исчезнет, как и появилась. И я никогда больше не услышу ее низкий, хрипловатый голос. И пожалуй, именно в эту минуту, еще не отдавая себе отчета, я понял, насколько эта женщина мне дорога.

– Нет, что вы, Майя. Мы обязательно встретимся. Тем более, что я впервые так рано буду встречаться с женщиной.

– Точнее, с матерью вашего бывшего ученика.

– Пусть будет так, – вздохнул я.

И мы договорились о встрече.

Утро выдалось холодное и ветреное. Хотя сквозь рваные обрывки облаков кое-где на небе уже виднелись слабые отблески осеннего солнца. Я вышел пораньше, хотя еще можно было запросто поспать. Но я был слишком возбужден в предчувствии предстоящего свидания. Хотя, зная Майю, не был уверен, что оно будет приятным. Скорее всего – закончится теми же словесными перепалками и взаимными обидами.

По пути мне встретился хроменький Поликарпыч. Он выгуливал хроменького Тузика. Я крепко пожал руку старому солдату.

– Вот так, Кирюша, – Поликарпыч дыхнул на меня дешевой водкой. – Вот, теперь нас уже и фашистами обзывают, слыхал? Сравнили с гитлерюгентом. Мы землю от фашизма очистили, так они нас за это наказывают. Эта разукрашенная кикимора – дикторша и бородатый мордоворот… По телику… Словно и не рад, что на свет народился. Ведь если бы не мы, уж его-то и в помине не было, точно. Как он не понимает? А, может, они и впрямь не рады, что на эту землю пришли, не любят они ее. Да и сами, будто сторонние какие-то, неживые. Может, и мстят нам за свое рождение. Не наши они, чужие совсем. Мертвые.

– Может и так, Поликарпыч, – вздохнул я, угощая его сигаретой. – Только мне кажется, что не за свое рождение они мстят. Уж пожить-то они любят, еще как! Да чтоб – покрасивше… Просто не ту землю вы им подарили. Не ту землю они желали. Вот за это они вас и ненавидят. Понимают, что должны быть благодарны за свое спасение и – ненавидят еще пуще. Знаешь, Поликарпыч, чем человек гнилее, тем он больше ненавидит тех, кто ему сделал добро. Потому что сам не способен на это. Вот и старается побыстрее с земли стереть соседа. Вместе с памятью. Ведь благодарность – еще долг и ответственность. А гнилых это раздражает и связывает по рукам. Для них память просто обуза. Понимаешь?

– Нет, Кирюша, не понимаю, – Поликарпыч глубоко затянулся сигаретой. Пока мы стояли, утро наконец-то полностью вошло в свои права. – Я таких людей вообще не понимаю и понимать не хочу. Вот на войне все было просто и понятно. Перед тобой был враг. И он не скрывал этого. Он сразу заявил: я фашист и вас ненавижу, я вас буду убивать, сжигать и гноить. Я вас сотру с лица земли, и землю эту сделаю своей. И мы защищались. А здесь что же получается, Кира? Сидит эта морда, раздутая и разжиревшая. И с телика мне в лицо заявляет, что она честная и хорошая, желает всем добра и не допустит ни единой слезинки ребенка. А мы – просто фашисты, выжившие с ума старики, в лучше случае – пьяницы и бездельники. И знаешь, эта морда внушает всем, что любит людей и ради них старается. Но любит она нас как-то странно. Словно для нее люди – мусор, где нет ни отдельных лиц, ни отдельных судеб. В общем – кучу «любит», а каждого по отдельности давит. Одним пальцем. И знаешь, что страшно. Что не каждый разберет, где правда. Может кто и поверит, что ему с телика желают добра… Вот я и говорю, что с фрицами было проще. Они про себя заявили сразу, и мы на них пошли всем миром. А эти все напутали, наковеркали, переставили с ног на голову так, что черт ногу сломит. А молодым разобраться – уж подавно нельзя.

– На них и рассчитано, Поликарпыч. На разновозрастных негодяев и на молодежь, которую стараются превратить в безликое скопище тупых негодяев. Молодежь – их стратегическое оружие, залог их свинского благополучия, повод для уничтожения памяти.

– И ты думаешь, у них получится, Кирюша? – Поликарпыч пытливо посмотрел на меня, будто бы я мог дать ответ.

Я со злостью сплюнул.

– Ничего я не думаю, Поликарпыч! И хотя я вышел из детского возраста, но честно говоря, русским сказкам верю. Они, по-моему, писались еще до людей. Люди бы наверняка внесли в них свой, тайный смысл. А здесь, как ты любишь повторять, все предельно просто. И хоть ты, Поликарпыч, тоже далеко не юн, вспомни, друг. Что в наших сказках всегда побеждает?

Поликарпыч улыбнулся. И его исполосованное морщинами, сморщенное, как наша земля, лицо вдруг резко помолодело.

– Пока, Кирюша, до скорого.

Он махнул рукой. И, хромая в ногу со своим верным Тузиком, заковылял к дому. А я еще долго смотрел вслед двум одиноким, добрым, беспризорным существам. Старику и собаке.

Двор потихоньку оживал. Одним из первых, как всегда, смущенно озираясь, появился старенький учитель Василий Петрович. Я знал, что он не хочет, чтобы были свидетели того, как он копается в мусорном баке, поэтому я собрался незаметно скрыться. Но неожиданно заметил, что из подъезда, как тень, вынырнула Анна Гавриловна, мать Сандры, и окликнула старенького учителя. И он с недоумением подошел к ней.

Это недоумение можно было понять. Мать Сандры, сколько я ее знал, была крайне замкнутым, нелюдимым человеком, и даже – малоприятным. Она всегда напоминала привидение. Которое мелькнет перед глазами и едва успеешь с ним поздороваться, тут же исчезнет. Да и сама она была как тень. Совершенно бесцветная, не запоминающаяся. Всегда одетая в мрачные, темные тона. И меня удивило, что ей могло понадобиться от старенького учителя, над которым так глумливо потешалась ее тупоголовая дочь Сандра.

Я взглянул на часы и подумал – пора. Совсем скоро мы должны встретиться с Майей. Я решил поспешить еще и потому, что заметил: мать Сандры после разговора с учителем движется в мою сторону. И поскольку мне не о чем было с ней разговаривать, я поспешил удалиться.

Каково же было мое удивление, когда Анна Гавриловна не только меня догнала, не только поздоровалась, но при этом даже обратилась по имени. Странно, что она вообще его помнила.

– Здравствуйте, Кирилл, – у нее на удивление был приятный голос, так не соответствовавший ее высохшему, почти старому лицу. А ведь она не так уж стара, подумал я. И вслух вежливо ответил.

– Здравствуйте, Анна Гавриловна.

Мы пошли вместе. И некоторое время хранили неловкое молчание. Я испытывающе поглядывал на нее и мне казалось, что она хочет мне что-то сообщить важное. Но Анна Гавриловна, вся седая, вся в черном продолжала молчать.

– У вас что-то случилось? – я первый нарушил молчание.

– У меня? Нет, что вы, все в порядке, – спокойно ответила она. И мне подумалось, что она наверняка идет в церковь. Все во дворе знали, что она регулярно посещает службу и поет в церковном хоре.

– Кирилл, – она вновь назвала меня по имени, словно хотела подчеркнуть внезапную возникшую доверительность в наших отношениях. – Кирилл, ведь вы дружили с Сашенькой?

Сандру мы всегда скорее жалели, поэтому я не стал ее разубеждать.

– Да, дружили, – в конце концов, я почти не солгал. Если мы выросли в одном дворе, если знали друг друга с детства, как облупленных, вместе играли в войну и индейцев, вместе бегали на футбол и в киношку, значит, наверное, дружили. Но, безусловно, исключительно в прошедшем времени.

– Она была хорошей девочкой. Поверьте, хотя я знаю… Но и теперь… Я всегда боялась за ее будущее…

– Но думаю, теперь вам нечего опасаться, – усмехнулся я. – Ее жизнь состоялась. И ее будущее хорошо известно.

Анна Гавриловна тяжело вздохнула.

– Будущее известно только Богу. И знаете… Мне кажется, что настоящим бывает только прошлое. И люди настоящие – тоже из прошлого. Сашеньку я растила одна… Наверное, я в чем-то виновата… Наверное, во многом… Но она совсем одинока…

– У нее муж, – выдавил я, вспомнив красную здоровую и нахальную рожу повара, который теперь стал ресторанным магнатом…

Мы вышли на Манежную площадь и поравнялись с синим забором, за которым бодренько шло какое-то очередное строительство, наверняка очень нужного народу супермаркета. На заборе висел дорожный знак «Ремонтные работы», на котором символичный человек с лопатой символично копал символичную яму. Поверх рисунка какой-то «народный мститель» жирной черной краской вывел: «Закопай буржуя!»

Анна Гавриловна резко остановилась, напротив надписи. Ее черная гипюровая косынка съехала на затылок и седые пряди еще густых волос сбились над вспотевшим морщинистым лбом. Она бессмысленным взглядом смотрела на эту надпись и мне показалось, ее мысли блуждали где-то очень далеко и достучаться до них было невозможно. Впрочем, я и не горел особым желанием. О чем потом не раз горько сожалел. А сейчас я нервно посматривал на часы. И она уловила мой беспокойный взгляд. И виновато посмотрела в мои глаза.

– Вам уже пора?

В ответ я развел руками. Мне действительно надо было торопиться.

– Мне бы хотелось вам сказать, Кирилл… Впрочем, ладно. Вы не сердитесь на Сашеньку, хорошо?

– Ну что вы, Анна Гавриловна. Мне с ней делить нечего.

– Да, но…

В глаза женщины вдруг промелькнула мольба и просьба. Которую я не мог знать и узнать не попытался.

– До свидания, Кирилл, – Анна Гавриловна неожиданно протянула мне руку. И совсем по-мужски ее пожала. Ее сухая морщинистая рука была на удивление сильной и твердой.

– До свидания, Анна Гавриловна.

Она резко повернулась и двинулась вдоль забора. Маленькая, немолодая женщина в черном. Наверное, она шла в церковь. И в эту минуту, видя ее жалкую и сгорбленную, в трауре, я вдруг попросил Бога помочь ей. Хотя – в чем помочь – сам не понимал. Да и не надеялся особо, что Всевышний прислушается к моему слабому зову…

Поднявшись с постели на много раньше обычного, я все-таки умудрилась опоздать.

Майя ждала меня в условленном месте, в скверике возле детской деревянной горки, возле которой стоял деревянный, неудачно вырезанный под народный стиль, медведь. Майя была прекрасна. В маленьком скверике, утопающем в желтой листве. В белом длинном плаще. Рыжие волосы под шелковой косынкой, повязанной под подбородок. Рядом с медведем она казалась Машенькой из сказки нашего детства.

– Здравствуйте, Майя, – я от смущения похлопал медведя по узорчатой спине. Спина была холодная и влажная. И медведь укоряюще на меня посмотрел.

– Вы, как я вижу, не особо торопились, – вновь вместо приветствия ответила она. Ее лицо по-прежнему  выглядело непроницаемым. – Я уже собиралась уходить.

И я вдруг подумал, что, может быть, действительно было бы лучше, чтобы она ушла. Чтобы все еще не начавшись, на этом и закончилось.

– Вы же хотели, чтобы я ушла? – она вызывающе смотрела на меня. И я ответил на ее вызов.

– Да, возможно… Может быть и хотел.

– Именно потому я и осталась.

– Вы любите поступать наперекор чужим желаниям?

– Скорее – наперекор своим.

Я решил срочно прервать порядком надоевший за наше знакомство этот перманентный поединок. И спросил о Котике. Но Майя не ответила на мой вопрос. И сказала совсем другое.

– О Котике? Потом расскажу. А теперь я бы попросила вас проводить меня в церковь.

Я изумился. И молча уставился на нее. Я ни как не мог ожидать, что на мою долю выпадет участь за одно утро уже второго человека провожать в храм Божий. Меньше всего я походил на духовного наставника. И при этой мысли улыбнулся.

– Сегодня какой-то особенный день?

– А что, только по особенным дням ходят в церковь? – она довольно резко отреагировала на мою ехидную улыбочку.

– Нет, что вы. И провожу вас с удовольствием… Вы чего-то боитесь?

Мой неожиданный вопрос застал ее врасплох. Мне показалось, что я попал в точку.

– Почему я должна бояться? Просто я впервые иду на исповедь. И мне хочется, чтобы кто-то был рядом.

Я решил не провоцировать ее вопросом, почему этим кто-то должен быть я. Я уже боялся, что она действительно может уйти.

Майя привела меня к белому кафедральному собору, золотые купола которого вонзались в серое небо.

– Почему именно в этом божьем храме вы хотите отворить дверцы своей грешной души? – я старался соответствовать обстановке. Но Майя обиделась.

– Оставьте вашу иронию.

– Да нет, что вы! Я вовсе не иронизирую. Просто сужу по себе. Я бы предпочел маленькую старенькую церквушку на окраине города. Мне кажется, именно в таком месте было бы проще покаяться.

– Я не задумывалась над местом. Просто мой муж всячески поддерживает эту церковь, а раньше помогал ее строительству. Ну и к тому же здешний батюшка является его духовником, – Майя говорила торопливо, словно стыдилась своих слов и пыталась поскорее от них избавиться.

– У вас хороший муж. Он найдет способ договориться и с самим господом Богом. И это безусловно веский аргумент, чтобы посещать именно эту церковь. Щедрые взносы вашего мужа непременно и вам зачтутся. И непременно разные темные делишки будут прощены, – меня опять внезапно понесло. – Кстати, сколько у вас на счету темных делишек?

Майя с ненавистью оглядела меня с ног до головы.

– Идите вы, – процедила она сквозь зубы и почти бегом направилась к церкви.

А я еще некоторое время созерцал недоступный блеск храма, прикидывая, стоит ли мне, грешнику, переступать его порог. В глубине души к таким вещам я относился крайне серьезно. Но мои сомнения мгновенно разрешились, едва я заметил своего давнего знакомого Редиску, моего бывшего однокурсничка по медицинскому, шестерку, стукача и негодяя, ныне главврача кардиологии, по вине которого когда-то умерла Галка. Он небрежно хлопнул дверцей серебряной «Вольво» и демонстративно покрутил ключами на указательном пальце.

На всякий случай я отошел в сторону и остановился на углу, хотя был уверен, что Редиска меня не узнает. Впрочем он и не собирался глазеть по сторонам. Он еще раз проверил дверцу машины на прочность, чтобы кто-нибудь из прихожан ее не угнал и тут же принял скорбный и отрешенный вид. Он даже нахмурил лоб для придания ситуации особой серьезности и, как подобает, перекрестившись три раза у входа и поклонившись до самой земли, двинулся по лестнице медленной походкой. Но какую бы философско-трагичную мину он не старался нарисовать на своем лице, я мгновенно сообразил, что парень вчера вдоволь повеселился. Это нетрудно было заметить по его мятой, покрытой красными пятнами физиономии, отекшим векам и мутно-блестящим глазкам. Судя по тому, что он явился к заутренней, значит, наверное, вообще не ложился спать.

После Редиски я смело переступил порог храма. Я был не самый худший из живущих. К тому же мне хотелось взглянуть на этого кающегося негодяя, который так и не протянул руку помощи жене моего лучшего друга.

В церкви, несмотря на ее новизну, центральное расположение и значимость, людей было немного. В основном, старушки. Парочка толстых иностранцев в коротких штанах и ветровках, обвешанных камерами и фотоаппаратами, которые так и не удосужились снять свои дурацкие бейсболки. Да еще несколько «новых русских», наиболее «скорбящих», которые стояли впереди всех. В самом углу, не похожая на себя, растерянная, я увидел Майю со свечой в руках. И ее несовершенный профиль с россыпью веснушек на бледном лице и глаза, в которых я впервые прочел детский испуг и любопытство.

Погоцкий стоял у алтаря. Он усерднее всех крестился, время от времени падая на колени. Потом долго о чем-то шушукался с батюшкой. Наконец зажег свечку. Его и без того печальная мина стала еще печальней, словно он хотел явить себя окружающим истинным воплощением скорби всего мира. Наконец Редиска медленно и спокойно поставил свечу на центральном подсвечнике, которая оказалась самой большой и длинной среди множества тонких рублевых свечек. И удовлетворенно улыбнулся. Но тут же вспомнив о мировой скорби, вновь натянул на лицо печальную маску.

Майя, неуверенная и испуганная, внимательно и благоговейно следила за почти профессиональными действиями Редиски. Потом очень долго пыталась зажечь свою свечу. Ее руки дрожали. Наконец ей это удалось и она попыталась поставить свечу перед иконой святого Дмитрия Донского. Однако через мгновение свеча резко наклонилась, потухла и упала на пол. Майя громко вскрикнула.

– Дурная примета, – заметил, обернувшись, раб божий Погоцкий.