Солдаты последней войны Сазанович Елена

Мне показалось, что Майя сейчас упадет в обморок, вслед за свечой. И я быстро подошел к ней. Поднял свечу, зажег и поставил на место.

– Идемте, Майя, – я взял ее под руку.

И тут меня наконец-то заметил Редиска. От удивления его лицо, и без того румяное, просто вспыхнуло.

– Ты, что ли?

Я не ответил и быстро повел Майю к выходу. На улице ее по-прежнему  знобило. Я убрал ее взбившиеся волосы под платок. И его длинные концы плотно обмотал вокруг шеи.

– Дурная примета, да? – растерянно бормотала она, как напуганный ребенок.

– Глупости! – улыбнулся я. – Никакой здесь приметы нет. Абсолютно никакой. Тем более грех верить в приметы на пороге храма – языческие предрассудки.

– Значит… Значит, просто я недостойна… Я – грешница…

Я уже смеялся.

– Глупенькая, какая глупенькая… В общим, ничего это не значит.

Мы уже собирались уходить, как я услышал позади себя громкий возглас.

– Акимов!

Меньше всего мне хотелось здороваться с Редиской и больше всего хотелось съездить ему по сытой физиономии. Но у святого места даже такой отъявленный грешник, как я, на это не решился.

– Здравствуй, Акимов! – он уже было протянул мне руку для приветствия, но, словив мой полный ненависти взгляд, тут же ее одернул.

– Вот уж не ожидал, что ты посещаешь храм Божий, – мирно сказал он, видимо, помня известную заповедь о нежелании зла ближнему.

– А я вот вполне допускал, что церковь ты посещаешь регулярно и даже стоишь всю службу, – сквозь зубы процедил я.

Он не отреагировал на мой тон. Напротив, хвастаясь, принялся рассказывать, что не только посещает церковь, но и всячески оказывает ей материальную помощь. Более того, скоро его благословит батюшка – на проведение религиозных лекций, которые, возможно, будут транслироваться на нашем благословенном телевидении, где он станет учить нас, грешных, основам православия и наставлять на путь истинный. Речь его была до мерзости елейной и напыщенной. И сопровождалась фразами типа «Где уж мне, рабу Божьему», «Как пророчествовал апостол Павел», «Мы, земные твари»… и т. п.

В этом был весь Редиска. Пожалуй, в жизни я не встречал человека подлее. Я знал негодяев, мошенников, лгунов и завистников. Но они… Но они были такими и не скрывали этого. Я не знал, мучился ли Редиска по ночам угрызениями совести. Скорее, нет, потому что был уверен в своей святости и непогрешимости. В желании делать только добро. Я хорошо помнил его по мединституту. Он всегда был угодлив, вежлив и мил. Хотя все знали, что он просто шестерка. Он бросил пить и курить только ради того, чтобы в очередной раз продемонстрировать всем свою святость. И тем самым заработать (против нас, пьяниц и гуляк) еще один козырь. Хотя говорили, что в одиночку он был не прочь хорошенько напиться.

Будучи жадным по натуре (я помню, как на картошке, ночью мы застукали его, жующим под одеялом присланное родителями сало), он тем не менее спешил раздавать деньги неимущим и малообеспеченным, непременно озираясь на зрителей. Без зрителей не «работал». А 9 Мая он вставал раньше всех и первым возлагал цветы на могилу Неизвестному солдату. А потом громогласно об этом рассказывал, подчеркивая нашу бесчувственность и равнодушие к памяти героев. После этих его рассказов даже было неловко повторять его «добрый поступок». И мы тайно от него просто выходили на улицы поздравлять ветеранов.

Когда иной раз мы шли толпой по улице, он непременно находил на перекрестке какую-нибудь несчастную старушку с авоськами и, громко вскрикивая «бедная бабушка», бежал ей навстречу и помогал перейти улицу. И мы вновь, как ослы, стояли и глазели на эту «благородную» картину, чувствуя себя оплеванными.

Его все ненавидели. Все знали, что подобный тип способен на любую подлость. Такие могут напоить до беспамятства, оставаясь при этом трезвыми. Чтобы поутру опозорить – в лучшем случае. В худшем – подтолкнуть пьяного из окна еще вечером…

И теперь, глядя на его умиротворенное лицо и слушая его лилейные речи о Боге, я уже не удивлялся, что он на пути к сану. Редиска решил во что бы то ни стало заручиться поддержкой у самой церкви, как раньше – у профессоров и деканов. И я был уверен, будь у него возможность, он с удовольствием настучал бы на меня Всевышнему… Редиска вдруг внимательно посмотрел на Майю и сложил на груди пухлые ручки.

– А ведь я вас знаю? – он мило улыбнулся.

– Да? – она наморщила лоб, пытаясь вспомнить. Но напрасно. Подобные типажи просто не запоминаются.

– Да, да, – радостно закивал Погоцкий. И я вдруг сообразил, что он узнал ее еще в церкви, и поэтому выбежал вслед за нами. – Ведь вы – жена Ледогорова Майя, кажется так? Я видел вас один раз, а вот мужа вашего знаю прекрасно. Очень замечательный человек. Честный, богоугодный мирянин.

Редиска выразительно на меня посмотрел. М-да. Он никого не забывает. И всё (и все) у него на счету.

– Извините, я вас не… – Майя была явно смущена и не ожидала подобной встречи.

– Ну, что вы! И не нужно припоминать! Где уж нам, грешным. Кстати, а где Павел? Впрочем, не так уж и важно. Мы обязательно с ним свидимся, – Редиска вновь принялся описывать достоинства ее мужа. При этом он все время многозначительно поглядывал на меня. Ведь он сегодня стал очевидцем чего-то, по его мнению, непристойного.

– А вы уж не на исповедь ли ходили, дорогуша?

– Я? Ну, в общем… Да, я хотела… Но…

– Обязательно! Обязательно нужно исповедоваться! Знаете ли – наши грехи, как змеи под камнями. Отодвинешь его – змеи и выползут на свет Божий. Смею надеяться, что когда я приму сан, вы посетите меня на исповеди. Сочту за честь.

Я заметил, что Майя старается избегать пытливого взгляда Редиски. Она то что-то искала в сумочке, то теребила косынку, то просто нервно сжимала пальцы.

– Кирилл, – Редиска наконец удостоил меня своим вниманием. – Кстати, тебе тоже не мешает исповедоваться. Все мы склонны к соблазнам и…

– Чрезмерно благодарен, – ответил я с издевкой. – Кстати, Редиска (я специально назвал его по студенческому прозвищу), когда ты исповедуешься, надеюсь не забываешь упомянуть о рабе Божьей Гале? Безвременно покинувшей нашу землю. И не забываешь упомянуть тех, кто ей помог покинуть наш грешный мир раньше времени? Но вот свечку за упокой ее души не ставь, не надо. Это делают без тебя.

Я нарочито вальяжно похлопал его по плечу.

– Кстати, на счет змей. Ты, я помню, в институте зачет по анатомии пресмыкающихся сдал на «отлично». Ты всегда уважительно относился к змеям.

Редиска побледнел. Его лицо перекосило, а в глазах появился дьявольский блеск. Впрочем, проигнорировал мое замечание и последнее слово оставил за собой.

– Передавайте привет вашему мужу, Майя. Надеюсь, мы еще встретимся.

Я хотел было ответить, но передумал. Пусть за такими, как он, остается лишь слово. Всего лишь слово. И не более.

Мы шли по широкому многолюдному проспекту. Майя очень естественно, как само разумеющееся, взяла меня под руку. Ее все еще знобило и она слегка прижалась щекой к моему плечу. И мне показалось, что Майю я знаю уже тысячу долгих лет. Когда в одно утро она превратилась из холодной, резкой женщины в беспомощного и растерянного ребенка.

– Может быть, не нужно было с ним так? Он все же служит церкви, – неуверенно сказала она.

– Ты о Редиске? – усмехнулся я и успокаивающе похлопал ее по ладони. – Майя, я не против церкви и уж тем более не против Бога. Я против конкретных людей, которые хотят прикрыться его именем. Они пострашнее любого безбожника. А я, Майя, если честно, удивлен. Такая уверенная, сильная женщина… Или я ошибался?

– Ошибался. Моя уверенность от моих бесконечных сомнений. Она, как щит, которым я просто прикрываюсь.

– И почему сегодня ты этот щит потеряла? Не пожалеешь?

– Сегодня… Сегодня я пришла на исповедь. Но мне так это и не удалось. Так, имею же я право хоть на малейшую искренность?

– Я польщен быть твоим духовником.

– Зачем духовником? Достаточно – приятелем. Ведь мы даже перешли на «ты». Или ты не заметил?

– Ну, все произошло само собой. Когда два союзника организовывают команду против общего неприятеля, они невольно переходят на «ты».

– Как интересно. Мы еще не стали друзьями, а у нас уже появились общие враги.

– Вначале у нас появились общие друзья. Разве тебе не понравились Катя, Петух, Шурочка… А главное – Котик. Разве он не наш общий друг?

– Прежде всего он мой сын.

Майя внезапно погрустнела. Но ее уже не знобило. Она успокоилась.

– Мой и Павла, – уточнила он.

– Ну, Павел, насколько я знаю, отдыхает за границей после успешного дела. Кстати, почему он не взял вас? – мой тон был откровенно язвительным. Хотя я и знал, что вообще не следует разговаривать о ее муже. Особенно в таком тоне… Но я уже понял, что мне нравится Майя. Очень нравится. И я даже не пытался этого скрыть. Но она на сей раз проигнорировала мой тон. И перевела разговор на другое.

– А ты, действительно, прав на счет Котика. Когда я увидела его рисунок… А потом он мне показал другие. Ты знаешь, оказывается, он последнее время очень много рисовал, но скрывал это.

– Зачем?

– Ему очень нравился учитель музыки. Так он мне объяснил.

– Но учитель музыки не нравился его матери, да?

Я освободился от руки Майи и резко остановился. И посмотрел ей в глаза. Я не знал, какого жду ответа. Все было слишком нелепо, слишком поспешно и слишком неправильно. Но мне так хотелось ускорить события, которых в последнее время было так мало. Мне так хотелось услышать хороший ответ.

И Майя ответила.

– Его мать найдет теперь другого учителя. Учителя рисования.

– Надеюсь, он ей понравится больше.

Я резко сорвался с места. И резко ускорил шаг. Я вел себя, как мальчишка.

– Кирилл, – окликнула меня Майя. Она почти смеялись. – Я постараюсь, чтобы учитель рисования был старый, дряхлый, слепой и глухой.

Я тоже рассмеялся. И приблизился к ней. Мне так хотелось к ней прикоснуться. И я приподнял воротник ее светлого плаща.

– Ну, слепой вряд ли научит чему-нибудь мальчика. А в остальном, пожалуй, все будет правильно.

– Конечно, правильно. Котик станет хорошим художником. А Тошка – прекрасным музыкантом.

Я улыбнулся. И тут же подумал, откуда она знает про Тошку? Я ей точно не рассказывал. Значит… Ну, конечно. Какой же я болван!

– Майя… А ведь это ты… Ты, Майя…

– Я не понимаю, – она отвела взгляд, вновь схватила под руку и повела вперед.

– Ты, Майя, послала ко мне Катю и девочку. И именно ты собираешься помочь ей в учебе. Не отрицай!

Она вздохнула.

– Вот еще одно доброе дело мне не зачтется.

– Ну почему же…

– А потому что о нем стало известно.

Я не выдержал. И притянул ее к себе. Она не вырывалась.

– Ты словно девяностолетняя старуха на смертном ложе. Которая ведет счет своим добрым и плохим делам. Не спеши, Майечка. Жизнь и без нас сильно торопится.

Мы так и стояли, прижавшись друг к другу, посреди многолюдной, равнодушной улицы. Люди задевали нас локтями и никому не было абсолютно никакого дела ни до наших слов, ни до наших чувств.

– Вот видишь, Кирилл, – тихо сказала Майя, – доброе дело вычеркивается. Зато приписывается другое. Жаль, что я не сходила на исповедь. Очень жаль.

Я слегка оттолкнул ее от себя и так же тихо ответил, глядя в глаза.

– А хочешь, чтобы тебе стало легче, ты проведешь генеральную репетицию. И все расскажешь мне? Я, конечно, не смогу отпустить твои грехи, но все сумею понять. Все-все-все…

– Откуда такая уверенность? – Майя резко освободилась из моих объятий. Словно очнулась ото сна. И мы, слегка смущенные этой внезапной близостью, вновь зашагали по мостовой, правда уже не под руку.

– Откуда? – не унимался я. – Ну вот, смотри!

Я старался говорить беспечно, тем самым скрашивая неловкость.

– Как-то я тоже собрался исповедаться, честное слово! Вспомнил заповеди. Прикинул, что смогу ответить на них…

– И что же? – Майя улыбнулась.

– Да ничего хорошего! Прелюбодействовал? Да. И не на одну женщину смотрел с вожделением. Клялся понапрасну? И не раз, и не всегда исполнял клятвы. Любил ли врагов своих? Всегда их ненавидел и ненавижу, и щеку им никогда не подставлял, а вот по морде бил, случалось. И добра никогда им не желал. Воровал? Эх, даже этот грешок имеется, хоть и в далеком босоногом детстве. Что еще? Жену ближнего соблазнял?..

Здесь я запнулся.

– Ну и! – Майя ободряюще толкнула меня локтем.

– Ну, бывало. Могло быть. Или будет… Ну да ладно. В общем с букетом таких достоинств я так и не осмелился явиться в храм… Лишь мог гордиться, что не убивал. Хотя могло быть и такое, сколько войн уже мимо нас прошло, и сколько еще идет… И, если не убил, то по чистой случайности. Впрочем, что еще будет? А что касается Редиски… Тот, как я думаю, все заповеди старался соблюсти. Тщательно и аккуратненько. Вот, правда, убийство…

– Ты о Галке?

Я молча кивнул.

– Расскажи о ней, Кирилл. Ты тогда не захотел. Может, теперь, когда все по-другому.

– Трудно, Майя. Я плохой рассказчик. Об этом стоит написать повесть. Или стихотворение в духе Асадова. Стихотворение о самой мужественной и самой доброй женщине, которую я когда-либо знал. И о ее смерти… Которая, кстати, в отличие от того же Редиски, никогда так и не зашла в церковь. Но, думаю, Бог на нее не в обиде. Храм в своей душе она сумела построить. Прекрасный храм…

Тучи совсем низко повисли над городом. Резко потемнело, усилился ветер. Тревожно раскаркались вороны в предчувствии непогоды. Нам с Майей оставалось одно – юркнуть в метро и разъехаться в разные стороны. Но мы этого не хотели. Майя выжидающе посмотрела на меня. Я – на Майю. Мы ждали друг от друга каких-то придуманных причин. Ветер внезапно сорвал ее косынку и бросил на асфальт, растрепал ее волосы. Косынка закружилась в бешенном вихре и унеслась за угол. И хлынул ливень.

– Бежим! – закричал я, схватил Майю за руку, и мы бросились вслед за улетающим шелковым платком.

– Да Бог с ней! Не нужно! Все равно не догоним! – кричала Майя, едва поспевая за мной.

Ливень хлестал нам по лицам, шум машин и крики птиц мешали мне слышать и слушать Майю. Оторвавшись от нее, я одним прыжком перемахнул через лужу, на лету схватил совсем промокшую косынку и, скомкав, машинально засунул ее в карман.

– Ки-и-ирилл! – слышался сзади Майин крик.

Я побежал назад и крепко ее обнял. И крепко, до боли, поцеловал в губы. Природа взбунтовалась, опаивая нас ливнем, забрасывая мокрой листвой, оглушая всхлипами ветра. Природа была против нашей любви. Но мы не прислушались к ее крику.

Ливень закончился так же внезапно, как и начался. Природа смирилась. Или просто устала.

– Ты совсем продрогла, – я гладил мокрое лицо Майи. – Бежим?

– Куда?

– Я знаю одно местечко. Там мы согреемся.

– Я не знаю…

– Ты куда-то спешишь?

Она отрицательно покачала головой.

– Нет, уже нет…

Через минут десять мы, промокшие до нитки, уже спускались в маленькое кафе, расположенное на углу узкой, полутемной подворотни.

– Извини, но ничего лучшего предложить не могу, – сказал я.

– Если здесь не протекает крыша, меня такое место вполне устраивает.

Крыша здесь не протекала, так как ее не было вообще. Этим, пожалуй, все достоинства заведения и ограничивались. Кафе было маленькое, давно не ремонтированное, со скривленными столиками и единственным маленьким окошечком в самом углу. Одним словом, бывший подвал жилого дома, наспех переоборудованный в предприятие общепита.

– А здесь ничего, чисто, – подбодрила мне Майя.

Впрочем, она не лукавила. Здесь всегда было чисто. Летом с самого утра на столиках красовались вазочки с полевыми цветами. Которые осенью сменяли букеты из разноцветных листьев, зимой – маленькие еловые «лапки» с зелененькими шишечками, а весной – веточки пушистых «котиков» вербы. Именно такие отметины разных времен года, знаки природы, придавали неприметной кафешке особое очарование. Здесь всегда пахло лесом и полем… Я любил это место.

Кроме того, в нем не «задирали» цены. Но главное – хозяином заведения был мой давний друг, бывший афганец и бывший музыкант Васька Гаврилин. С ласковым прозвищем – Василек. Которое он получил не только за любовь к цветам, деревьям, да и вообще ко всей флоре и фауне. Не только за синие-пресиние глаза. Не только за свое имя. Но и за наивную, детскую и весьма ранимую душу. Едва познакомившись с этим солдатом, имеющим «черный пояс», глядя на его могучее телосложение, квадратный подбородок и косую сажень в плечах, едва услышав его бас, ни у кого сразу язык не поворачивался назвать этого богатыря Васильком. Но узнав его чуть поближе, услышав, как он поет «Там вдали, над рекой…» после печальных рассказов о войне, увидев его слезы и ощутив всю доброту его сердца, не озлобленного смертью, а по-прежнему  открытого людям, так хотелось сразу же улыбнуться: Василек.

Выжил он чудом. Пленный солдат Гаврилин своими глазами видел, как пытали его друга, как сорвали с его груди маленький крестик… А сорвав, вырезали на груди солдата большой кровавый крест. И штыком прокололи сердце. И Гаврилин видел, как сердце друга кровоточило. Как маленький медный крестик утонул в алой крови…

Что было потом, он почти не помнит. Тем более, не знает, откуда у него, не верующего и никогда не задумывающегося о вере, взялись силы. Кажется, рассказывал Василек, он сбил с ног одного бандита и выхватил у него «калашников». Он почти не помнит, как выжил. Разве только до сих пор ему слышатся страшные крики и резкий четкий звук автоматной очереди. Отсчитывающий смерти врагов. Как метроном… Когда он очнулся, то на своей груди нашел окровавленный православный крестик друга. Так этот крестик он никогда и не снимает…

Об этом я рассказывал Майе, сидя в полупустом баре и потягивая кофе. Мы ждали моего друга Василька, который, как сообщил нам молоденький расторопный официант, должен появиться с минуты на минуту. Майя слушала меня внимательно и сосредоточено. А когда я надолго замолчал, уставившись в одну точку, решила прервать паузу и предположила.

– С тех пор он искренне поверил в Бога, потому что уже знал, кто его спас…

– Ну… Во-первых, Василек – далеко не Редиска, и никогда не станет трубить о своей вере. Даже если она и пришла к нему. А во-вторых, он настаивает на том, что его спасли васильки.

– Что? – не поняла Майя.

– Ну, этим его байкам мало кто верит. Но он говорит, что его, всего изрешеченного и изуродованного, умершего и уже выброшенного бандитами, пробудил аромат васильков. Вернул, так сказать, к жизни.

– В Афгане-то?

– Вот про это у него все время и спрашивают. Но он только машет рукой и смотрит на всех, как на придурков. И вновь доказывает, что он очнулся от сильного запаха цветов. А когда окончательно пришел в себя, то увидел, что лежит посреди василькового поля, а на груди – серебряный крестик. Он сказал, что в жизни никогда не видел столько васильков. Даже в детстве, у бабушки в деревне. Словно окунулся в сплошную лучезарную светящуюся синеву. И он, раненый и изувеченный, полз по огромному полю васильков и дышал до боли знакомым, до боли родным ароматом. Это и помогло ему выжить.

– Наверное, видение?..

Я закурил сигарету.

– Неизвестно. Впрочем, ему виднее. Пусть его правда всегда останется такой же синей и лучезарной. Как огромное поле васильков. В конце концов, он уверен, что его спасла Родина. В конце концов – Бог, Родина – это не одно ли и то же? Если мы рождаемся с Богом и Родиной. И умираем тоже. И любовь у нас к ним одна. А нет любви к Родине, нет любви и к Богу… Так говорит Василек. И я с ним согласен… Да. Так вот, с тех пор он не различает синего цвета. Все цвета видит хорошо, а синий нет. Он остался только у него в памяти. И Василек туда никого не допускает. Нет, конечно, до определенного момента. Бывает, что и о войне рассказывает. Но что касается синего цвета – тут щелчок… А ты говоришь – видение.

– Да, не нам про то знать, – задумчиво повторила девушка. – Вряд ли один человек может до конца понять другого, не пережив нечто подобное. Это очень, очень трудно. И все же… Знаешь, после таких историй всегда остается надежда, что выжить можно в любой ситуации. Даже самой, самой безнадежной. Да, Кирилл?

Майя взяла у меня сигарету и глубоко затянулась, глядя на вазочку.

– Ты права, Майя. Безнадежных ситуаций просто не может быть. Всегда за безнадежностью где-то вдали есть еще синее-пресинее поле синих-пресиних васильков. Главное суметь его разглядеть, – я вытащил из пачки еще одну сигарету, закурил, пустил дым в потрескавшийся потолок и продолжил. – А потом Василек дал себе слово, как бы в знак благодарности, что выжил, сделать что-то доброе для людей. Но что? В конце концов этот заброшенный подвал в своем доме, конечно, с согласия соседей и районной администрации, он переоборудовал под маленькое кафе. Что называется, для малоимущих. И сделал его самым дешевым в городе. Сюда запросто могут приходить и полуголодные студенты, и рабочие, и безработные, и музыканты, и врачи. Иногда он кормит в долг. И, как ни странно, ему эти долги всегда возвращают. Толстосумы сюда не ходят – слишком просто и не престижно. Хотя сам Василек перебивается с хлеба на воду. В общем, парень как бы платит постоянную дань прошлому. Словно у него долг перед Всевышним. Или перед васильковым полем. Так он решил сам для себя. И кто будет судить, прав он или нет?

– Странные все-таки люди, – заметила Майя, – Одни ничего в жизни не сделали, даже дерева не посадили. Только и научились, что грабить, подличать и отнимать, и не перед кем не чувствуют себя должниками. А напротив, уверены, что еще им должен весь мир. Другие же даже воевали вместо этих негодяев, столько всего испытав… И, оставшись в живых, чувствуют себя еще и обязанными…

– А еще есть и третьи, – просто так, безо всякого умысла ляпнул я. Но Майю вдруг это задело. Она поджала губы и вызывающе встряхнула рыжими, еще мокрыми волосами.

– Да, есть… Они вообще никем себя не чувствуют. Не должниками, ни хозяевами жизни. Они просто плывут по течению или… Или просто пасутся. На поле. И поле далеко не васильковое. Оно – урожайное. И они на нем просто пасутся… Пасутся… И эти третьи, самые, самые, самые отвратительные…

Майя закрыла лицо руками. Ее плечи задрожали. Я уже не помнил, когда в последний раз успокаивал девушек. И забыл, какие слова необходимы.

– Ну, ну, пожалуйста. Зря ты так… Словно себя ненавидишь. Но так неправильно, честное слово, неправильно. К тому же есть и четвертые, тоже не самые лучшие. Например, я. Есть и пятые, и шестые. Майя, поверьте, каждый, каждый в жизни наделал уйму ошибок. Один больше, другой меньше. Но если их всех разбирать по буковкам – можно сойти с ума. Потому что все их невозможно исправить. И с этим нужно смириться. И не надо себя корить. А тем более ненавидеть. Ведь вы не единственная в этом мире, кто живет не так, как хотел бы.

– Вот ты снова перешел на «вы», – она подняла заплаканное лицо. – Вот мы снова стали чужими.

– Нет, нет! Просто… Просто, когда я философствую, что делаю крайне редко, от собственной значимости мне кажется, что я общаюсь с огромной аудиторией весьма значительных людей. И на «вы» как-то солиднее получается.

Майя улыбнулась и уткнула мокрое лицо в мои ладони. Я посмотрел поверх ее головы и столкнулся взглядом с улыбающимся Васильком.

– Ну, Кира. Хороший же ты кавалер, если на свидании доводишь девушку до слез.

– Она плачет от избытка счастья.

Я поднялся с места, и мы крепко обнялись. Мы всегда обнимались при встрече и при расставании. Такова была традиция, издавна установленная Васильком. Поскольку жизнь свою он строил по законам войны, ему постоянно казалось, что следующей встречи может и не быть… Но вновь и вновь мы встречались, хотя и не так часто, и были несказанно рады друг другу.

Я представил Майю своему товарищу. И понял, что они сразу понравились друг другу. Ну, Василек всегда был душой компании и нравился всем с первого взгляда. Но я был крайне удивлен, что Майя оказалась вовсе такой не тяжелой в общении, как об этом я думал раньше. И вообще, сегодня я видел совсем другого человека. Не холодную гордячку, а милую, простую девушку с весенним именем, которое весьма подходило ей.

Мои друзья мило болтали о пустяках и хохотали во весь голос. А я с грустью отметил, как сильно постарел Василек. Даже не то, чтобы постарел – такая же сажень в плечах, те же синие-синие глаза. Но в этих глазах накопилось столько потаенной тоски и боли, сколько я давно уже у него не замечал. С тех пор, когда он вернулся с войны…

– Вот так, – обратился Василек к Майе и задрал свою штанину до колена.

Впрочем колена как такового не было. Майя внимательно посмотрела на старую солдатскую рану. Очень спокойно посмотрела. И мне это понравилось. Ни поморщившегося личика, ни оханья да аханья.

– Тебе повезло, Василек, – только и сказала она.

– Более того! – Василек стукнул кулаком по столу. – Мне очень повезло! Теперь я похож на лорда Байрона! Девушки тащатся, когда видят мою прихрамывающую походку. Ну, и, конечно, печальный синий взгляд, устремленный в вечность.

– Ну, со взглядом ты переборщил, – вставил я свои «пять копеек». – Что-то не замечал в нем вечности.

– Да ну тебя! Ты что – девушка? Только им дано постичь и понять такой взгляд. Да, Майя?

– Конечно, любая девушка может в тебя втрескаться за одну секунду, – серьезно ответила Майя, чем окончательно сразила Василька.

Я прекрасно знал, что с этим вопросом ему везло меньше всего. Невеста его бросила еще во время войны. А нынешние девушки не любили таких бессеребряников и чудаков. Никто из них так и не захотел (не сумел?) увидеть то васильковое поле. Они либо смеялись над этим «афганским бредом», либо недоуменно пожимали плечами, считая парня немного тронутым. Это было не его время. И девушки предпочитали солдату, смельчаку и романтику какого-нибудь смазливого бизнесмена с туго набитым кошельком. Но Василек не унывал. Он был уверен, что еще обязательно встретит свою Василису.

– Так, – счастливо заметил он, потирая рук. – Сейчас я скоренько организую стол, а то вы совсем скисните от этого кофе. Майечка, хочу сразу заметить, что фирменное блюдо моего заведения – яичница-глазунья.

Василек начал было оправдываться, но Майя его перебила.

– Я обожаю яичницу, честное слово! Особенно если получается золотистая корочка, а к ней – чуть пережаренных хлеб и соленый огурчик.

– О Боги! – Василек простер руки к небу (в данном случае к своему потрескавшемуся потолку). – Майя! Я сражен вами наповал! И почему везет только таким кретинам, как этот!

Василек бесцеремонно ткнул меня в бок.

– Кстати, ты ведь не любишь яичницу?! Не так ли?!

– Увы! – вздохнул я. – Но не умирать же с голодухи из-за такого хлебосольства.

Василек, припадая на правую ногу, направился на кухню.

– Ты знаешь, – сказала Майя, едва он скрылся, – Мне кажется, он и впрямь видел васильковое поле.

– Он все-таки прав: ты – женщина его мечты. Ведь еще ни одна в это не поверила.

– Такие, как он, недооценивают сами себя… А ты же знаешь, девушки нынче глупые.

– Ты права, он от собственной неуверенности сам послал всех к черту. В том числе и свою музыку. Она требует много сил и жертв, а он все оставил там, в Афгане. А ему после войны все кажется незначительным и ненужным.

– Он пишет музыку? – переспросила Майя. – У него красивая музыка?

– Красивая? – я задумался. – Недавно мы с твоим сыном говорили о красоте музыки. И, пожалуй, я так ему и не смог ответить, что это такое … Музыка Василька похожа на автоматную очередь. И как тебе сказать, красива она или нет? Главное – она выстраданная, искренняя, а значит – настоящая. И мне кажется она причиняет боль ему самому. Возможно, когда пройдет время, он сможет вернуться к ней… Впрочем, разве дело во времени?

Через некоторое время Василек вновь сидел с нами. Старенький столик уже покрывала белоснежная накрахмаленная скатерть (я уверен, он сбегал наверх к себе и притащил ее из дому), на котором стоял не традиционный букет поздних осенних цветов (уж где он их нашел, даже не знаю). Мы наслаждались чуть горьковатым, еще теплым хлебом и золотистой яичницей. В центр столика он водрузил графин с вином.

– Знаешь, Василек, здесь самое чудесное место, где я когда-либо была, – говорила Майя, от удовольствия жмуря глаза.

И Василек верил. Хотя в отличие от него я прекрасно знал, что она бывала в самых фешенебельных ресторанах, но почему-то тоже ей поверил. И в очередной раз подумал, как мало в нашей жизни значат деньги.

– Судя по всему, твой бизнес идет не самым лучшим образом, – прозаично заметил я, нарушая идиллию.

– Увы, – вздохнул Василек. – Да что там говорить, вообще еще чудом держусь. Ты знаешь, меня на днях вообще хотели прикрыть!

– Да ну?!

– Ей-богу! Денег у меня ни шиша! Одни долги. А тут один из деятелей префектуры подослал своих крутых дружков. Вот они и хотели выкупить мое местечко. И заявили, что сделают из него конфетку! Видал?

– И что за конфетка?

– Тухлятина! Они решили назвать заведение – «Пушкинские встречи». из-за того, что здесь когда-то прогуливался великий поэт… А ведь это моя давнишняя идея…

– Ну, вполне…

– Да ты дослушай! Они сами ни одной строки из Пушкина не знают! Более того, все надписи хотят сделать почему-то на английском. «Пушкинс миитс» – это название кафе. И так далее: «Клоузет», «Оупен», «Вумен», «Мен»… Представляешь! На единственном окошке занавеска с профилем бедного Пушкина, а швейцар – непременно негр в белых перчатках. Ты ж понимаешь, как бы арапчик, да не ряпчик, якобы дальний родственник поэта. Чистый бред! Мне предложили место официанта. Кстати, все официанты должны отпустить бакенбарды и накрутить волосы… Ну, как, представляешь меня – кудрявым шатеном с бакенбардами и в ливрее?!

Я не выдержал и расхохотался. Такого я себе представить не мог. Да, все походило на полный абсурд.

– В общем, конфетка «Пушкин» в фальшивом заграничном фантике.

– Ну, бакенбарды и негр как-то еще можно понять, – сквозь смех проговорил я. – Но при чем тут «Оупен» и «Вумен»?

– Да, не поддается никакой элементарной логике! – Василек опять грохнул кулаком по столу. Графин с вином задрожал и покачнулся. – Абсолютно не поддается! Они объявили Пушкина демократом. Конечно, в их понимании этого слова. И сказали, что только английский язык отражает основной смысл подлинной демократии. Хотя и на нем они ни бельмеса ни шурупят. Уже потом они цинично мне заявили: «Ты что, болван, думаешь сюда будут приходить на Пушкинские чтения? Ни фига! Только пожрать и выпить. А „оупен“ и „клоузед“ как раз и привлекут состоятельных клиентов, чем плебейские „открыто“ и „закрыто“». Представляешь, великий и могучий они уже называют плебейским!

– В таком случае, – резонно заметил я, – зачем они вообще прицепились к Пушкину? Назвали бы свою забегаловку «Stiven King*s Horror». Швейцара бы разрядили под мертвеца, а официантов под вампиров и газонокосильщиков. И объяснять никому ничего не надо.

– Нет, Кира! Все гораздо проще. И гораздо страшнее. На фига им Стивен Кинг. Ему и без нас нормально живется, а у нас он и так на плаву. Им нужен Пушкин. Им нужно низвергнуть его, надсмеяться над ним, опошлить его. И наш язык. И вместе с этим – нашу Родину.

– И что же ты сделал, Василек? – Майя сжала в руке бокал.

– Поначалу я был просто в шоке. Даже думал поджечь этот подвал, чтоб никому не достался. Но потом… Потом спасение само свалилось на мою голову.

– В виде кого?

– Да притащились тут какие-то отвязанные художники, предложили помочь материально. Хотят снять мой подвальчик под выставку своих работ. Представляете, ребята, за несколько вечеров я рассчитаюсь со всеми долгами и даже кое-что здесь отремонтирую! Возможно, даже смогу провернуть свою давнюю идею – организовать настоящие «Пушкинские встречи». Приглашать стоящих поэтов, певцов, артистов, чтобы читали стихи Пушкина, свои стихи о нем.

– М-да, – неопределенно протянул я. – Странно все. какие-то непонятные художники, какие-то бешенные деньги… За твой захудалый подвал… Тебе не кажется, что здесь что-то нечисто? За эти же «бабки» они вполне могли бы какой-нибудь солидный зал арендовать.

– Если честно, я и не думал над этим. Да и что за дело. Повисят картины несколько дней и вся недолга.

– Но ты хоть видел эти работы?

– Нет, но судя по затрапезному виду их создателей… Наверняка, какой-нибудь супер-архи-авангард. Мазня, одним словом.

– Уж не знаю, не знаю… Когда говоришь выставка?

Василек взглянул на часы.

– Через часок они притарабанят свои работы. Так что приглашаю. Хотя, если честно, рожи у них еще те. Так что, может быть, вам и не нужно оставаться. Особенно Майе. Вдруг какая порнуха, черт его знает! Сейчас всего можно ожидать!

– Ничего, Василек. Мы уже большие, так что останемся. Хочется посмотреть на этих спасителей, да, Майя?

Она в ответ утвердительно кивнула.

– Мне здесь очень нравится, Василек. А, кстати, нет ли у тебе еще пару порций глазуньи и графина с вином?

Василек в восхищении широко вздохнул, набрав в легкие галлон воздуха. И с шумом выдохнул. Он сам был большим любителем поесть и выпить, и обожал подобную черту в товарищах. И сейчас Майю готов был носить на руках.

– У меня даже где-то припрятан коньяк. Если его еще с лимоном и сыром, да к яичнице, – Василек поцеловал кончики пальцев. – Исключительно для тебя, Маечка. Я мигом.

Я был готов дать голову на отсечение, что он вновь помчался домой за деликатесами, припрятанными к какому-нибудь празднику. Похоже, сегодня этот праздник для него наступил.

– Да, Кира, – заключила Майя. – Сегодня – исключительный день. И ничто мне сегодня его не испортит. Ничто и никто!