Хроники Академии Сумеречных охотников. Книга I (сборник) Клэр Кассандра

Они понимали, что Греймарк не врет. Селин, на три года младше, хрупкая миловидная куколка с фарфоровым личиком, всюду за ними таскалась, как потерявшийся щенок. Все уже давно заметили, что девушка по уши влюблена в Стивена, но надеяться ей было не на что: Эрондейл ни за что на свете не расстался бы с Аматис. Так что Люциан стал для Селин чем-то вроде утешительного приза, но и тут дело было гиблое: для него не существовало других девушек, кроме Джослин Фэйрчайлд. Это видели все – кроме, разумеется, самой Джослин.

– Сегодня ты нам не понадобишься, – наконец отсмеялся Валентин. – Оставайся. Желаю хорошо провести время.

– Я должен пойти с тобой, – в голосе Люциана не слышалось и тени веселья.

Мысль, что Валентин будет рисковать собой, а его рядом не будет, причиняла Греймарку невыносимые страдания. Роберт его понимал. Парабатаи не всегда сражаются плечом к плечу – но если знаешь, что твоему парабатаю грозит опасность, а ты не можешь помочь ему, не можешь его защитить? От этого больно почти физически. Мир еще не знал более крепкой и тесной связи между парабатаями, чем та, что соединяла Валентина и Люциана. Роберт кожей ощущал потоки, струящиеся в этот момент между ними. Безмерная сила и бесконечная любовь перетекали от одного к другому с каждым вздохом, с каждым взглядом.

– Куда ты, туда и я.

– Все уже решено, друг мой, – просто отозвался Валентин.

Значит, так и будет. Люциан останется в Академии вместе с остальными членами Круга. С наступлением темноты Валентин, Стивен, Майкл и Роберт выберутся из своих спален и отправятся в лес Брослин – преследовать стаю оборотней, которая, предположительно, может привести их к убийце отца Валентина. А прочие будут их прикрывать.

Все убежали в столовую обедать, оставив Роберта и Маризу одних. Девушка схватила любимого за руку и подтянула поближе.

– Ты будешь осторожен? – серьезным голосом спросила она. Мариза всегда говорила серьезно, и это ему в ней тоже безумно нравилось.

Девушка всем своим гибким телом прижалась к нему и поцеловала в шею. В этот момент, как Роберту показалось, он наконец-то понял до сих пор ускользавший от него смысл полного доверия, доверия к человеку, которому ты принадлежишь и который принадлежит тебе… Он наслаждался этим новым для себя чувством – ровно до того момента, как Мариза прошептала:

– Возвращайся ко мне целым и невредимым.

Возвращайся ко мне. Словно он ей принадлежит. Словно они уже женаты, у них есть дом, дети и целая жизнь вместе. Словно будущее предрешено.

Просьба Маризы, как и просьба Валентина, прозвучала так легко и непринужденно, будто оба были абсолютно уверены в том, что и как должно произойти. Роберту оставалось только надеяться, что когда-нибудь эта непринужденность передастся и ему.

Пока же нужно было играть роль – и играть тем убедительнее, чем меньше он в себе уверен. Нельзя допустить, чтобы кто-нибудь узнал правду.

Да, из Роберта Лайтвуда получился бы хороший преподаватель. Он тщательно отобрал информацию о том, как возник и как поначалу действовал Круг, и изложил революционные воззрения Валентина так кратко, что в его перечислении они напоминали список ингредиентов для сухого пресного пирога. Саймон, тративший все силы на бесплодные попытки установить с Изабель телепатическую связь, слушал вполуха. В душе он проклинал высокомерие, с которым Сумеречные охотники относились к магическим вещам – мол, «магия – это не для нас». Будь он магом, он привлек бы внимание Изабель одним щелчком пальцев. А будь он все еще вампиром, он пустил бы в ход вампирское обаяние, перед которым она точно не устояла бы… но об этом Саймону думать не хотелось, потому что следом неизменно возникал вопрос: каким же чудом ему когда-то удалось ее очаровать?

То, о чем рассказывал Роберт, его не очень интересовало. Саймон никогда особо не любил историю – по крайней мере, в том виде, как ее преподавали в школе. Она всегда напоминала ему рекламный проспект: все острые моменты тщательно сглажены, в учебники входит только то, что и так очевидно. У каждой войны – свои четкие причины; каждый диктатор, страдающий манией величия, – такое картинное, показательное зло, что начинаешь удивляться, насколько же люди прошлого должны были быть тупы, чтобы этого не замечать. Саймон не помнил практически ничего из собственных поступков в духе «так рождается история», но твердо знал одно: когда случаются такие события, то легко, чисто и просто это не бывает. История из учебников представлялась беговой дорожкой, стремительным прямым рывком от старта до финиша. Но настоящая жизнь больше походила на лабиринт.

Видимо, телепатия все-таки сработала: как только лекция закончилась и студентам разрешили разойтись, Изабель спрыгнула со сцены, направилась прямо к Саймону и резко кивнула – очевидно, в знак приветствия.

– Изабель, я… э-э… может, мы могли бы…

Она одарила его сияющей улыбкой, и Саймону на мгновение показалось, что он зря так волновался. Но в следующий миг девушка заявила:

– Ты не хочешь представить меня друзьям? Особенно тем, что посимпатичнее?

Полуобернувшись, он увидел, что вокруг собралось уже полкласса. Мало кто мог спокойно пройти мимо знаменитой Изабель Лайтвуд. Впереди всех – Джордж с Джоном, причем последний только что слюнки не пускал.

Протолкавшись мимо Саймона, Картрайт протянул руку.

– Джон Картрайт, к вашим услугам! – Голос его так и сочился очарованием, как нарыв сочится гноем.

Изабель подала ему руку – и, вместо того чтобы одним ударом уложить Джона на лопатки или оторвать ему ладонь своим золотым хлыстом, позволила Картрайту поднести ее к губам и поцеловать. Она присела в реверансе. И подмигнула ему. И, что хуже всего, хихикнула!

Саймону показалось, что его сейчас вырвет.

Невыносимое отчаяние длилось и длилось: Джордж, покрасневший от смущения, попытался неуклюже пошутить; Жюли стояла молча; Марисоль отвернулась, делая вид, что ее это все не касается; Беатрис завела с Изабель бесцветную, но безупречно вежливую светскую беседу об общих знакомых; Сунил подпрыгивал где-то позади всех, чтобы обратить на себя внимание; а с лица Джона не сходила ухмылка. Изабель улыбалась и хлопала глазами с таким видом, что у Саймона внутри все переворачивалось. Надо полагать, именно этого она и добивалась.

По крайней мере, он надеялся, что она ведет себя так только для того, чтобы его позлить. Потому что о втором варианте – она улыбается Джону потому, что действительно хочет ему улыбаться, и сжимает его предплечье, потому что хочет почувствовать под рукой его твердые, как камень, мускулы, – Саймон не мог даже думать.

– Ну, и как же вы, ребята, тут развлекаетесь? – наконец спросила Изабель, глядя на Джона и кокетливо прищурившись. – Только не говорите «никак».

«Должно быть, я умер и попал в ад», – безнадежно размышлял Саймон.

– Ни здешние обстоятельства, ни местное население не способствуют развлечениям, – заявил Джон так напыщенно, словно не краснел сейчас, как помидор.

– Значит, сегодня вечером все изменится, – заявила Изабель, повернулась на шпильках и ушла прочь.

Джордж потряс головой и присвистнул.

– Саймон, твоя девушка…

– Бывшая девушка, – ввернул Джон.

– Она просто великолепна, – выдохнула Жюли. Судя по лицам, остальные были с ней согласны.

Саймон закатил глаза и побежал за Изабель. Догнав ее, он уже собрался взять девушку за плечо, но в последний момент передумал – когда имеешь дело с Изабель Лайтвуд, за такие поползновения можно и без руки остаться.

– Изабель! – окликнул он.

Она ускорила шаг. Саймон тоже прибавил скорости, недоумевая, куда Изабель может так спешить.

– Изабель! – снова позвал он.

Они шли по коридорам, углубляясь куда-то в самое сердце Академии. Воздух становился тяжелее и более влажным. Тянуло плесенью. Каменные плиты пола скользили под ногами. Добравшись до развилки – коридоры вели направо и налево, – Изабель чуть замешкалась, прежде чем пойти налево.

– Вообще-то мы здесь никогда не ходим, – сказал Саймон.

Молчание.

– В основном потому, что в самом конце коридора обитает слизняк размером со слона.

Саймон не шутил. По Академии упорно ходил слух о некоем обиженном преподавателе-маге, которого уволили во времена борьбы с нежитью, – который оставил здесь вот такой вот прощальный подарок.

Изабель упорно шла вперед, хотя и медленнее, чем раньше. Осторожно обходила блестящие лужи слизи на полу. Наверху что-то громко прошуршало. Она даже не вздрогнула – но глаза все-таки подняла, и Саймон рискнул взять ее за руку. Пальцы Изабель играли с намотанным на запястье кнутом.

– А еще из-за крыс, – добавил он.

Саймон с Джорджем когда-то рискнули пойти по этому коридору исключительно в исследовательских целях – им хотелось найти того слоноподобного слизняка… Путешествие закончилось, едва начавшись, – когда с потолка на них свалилась уже третья по счету крыса, решившая с помощью Джорджа спуститься на пол.

Изабель тяжело вздохнула.

– Иззи, ну правда, хватит.

Похоже, он случайно нашел нужные слова. Девушка повернулась к нему и прошипела:

– Не называй меня так!

– Что? – опешил Саймон.

– Иззи меня зовут только друзья. Ты лишился этого права.

– Иззи… то есть Изабель, если бы ты прочитала мое письмо…

– Ну уж нет. Ты не зовешь меня Иззи, не шлешь мне никаких писем, не преследуешь меня в темных коридорах и не пытаешься спасти от крыс.

– Поверь мне: от здешних крыс надо еще успеть спастись.

Судя по выражению лица, Изабель всерьез вознамерилась скормить его гигантскому слизняку.

– Я хочу сказать, Саймон Льюис, что мы с тобой теперь незнакомы. Ты, кажется, именно этого хотел?

– Если все так, что тогда ты здесь делаешь?

Девушка, похоже, не верила собственным ушам.

– До сих пор я знала только одного человека, который считает, что весь мир должен вращаться вокруг него. Это Джейс. Но ты его переплюнул. Знаю, что тебе нравится придумывать всякие штуки, Саймон, но вера в собственные фантазии тебя до добра не доведет.

– Это моя школа, Изабель, – ответил он. – А ты – моя…

Она не отрываясь глядела на него, словно бросая вызов – ну, продолжай же, придумай-ка вот теперь существительное, которое оправдало бы это притяжательное местоимение.

Все пошло не так, как он планировал.

– Так, ладно. Но все-таки почему ты здесь? И почему так мила с моими… м-м… друзьями?

– Потому что отец заставил меня сюда приехать, – ответила Изабель. – Потому что, полагаю, он вообразил, что если притащит меня сюда, в эту заплесневелую дыру, где нам придется притворяться примерным отцом и любящей дочерью, то я волей-неволей забуду, что на самом деле он – похотливый козел, который угробил собственную семью. И я мила с твоими друзьями, потому что я в принципе милый человек.

Настал черед Саймона не верить собственным ушам.

– Ну ладно, ладно, последний пункт из списка можно вычеркнуть, – согласилась она. – Так или иначе, я сюда не стремилась. Но раз уж я здесь, почему бы этим не воспользоваться? Хоть пойму, что я упускаю в этой жизни, – а то ведь я никогда не ходила в школу. Ну как, этой информации тебе достаточно?

– Я понимаю, что ты сердишься на меня, но…

Изабель помотала головой.

– Ты ни черта не понимаешь. Я не сержусь на тебя. Мне на тебя плевать, Саймон. Ты попросил меня смириться с тем, что ты отныне совершенно другой человек, которого я не знаю. Окей, я смирилась. Того, кого я любила, больше нет. Ты для меня никто, я тебя не знаю и, насколько могу судить, даже не желаю знать. Я пробуду тут всего несколько дней, а после этого нам больше никогда не нужно будет видеться. Так что давай не будем усложнять ситуацию больше, чем нужно?

Саймон почти забыл, как дышать.

Она сказала: «Того, кого я любила, больше нет». Он еще ни разу не слышал от нее – да и от остальных девушек, если уж на то пошло, – ничего, настолько похожего на «Я люблю тебя, Саймон». Ничего, настолько похожего на признание в любви.

Вот только это вовсе не признание в любви.

До признания в любви отсюда – как до Луны.

– Ладно.

Когда Саймон наконец смог выдавить одно-единственное слово, Изабель уже шагала дальше по коридору. Ей не нужно было спрашивать, согласен ли он считать ее незнакомкой; ей уже ничего от него не было нужно.

– Ты не той дорогой идешь! – крикнул он.

Конечно, Саймон понятия не имел, куда она направляется, но все-таки вряд ли ее целью было обиталище гигантского слизняка.

– Тут все дороги не те, – Изабель даже не обернулась.

Он пытался услышать в ее словах подтекст, хотя бы отзвук боли, которую она, возможно, испытывает. Хоть что-то, что могло бы опровергнуть ее слова. Хоть какое-то доказательство того, что чувства ее никуда не делись, что ей сейчас так же трудно, как и ему.

Да, вера в собственные фантазии до добра не доводит.

Изабель собиралась воспользоваться тем, что оказалась в Академии, и предложила не усложнять ситуацию больше, чем нужно. Но Саймон быстро понял, что одно решительно исключает другое. Потому что «воспользоваться» в представлении Изабель означало возлежать на одном из заплесневевших диванов в общей гостиной в окружении толпы поклонников. Или помогать Джорджу протащить в Академию виски и пригласить всех на вечеринку, так что вскоре и друзья, и враги Саймона вдрызг напились, шатались по коридорам и явно чувствовали себя куда лучше, чем он им сейчас желал. Или подбивать Жюли пофлиртовать с Джорджем. Или учить Марисоль разбивать скульптуры одним ударом кнута. Или – что хуже всего – сказать «может быть» на приглашение Джона Картрайта пойти с ним на вечеринку в честь окончания учебного года.

Саймон не смог бы сказать, что именно из перечисленного усложняет ситуацию «больше, чем нужно», – что бы ни подразумевала под этим Изабель, – но неопределенность не избавляла его от мучений.

– Ну и когда же начнется настоящее веселье? – в конце концов вопросила Изабель.

Джон вздернул брови.

– Как только скажешь.

Девушка рассмеялась и кокетливо хлопнула его по плечу.

Саймон подумал, вышвырнут ли его из Академии, если он прокрадется к Джону Картрайту в спальню и прирежет его во сне.

– Я не такое веселье имела в виду. Что, если нам сбежать из Академии? Отправимся в Аликанте. Поплаваем в озере Лин. По… – Она умолкла, заметив наконец, что все уставились на нее с открытыми ртами, словно Изабель говорила на неизвестном языке. – Вы же не хотите сказать, что ничего такого никогда не делали?

– Мы здесь не для того, чтобы развлекаться, – сухо заметила Беатрис. – Мы здесь, чтобы стать настоящими Сумеречными охотниками. Правила Академии придуманы не просто так.

Изабель закатила глаза.

– Неужели вы никогда не слышали, что правила для того и придумывают, чтобы их нарушали? Предполагается, что ученики Академии должны вляпываться в неприятности… ну, по крайней мере, лучшие из учеников. Как вы думаете, почему правила Академии так строги? Потому что только лучшие рискнут их обойти. Что-то вроде дополнительного задания, чтобы получить оценку повыше.

– Откуда ты знаешь? – спросила Беатрис.

Тон девушки удивил Саймона. Обычно Беатрис вообще не было ни видно, ни слышно. Она предпочитала не вмешиваться и плыть по течению. Но сейчас в ее голосе прозвучала неожиданная резкость, что сразу напомнило ему: несмотря на свою хрупкость и нежность, эта девушка рождена, чтобы быть воином.

– Ты же здесь не училась.

– У меня в роду – целая куча тех, кто когда-то закончил Академию, – ответила Изабель. – То, что мне нужно знать, я знаю точно.

– Никому здесь не хочется пойти по стопам твоего отца.

С этими словами Беатрис встала и вышла из комнаты.

После ее ухода воцарилась напряженная тишина. Все ждали реакции Изабель.

Она даже бровью не повела. Но Саймон чувствовал идущий от нее жар гнева и понимал, сколько усилий девушке сейчас приходится прикладывать, чтобы не взорваться – или не впасть в истерику. Он не знал, как именно отреагировала бы Изабель, если бы не сдерживала себя всеми силами; не знал, как сама она относится к тому, что ее отец когда-то был соратником Валентина. Он действительно ничего о ней не знал. Теперь это было очевидно.

Но Саймон по-прежнему хотел заключить ее в объятия. И не отпускать, пока буря не пройдет стороной.

– До сих пор никто еще не обвинял моего отца в том, что он слишком много развлекался, – спокойно заметила Изабель. – Но моя репутация вам известна. Так что если завтра в полночь вы присоединитесь ко мне, я покажу, от чего вы отказываетесь. – Девушка оперлась на руку Джона и поднялась с кушетки. – Так. Проводишь меня в мою комнату? А то найти дорогу в здешних коридорах просто невозможно.

– С удовольствием, – отозвался Джон, подмигнув Саймону.

И они ушли.

Вместе.

На следующее утро Академию наполнили похмельные стоны и зевки – после вчерашних возлияний ученики тщетно искали в столовой рассол и кофе, которых там отродясь не водилось. Когда Роберт Лайтвуд начал свою вторую лекцию – утомительное исследование природы зла и детальный, по пунктам, анализ недостатков, которые Валентин находил в Договоре, – Саймону, чтобы не уснуть, приходилось то и дело себя щипать. Пожалуй, Роберт Лайтвуд был единственным человеком на планете, кто мог превратить историю Круга в такое смертельно скучное, монотонное, бессмысленное повествование. От сна удержаться было просто невозможно – особенно учитывая, что Саймон до рассвета не сомкнул глаз, ворочаясь и крутясь на комковатом матрасе и пытаясь выкинуть из головы кошмарные видения Изабель и Джона.

Саймон даже не сомневался, что с девушкой происходит что-то странное. Может, он сам тут и ни при чем – может, дело в ее отце, или в ее домашнем образовании, или просто в чем-то типично женском, чего он никогда бы не смог понять, – но она вела себя не как Изабель Лайтвуд.

«Она не твоя девушка, – вновь напомнил Саймон сам себе. – Даже если с ней что-то не так, решать ее проблемы – больше не моя забота. Пусть делает что хочет».

И если все, чего Изабель хочет, – это Джон Картрайт, то она попросту не стоит того, чтобы из-за этого не спать целую ночь.

К восходу солнца Саймону уже почти удалось внушить себе эту мысль. Но наступило утро, началась лекция, и Изабель снова стояла на сцене, за спиной отца. Ее сердитый и потрясающе проницательный взгляд вновь всколыхнул в Саймоне прежние раздражающие чувства.

Это были не настоящие воспоминания. Саймон не смог бы назвать ни единого фильма, который они смотрели вместе; он не знал ни любимого блюда Изабель, ни шуток, которыми они когда-то обменивались; не помнил, каково это – целоваться с ней или держаться за руки. Но чувство, которое рождалось в нем всякий раз, когда он смотрел на девушку, было куда более глубоким и таилось где-то в дальних уголках его разума. Он чувствовал, что знает ее всю целиком, от и до. Чувствовал, что видит ее душу насквозь, словно в рентгеновских лучах. Чувствовал ее горе, ее потери, ее радость, ее смущение. Ощущал первобытное желание отправиться в лес, зарезать кабана и положить его к ее ногам, как пещерный человек. Чувствовал потребность совершить ради нее какой-нибудь невероятный поступок – и был абсолютно уверен, что сможет это сделать, если Изабель будет рядом.

До сих пор Саймон никогда не испытывал подобных чувств – но не мог отделаться от подозрения, что знает, что с ним происходит.

Он был почти уверен, что влюбился.

1984 год

Валентин облегчил им задачу. Он сходил к ректору и получил разрешение на «образовательный» туристический поход в лес Брослин – два дня и две ночи, на протяжении которых студенты смогут делать все что пожелают, если только итогом станут несколько страниц с докладом о лечебных свойствах дикорастущих растений.

Теоретически Валентин со всеми его неудобными вопросами и крамольными теориями должен был бы стать в Академии белой вороной. Рагнор Фелл всегда смотрел на него таким взглядом, словно видел перед собой какую-то слизистую тварь, что выползла из-под сырой скалы, – и ее нужно немедленно засунуть обратно под камень. Но остальных преподавателей, казалось, ослепляла харизма Валентина: они не чувствовали скрытого за ней презрения. Он мог до бесконечности тянуть с домашними заданиями и пропускать занятия, а в качестве извинения отделывался всего лишь сияющей улыбкой. Любой другой ученик на его месте радовался бы свободе и был бы благодарен за такое отношение к себе – но только не Валентин. Снисходительность преподавателей лишь разжигала в нем ненависть; каждая лазейка, которую ему оставляли, казалась ему лишь очередным доказательством человеческой слабости.

И он без зазрения совести пользовался этими лазейками.

По сведениям, которые получил Валентин, стая оборотней обитала в старом поместье Сильверхудов – ветхих руинах в самом сердце леса. Последний из Сильверхудов погиб в сражении два поколения назад, и теперь его именем Сумеречные охотники пугали маленьких детишек. Гибель воина была для нефилимов привычным событием – прискорбным, но естественным. Но гибель целого рода казалась чем-то немыслимым.

Возможно, четверо юных Сумеречных охотников, отправляясь в лес Брослин, втайне все-таки опасались своего незаконного поступка: они будто переступали через какую-то невидимую черту. До сих пор им ни разу не приходилось сражаться с обитателями Нижнего мира без специального разрешения и присмотра старших; до сих пор, нарушая правила, они ни разу еще не оказывались так близко к нарушению Закона.

А может, они просто хотели провести несколько часов как нормальные подростки, прежде чем зайдут так далеко, что обратного пути уже не будет.

Так или иначе, они пробирались через чащу не торопясь, с таким расчетом, чтобы на ночь устроиться лагерем в полумиле от поместья. Следующий день они предполагали провести в наблюдении за логовом оборотней, чтобы выявить их сильные и слабые места и выяснить, по какому распорядку живет стая. А с наступлением темноты, когда оборотни разбегутся на охоту, – напасть. Но все это будет завтра. А пока они сидели в ночи вокруг костра, передавали друг другу жареные колбаски, вспоминали о прошлом и восхищались будущим, которое, как казалось, все еще невозможно от них далеко.

– Я, конечно, женюсь на Джослин, – заявил Валентин, – и наши дети будут расти уже в новой эре. Порочные законы беспомощного сопливого Конклава их не испортят.

Стивен отозвался:

– Безусловно. Ведь к тому времени мы будем править миром.

Это можно было бы принять за шутку, если бы не мрачная улыбка Валентина. Из-за нее слова Стивена казались скорее обещанием, чем попыткой пошутить.

– Да-да, вы только представьте себе: папаша Валентин, по колено в подгузниках, и целый автобус детей, – съязвил Майкл.

– Столько, сколько захочет Джослин, – выражение лица его смягчилось, как всегда, стоило Моргенштерну произнести ее имя. Валентин с Джослин встречались всего несколько месяцев – с тех самых пор, как умер его отец, – но никто даже не сомневался, что они предназначены друг для друга. Взгляд, которым он на нее смотрел… этот взгляд говорил, что Джослин – не такая, как остальные. Она особенная. Она выше всех.

– Неужели не видно? – однажды разоткровенничался Валентин, когда Роберт спросил, почему он так уверен, что любит ее: ведь прошло еще совсем мало времени. – В ней ангельского больше, чем в любом из нас. Она великолепна. Она сияет, как Разиэль.

– Ты просто хочешь изменить генофонд, – заметил Майкл. – Наверняка ты считаешь, что мир стал бы намного лучше, если бы в каждом Сумеречном охотнике текла хоть капля крови Моргенштернов.

Валентин ухмыльнулся.

– Говорят, ложная скромность мне не к лицу, так что… без комментариев.

– Ну, раз уж об этом речь… – щеки Стивена залил яркий румянец. – Я спросил Аматис. И она сказала «да».

Роберт не сразу понял, о чем речь.

– О чем спросил-то?

Майкл с Валентином расхохотались, а Стивен покраснел еще сильнее.

– Спросил, выйдет ли она за меня замуж, – признался он. – Что вы об этом думаете?

Вопрос вроде бы адресовался всем, но взгляд Стивена был прикован только к Валентину. Время тянулось невыносимо медленно – Моргенштерн колебался.

– Об Аматис? – наконец переспросил он, нахмурив бровь, словно ему нужно было серьезно обдумать эту мысль.

Стивен перевел дух. И в этот момент Роберт понял – точнее, почти уверился, – что Эрондейл, возможно, больше чем любой из них, нуждается в одобрении Валентина. Что, если Валентин сейчас скомандует, Стивен откажется от Аматис. Даже несмотря на сделанное девушке предложение, несмотря на то, что Стивен безмерно и отчаянно любит ее – так, что чуть не лопается от эмоций, стоит только ей показаться в поле зрения, – несмотря на то, что однажды написал в ее честь ужасную любовную балладу, обрывки которой Роберт обнаружил на полу у него под кроватью.

И в этот же момент Лайтвуд осознал, что Валентин, возможно, именно так и сделает – просто чтобы посмотреть, что будет.

А в следующую секунду лицо Моргенштерна расслабилось, он широко улыбнулся и небрежно обнял Стивена за плечи:

– Самое время. Не знаю, чего это ты копался так долго, дурачок. Раз уж тебе повезло заполучить Греймарк, сделай все, что можешь, чтобы это было навсегда. Я проверю.

Все дружно рассмеялись и стали жарить тосты, придумывать сценарии будущего мальчишника и дразнить Стивена из-за его столь быстро и плачевно закончившихся попыток стать бардом. Но дурачком себя чувствовал не он, а Роберт: Лайтвуд корил себя, что мог хотя бы на секунду подумать, что любовь Стивена к Аматис могла дрогнуть или что Валентин скрывает что-то в глубине души, кроме интересов их Круга.

Это его друзья. Лучшие из всех, что у него когда-либо были. Лучшие из всех, что у него могут быть.

Это его товарищи по оружию. И ночи, подобные вот таким, взрывы веселья под звездным небом – награда за обязательства, которые отныне на них лежали. А мысли о том, что все могло бы быть иначе, – лишь признак тайной слабости Роберта, вечный его зуд, заставляющий во всем сомневаться. В ту ночь Лайтвуд дал себе торжественное обещание перестать это делать.

– Ну а ты, старик? – обратился к нему Валентин. – Впрочем, чего это я спрашиваю. Всем известно: Мариза всегда добивается того, чего хочет.

– Необъяснимо, но факт: кажется, хочет она именно тебя, – добавил Стивен.

Майкл, что-то необычно для него притихший, перехватил взгляд Роберта. Только он один знал, как не хочется Лайтвуду думать о будущем – особенно о той его части, что связана с девушками. Как сильно он боится, что его принудят, заставят поступать «как принято» – жениться, воспитывать детей, нести ответственность за семью. Если бы у Роберта была возможность выбирать, он предпочел бы навсегда остаться в Академии – что, конечно, просто немыслимо. Из-за того, что случилось с ним в далеком детстве, он сейчас был на пару лет старше своих друзей – и, наверное, юношеский максимализм остальных должен был бы его раздражать. Но – видимо, тоже из-за того происшествия, – в глубине души Роберт чувствовал себя обманутым и хотел вернуть упущенное время. Он слишком долго мечтал, чтобы жизнь его стала нормальной, такой, как сейчас. И не был готов вот так запросто от всего отказаться.

– Так, старик, похоже, сейчас рухнет от усталости, – Роберт уклонился от ответа на вопрос. – Да и палатка моя по мне ужасно соскучилась.

Пока гасили огонь и убирали вокруг костра, Майкл с благодарностью улыбнулся Роберту – тот избавил его от дружеского допроса с пристрастием. У Вейланда, единственного из них, все еще не было пары, и Майклу разговоры на подобные темы нравились еще меньше, чем Роберту. В этом они тоже были похожи: компании девушек оба предпочитали общество друг друга. Лайтвуд порой думал, что брак – это морально ошибочное понятие. Ну, как он мог заботиться о жене сильнее, чем о собственном парабатае, второй половине его души? Почему от него вообще чего-то такого ждут?

Роберту не спалось.

Когда он в предрассветной тишине выбрался из палатки, Майкл сидел у потухшего костра. Повернулся к Лайтвуду, ничуть не удивившись появлению своего парабатая, словно ждал, что тот к нему присоединится. Может, так оно и было. Роберт понятия не имел, почему так происходит: то ли это последствия связующего ритуала, то ли просто крепкая дружба, – но они с Майклом жили в унисон и даже дышали в одном и том же ритме. До того как поселиться в одной комнате, они часто прибегали друг к другу и всю ночь бродили без сна по коридорам Академии.

– Прогуляемся? – предложил Майкл.

Роберт кивнул.

Они безмолвно пробирались между деревьев, прислушиваясь к звукам спящего леса. Хрипло кричали ночные птицы, звенели насекомые, ветер почти неслышно шуршал дрожащей листвой, трава и сухие ветки хрустели под ногами. Здесь таилось немало опасностей – оба прекрасно это знали. Многие практические занятия проходили именно в лесу Брослин: плотная стена деревьев служила отличным убежищем для оборотней, вампиров и даже некоторых демонов. Правда, нежить выпускали непосредственно перед заданием, и предназначалась она только для самых опытных учеников.

Так что той ночью лес ничем им не грозил. А может, это просто Роберт чувствовал себя совершенно неуязвимым.

Потому что сейчас он думал не о том, что им предстояло сделать завтра вечером, а о Майкле, первом своем настоящем друге.

Впрочем, когда он был совсем маленьким, друзья у него, наверное, тоже были. Дети, жившие и воспитывавшиеся в Аликанте, хорошо знали друг друга, и порой в голове у Роберта всплывали смутные воспоминания о том, как он в компании других таких же маленьких хулиганов исследовал Город Стекла. Но лица его тогдашних спутников сливались в одно неразличимое пятно, а от былого их приятельства не осталось и следа. Потому что настал день, когда Роберту исполнилось двенадцать и ему нанесли на кожу его первую руну.

Для большинства юных Сумеречных охотников это был чуть ли не самый важный день жизни. Его с нетерпением ждали, а пока ждали, не уставали удивляться, почему дети простецов поднимают столько шума вокруг своих дней рождения. Никакой день рождения и в подметки не годился этому великому событию. Правда, в некоторых семьях первой руне не придавали такого уж большого значения – быстро, по-деловому чертили ее на коже и оставляли ребенка в покое, – но в других, наоборот, устраивали большой праздник с подарками, воздушными шарами и накрытым столом.

Кое-где, конечно, бывало иначе. Порой, хотя и очень редко, первая руна становилась для ребенка последней; прикосновение стила обжигало ему кожу и повергало в безумие или вызывало быстротечную лихорадку, которую можно было остановить, только разрезав руну. Такие дети никогда не становились Сумеречными охотниками.

Но никто никогда не думал, что такое может случиться с кем-то из них.

В двенадцать Роберт был худым, но жилистым и ловким, очень быстрым для своего возраста и очень сильным для такого субтильного телосложения. Он ничуть не сомневался, что нужно только чуть-чуть подождать – и слава Сумеречного охотника накроет его с головой. Семья, собравшаяся ради такого случая почти в полном составе, наблюдала, как отец аккуратно выводит на его руке руну Ясновидения.

Наконечник стила вычерчивал на бледной коже изящные линии. Завершенная руна вспыхнула – так ярко, что Роберт прикрыл от сияния глаза.

Это было последнее, что он помнил.

По крайней мере, последнее, что он помнил отчетливо.

Потому что следом наступило то, о чем Роберт изо всех сил старался позабыть.

Боль.

Она опалила мальчика, пронеслась по нему, словно удар молнии. Затем постепенно стала стихать, превращаясь в ровный поток. А затем нахлынула вновь. Волнами, исходящими из метки на руке, она терзала тело и прожигала плоть до самых костей – а потом наступило самое страшное: боль взорвалась в голове – или, быть может, в самой его душе? – породив непередаваемое чувство утраты, невосполнимой пустоты, словно в глубину мозга пробралось какое-то чудовище и теперь, терзаемое голодом, выжигало все нейроны и синапсы, до которых только могло дотянуться. Больно было думать, чувствовать, вспоминать – но оттого лишь сильнее становилась потребность это делать. Потому что даже в эпицентре агонии Роберт какой-то еле теплившейся частью сознания все-таки понимал: если он не выдержит, перестанет чувствовать боль – он уйдет навсегда.

Позже Роберт пытался описать происшедшее именно в этих словах – и еще во многих других, но ему так и не удалось это сделать. То, что с ним случилось, то, что он тогда пережил, невозможно было выразить никакими словами.

Но на этом его страдания не закончились. Он целую вечность провел в постели – пленником своей метки, нечувствительным ко всему, что происходило вокруг. К нему приходили видения. В этих видениях демоны издевались над ним и мучили его, а те, кого он любил, говорили, что он их недостоин, и сожалели, что он не умер. И это было куда хуже демонов. Роберт видел выжженные бесплодные равнины и стены огня – пейзажи адских измерений. Именно сюда он и попал бы, если бы позволил сознанию ускользнуть окончательно, – и поэтому он держался, держался из последних сил, несмотря ни на что.

Роберт утратил всякий смысл своего существования. Окружающий мир для него исчез. Он забыл все слова, забыл даже собственное имя – но все-таки держался. Держался до тех пор, пока наконец, месяц спустя, боль не схлынула. Видения исчезли.

Он очнулся.

Ему сообщили – сразу же, как только к нему вернулась способность понимать, о чем с ним разговаривают, – что он провел в этом состоянии несколько недель. И все это время вокруг бушевала битва: двое Безмолвных Братьев делали все возможное, чтобы сохранить ему жизнь, а родители воевали с членами Конклава за его дальнейшую судьбу. Мать с отцом рассказали ему, что все хотели разрезать метку. Монахи каждый день заявляли им, что это единственный способ обеспечить его выживание и избавить от дальнейшей боли. Тогда он смог бы жить как простец – обычное решение для Сумеречных охотников, которые по тем или иным причинам не могли носить на коже руны.

– Но мы им этого не позволили, – сказала мама.

– Потому что ты Лайтвуд, – добавил отец. – Ты рожден, чтобы жить нефилимом.

Но они не сказали самого важного. Да им и не нужно было это говорить.

«Лучше бы ты умер, чем стал простецом».

С тех пор отношения его с родителями изменились. Роберт был благодарен отцу с матерью за то, что они в него верили, – потому что он и сам бы скорее умер, чем превратился в простеца. Но кое-что стало другим: он теперь знал, что у родительской любви есть предел. Да и для них самих кое-что изменилось: мало кто мог спокойно вынести позор, осознавая, что какая-то часть их сына не может жить той жизнью, которая положена всем Сумеречным охотникам.

Роберт так и не смог вспомнить, как семья жила до первой его метки. Он помнил только годы, последовавшие за ней, помнил только холод, царивший в их отношениях. Они просто играли роли: любящего отца, заботливой матери, примерного сына. Но никогда еще Роберт не чувствовал себя таким одиноким, как в те моменты, когда родители были рядом.

Несколько месяцев ушло на выздоровление. Почти все это время он провел в гордом одиночестве. Дети, которых он считал друзьями, не хотели даже знать о нем. А когда все-таки вынуждены были приходить в гости, то старались садиться подальше, словно могли заразиться от него.

Безмолвные Братья заявили, что с ним все будет в порядке. Раз он смог выжить с неповрежденной руной, значит, ничего страшного ему уже не грозит. Да, его тело зависло на самом краю пропасти под названием «отторжение», но сильная воля мальчика повернула все вспять. В последний раз осмотрев его, один из монахов мрачным тоном сказал Роберту несколько слов – телепатически, так как по-другому Братья общаться не умели, – и эти слова предназначались только ему одному.

Тебя попытаются убедить, что это испытание означало твою слабость. Но помни, что на самом деле это – доказательство твоей силы.

Но Роберту было тогда всего двенадцать лет. Его бывшие друзья уже вовсю пользовались рунами, уезжали учиться в Академию – в общем, делали все то, что полагалось любому нормальному подростку из семьи Сумеречных охотников. А он торчал в комнате, позабытый всеми знакомыми и приятелями, внушая своим родным лишь холодную неприязнь и дрожа от ужаса при одной только мысли о новых метках. Перед лицом таких внушительных свидетельств слабости даже Безмолвный Брат не помог Роберту Лайтвуду почувствовать себя сильным.

Прошел почти год, и мальчик уже начинал всерьез опасаться, что вот так он и проживет всю оставшуюся жизнь. Он был Сумеречным охотником – но лишь формально; какой же из него Сумеречный охотник, если он боится собственной метки? По ночам, лежа без сна в темноте, он порой жалел, что его воля оказалась настолько сильной и не позволила ему покинуть этот мир. Это было бы гораздо лучше, чем такая жизнь, которая, как Роберту казалось, его теперь ожидала.

Но потом он подружился с Майклом Вейландом, и все изменилось.

Прежде они почти не общались. Майкл был необычным ребенком. Другие дети не гнали его прочь, но и не принимали в компанию по-настоящему. Майкл то и дело отвлекался и витал в облаках. Его воображение жило причудливой жизнью: например, посреди тренировочного боя он мог внезапно остановиться и начать размышлять о том, откуда у Сумеречных охотников взялись сенсоры и кто изобрел эти странные приборы.

Однажды Майкл пришел в поместье Лайтвудов и спросил, не хочет ли Роберт составить ему компанию на верховой прогулке. Несколько часов они носились верхом по равнинам, а когда вернулись в усадьбу, Вейланд попрощался: «До завтра», – как будто это было совершенно решенное дело. И он действительно пришел на следующий день.

– С тобой интересно, – ответил Майкл, когда Роберт наконец решился спросить, почему он приходит снова и снова.

Так Лайтвуд узнал еще кое-что важное. Майкл Вейланд всегда говорил именно то, что думал, нимало не заботясь о том, тактично это или бестактно.

– Мама заставила меня пообещать, что я не стану спрашивать тебя о том, что с тобой случилось, – добавил он.

– Почему?

– Потому что это было бы грубо. А ты тоже так считаешь? Что это было бы грубо?

Роберт пожал плечами. Никто, даже родители, никогда не спрашивал его о том, что он пережил. И он даже не задумывался почему – и не знал, хотелось ли бы ему слышать такие вопросы. Просто все сложилось именно так.

– Ну, тогда я буду грубым, – заключил Майкл. – Так ты расскажешь мне, что с тобой случилось? На что это было похоже?

Только теперь Роберт осознал, что все это время мучительно хотел излить кому-нибудь душу, даже сам того не подозревая. Оказалось, все, что ему было нужно, – чтобы кто-нибудь задал этот вопрос. И едва это случилось – шлюзы открылись. Роберт говорил, говорил и говорил. А когда замолчал, опасаясь, что и так уже сказал слишком много, Майкл тут же задал очередной вопрос:

– А почему, как ты думаешь, это случилось именно с тобой? Это что-то генетическое? Или просто какая-то часть тебя не предназначена для роли Сумеречного охотника?

Сам того не желая, он всколыхнул самый сильный и самый тайный страх Роберта. Но вопрос был задан так небрежно, словно бы мимоходом, что все страхи вдруг куда-то улетучились, лишившись своей силы.

– Как знать? – отозвался Лайтвуд.

Вместо того чтобы тут же отвести глаза, Майкл вперил в него пристальный взгляд, сияющий любопытством настоящего ученого. И усмехнулся.