Хроники Академии Сумеречных охотников. Книга I (сборник) Клэр Кассандра

– Значит, мы должны это выяснить.

Так у них появилась цель. Майкл с Робертом пропадали в библиотеках, изучали древние тексты, задавали вопросы, которые никто из взрослых не желал даже слышать. Нашелся даже маленький письменный отчет о случаях с Сумеречными охотниками, подобных тому, что произошел с Робертом. Но такие события всегда тщательно замалчивались – ибо покрывали семью несмываемым позором. О них предпочитали даже не вспоминать.

При этом Майкла, похоже, ничуть не волновало, сколько шевелюр станут дыбом от его расспросов или чьи традиции он попирает. Назвать его отчаянным храбрецом было бы трудно – просто он, кажется, понятия не имел, что такое страх.

Расследование ни к чему не привело. Не нашлось ни единого рационального объяснения тому, почему Роберт так остро отреагировал на метку. Но к концу года это уже практически не имело значения. Потому что Майкл смог превратить ночной кошмар в увлекательную загадку, а Роберта Лайтвуда – в своего лучшего друга.

Перед отъездом в Академию они провели ритуал и стали парабатаями. Клятву оба произносили без колебаний. К тому времени им исполнилось пятнадцать, но Роберт наконец начал вытягиваться и догонять ровесников. Мускулы его с каждым днем становились все накачаннее, усы – все заметнее. Майкл же по-прежнему оставался тонким и жилистым, а непослушные волнистые локоны и мечтательное выражение лица делали его еще моложе.

Роберт произносил слова клятвы, хотя они были просто не нужны. Их связь закрепилась намного раньше, в день, когда ему стукнуло четырнадцать – и когда он наконец набрался мужества и решился снова начертить руну на своей коже. Единственным человеком, которому Лайтвуд об этом сказал, был Майкл – и, пока стило двигалось, вырисовывая знак, только пристальный взгляд друга вселял в Роберта храбрость и заставлял довести дело до конца.

Шагая бок о бок с другом по лесу Брослин, Роберт погрузился в мучительные размышления о том, что остается всего год – а потом им с Майклом придется расстаться. Нет, разумеется, руна и клятва парабатаев будут связывать их и после окончания Академии. И они навсегда останутся лучшими друзьями, всегда будут биться плечом к плечу. Но это не совсем то, не то же самое. Они женятся, переедут каждый в свой дом и погрузятся в совершенно другие заботы. Они по-прежнему будут горой стоять друг за друга, но перестанут быть друг для друга самыми важными людьми на земле. Роберт знал, что в этом некого винить – просто такова жизнь. Детство заканчивается. Они становятся взрослыми. Он только никак не мог себе представить, как это будет, – да и не хотел представлять.

Будто подслушав его мысли, Майкл повторил вопрос, который был задан вечером у костра и на который, как надеялся Лайтвуд, ему не придется отвечать.

– Так что у тебя на самом деле с Маризой? Ты считаешь, что все взаправду? В смысле, по-настоящему?

Перед Майклом можно было не притворяться, так что Роберт ответил абсолютно честно:

– Понятия не имею. Не знаю даже, как точнее описать. Она прекрасна. Я обожаю проводить с ней время, мне нравится с ней… ну ты понял. Но значит ли это, что я ее люблю? Как будто бы да, хотя…

– Чего-то не хватает?

– Да, но не между нами. Скорее, во мне самом. Я же вижу, как Стивен смотрит на Аматис, как Валентин смотрит на Джослин…

– Как Люциан смотрит на Джослин, – кривовато усмехнулся Майкл.

Люциан им обоим очень нравился, даже несмотря на его раздражающую манеру вести себя так, будто благосклонность Валентина дается ему сама собой и чуть ли не навечно. Но он уже столько лет безответно сох по Джослин, что относиться к нему серьезно становилось все труднее. То же самое касалось и Джослин – девушка каким-то образом умудрялась ничего не замечать. Роберт не понимал, как можно быть для кого-то центром мира и даже не осознавать этого.

– Короче, я не знаю, – признался он, размышляя, станет ли когда-нибудь для него центром мира какая-нибудь другая девушка. – Иногда мне кажется, что это со мной что-то не так.

Майкл пристально посмотрел на друга. Похлопал его по плечу.

– С тобой все в порядке, Роберт. Хотелось бы мне, чтобы ты наконец уже это понял.

Лайтвуд стряхнул его руку – и словно бы снял тем самым напряженность момента.

– А у тебя как дела? – с притворной веселостью спросил он. – Сколько там у тебя свиданий с Элизой Роузвейн было-то? Три?

– Уже четыре, – поправил Майкл.

Он заставил Роберта поклясться, что тот сохранит тайну. Вейланд не хотел, чтобы остальные знали о его девушке, пока сам он не будет уверен, что все серьезно. Правда, Роберт подозревал, что Майкл просто не желает, чтобы об этом знал Валентин, – потому что Элиза была для Моргенштерна как бельмо на глазу. Она задавала почти так же много совершенно бесцеремонных и неуважительных вопросов, как и он сам, и точно так же презирала политику Конклава, но при этом не хотела иметь ничего общего ни с Кругом, ни с его целями. Элиза считала, что залог будущего – новый союз с простецами и Нижним миром. Она возвещала – во всеуслышание, к огромному неудовольствию преподавателей и учеников, – что Сумеречные охотники должны больше внимания уделять проблемам мира простецов. Она часто совала рекламные брошюрки чуть ли не в лицо студентам и разглагольствовала об испытаниях атомных бомб, о нефтяных магнатах Ближнего Востока, о какой-то проблеме в Южной Африке, в которой никто не хотел разбираться, о какой-то болезни в Америке, которую никто не хотел признавать… Роберт уже чуть ли не наизусть знал все ее проповеди, потому что Майкл то и дело просил его остановиться и послушать.

– Она чертовски странная, – добавил он. – И мне это нравится.

– Вот как?

Услышать такое было неожиданно и не очень приятно. Майклу никогда никто не нравился. До этого момента Роберт даже не подозревал, как сильно рассчитывал, что все так и останется.

– Тогда действуй, – сказал он, надеясь, что это прозвучало искренне.

– Правда? – Майкл, похоже, сам удивился не меньше него.

– Да. Однозначно.

«Чем меньше в себе уверен, тем решительнее надо действовать», – напомнил себе Лайтвуд.

– Она идеально тебе подходит.

Майкл остановился и устроился в тени раскидистого дерева. Роберт рухнул рядом с ним на траву.

– Можно задать тебе вопрос, Роберт?

– Валяй.

– Ты когда-нибудь был влюблен? По-настоящему?

– Ты же знаешь, что нет. Или думаешь, что я что-то скрываю?

– Но тогда как ты можешь быть уверен, если даже не знаешь, на что это похоже? Может, это уже случилось, только ты пока не понял. Может, ты требуешь того, что уже и так имеешь?

Какой-то частью своей души Роберт действительно надеялся, что его чувства к Маризе и есть та самая вечная любовь, о которой все говорят. Что Мариза Трублад – та девушка, которой суждено стать его второй половиной. Возможно, у него просто слишком завышенные ожидания?

– Кажется, я не совсем в этом уверен, – согласился он. – А что насчет тебя? Думаешь, ты сам знаешь, на что это похоже?

– В смысле, любовь? – Майкл грустно улыбнулся собственным рукам. – Любить, любить по-настоящему – значит все время быть рядом. Знать все о том, кого ты любишь, даже самые ужасные вещи, – и все равно любить. И… знаешь, мне кажется, что если двое любят друг друга, то они становятся чем-то еще, чем-то третьим, которое вовсе не равно простой их сумме. Должно быть, это все равно что творить новый мир – мир, который создан только для двоих. Влюбленные – боги их собственной карманной вселенной. – Он издал короткий смешок, словно сам признавая, что сморозил глупость. – Должно быть, это звучит смешно.

– Нет.

До Роберта начинало доходить. Майкл говорил не с чужого голоса и не как человек, который только строит предположения, – казалось, он знает, о чем говорит. Неужели Вейланд влюбился в Элизу после четырех свиданий? Могло ли так случиться, что весь мир его парабатая встал с ног на голову, а он, Роберт, этого даже не заметил?

– Нет. Это… это здорово.

Майкл повернул голову и посмотрел другу в глаза. На лице его отражалась неуверенность, столь для него необычная.

– Роберт, послушай… Я хотел тебе сказать кое-что еще… Даже не просто хотел – мне нужно тебе это сказать.

– Давай, говори.

Колебания Майклу были совсем не свойственны. Они всегда рассказывали друг другу всё без утайки.

– Я…

Он остановился, помотал головой.

– Ну, в чем дело? – Роберт чувствовал, что его распирает любопытство.

– Нет, ничего. Забудь.

Живот Лайтвуда свело судорогой. Так вот, значит, как Майкл будет вести себя теперь, когда у него появилась возлюбленная? Теперь расстояние между ними будет становиться все больше, а важные вещи все чаще будут оставаться непроизнесенными? Он чувствовал, что Майкл его бросает. Что его парабатай уже пересек ту черту, за которую ему самому хода нет. И, понимая, что винить за это друга невозможно, все-таки не мог удержаться от обиды.

Саймону снилось, что он снова в Бруклине, вместе с Рило Кайли зажигает с концертом в каком-то клубе, под завязку забитом визжащими от восторга фанатами. Посреди очередной песни на сцене вдруг появилась его мать, почему-то в купальнике, и с безупречным шотландским акцентом заявила:

– Ты так все веселье пропустишь.

Он моргнул раз, другой, просыпаясь, и пару мгновений мучительно соображал, почему он в подземелье, где воняет навозом, а не в своей спальне дома, в Бруклине. Потом, наконец разобравшись, где он и что с ним, Саймон принялся размышлять, с чего вдруг его посреди ночи будит этот шотландец с совершенно безумными глазами.

– Пожар? – наконец решил уточнить он. – Лучше бы это был пожар. Или, на худой конец, демон. Да не какая-то мелюзга с низших уровней, заметь. Если ты хочешь разбудить меня посреди сна о том, как я стал рок-суперзвездой, то лучше бы тебе иметь где-нибудь под рукой высшего демона.

– Изабель, – просто сказал Джордж.

Саймон выпрыгнул из кровати. Ну ладно, он честно попытался это сделать, но чуть-чуть запутался в простынях. Так что ближе к истине были бы глаголы «свалился», «скатился» или «грохнулся».

Но в конце концов он все-таки встал на ноги, готовый прямо сейчас ринуться в бой.

– С Изабель что-то случилось?

– А почему с ней должно было что-то случиться?

– Но ты же сказал… – Саймон потер глаза и вздохнул. – Так. Давай сначала. Ты разбудил меня, потому что…

– Мы встречаемся с Изабель. Устраиваем приключение. Ничего не припоминаешь?

– А-а. – Он попытался тут же выкинуть это из головы и снова плюхнулся на кровать. – Ты мог бы и утром об этом рассказать.

– Ты что, не идешь? – Джордж спросил это таким голосом, словно Саймон только что признался ему, что остаток ночи будет тренироваться под руководством Делани Скарсбери – так, просто ради развлечения.

– Надо же, догадался. – Саймон повыше натянул одеяло на голову и притворился, что засыпает.

– Но ты же так пропустишь все веселье.

– Именно это я и собираюсь сделать, – заявил он и крепко зажмурил глаза – пока и вправду не уснул.

На сей раз ему приснилась VIP-комната за кулисами клуба, заставленная шампанским и кофе, с толпой поклонниц за дверью, мечтающих эту самую дверь выломать, – откуда, интересно, он знал, что они именно об этом мечтают? – сорвать с него одежду и изнасиловать. Они ломились в дверь, визжа его имя: «Саймон! Саймон! Саймон…»

Саймон открыл глаза – в окно сочился серый предрассветный свет. Ритмичные удары в дверь продолжались, и Саймон, помотав головой, сообразил, что там, за дверью, действительно стоит девушка и выкрикивает его имя:

– Саймон! Саймон, проснись!

Судя по голосу, Беатрис была не в том настроении, чтобы попытаться его изнасиловать.

Все еще не проснувшись до конца, Саймон дополз до двери и впустил Беатрис в комнату. Девушкам строго-настрого запрещалось находиться в спальнях парней после отбоя, а Беатрис не из тех, кто нарушает правила без серьезной на то причины. Значит, заключил он, что-то важное заставило ее их нарушить. (Впрочем, это можно было понять уже по ее крикам и отчаянному стуку в дверь.)

– Что случилось?

– Что случилось? Что случилось, спрашиваешь ты? Действительно, что могло случиться, если уже пять утра, а Жюли и все остальные все еще где-то шляются вместе с твоей девушкой-идиоткой? Как ты думаешь, что случится, если они не вернутся до начала утренней лекции? И да – кто же может знать, что там с ними могло произойти?

– Беатрис, выдохни, – посоветовал Саймон. – Вообще-то она не моя девушка.

– И это все, что ты можешь сказать? – Она чуть не лопалась от ярости. – Изабель подговорила их сбежать из Академии – насколько мне известно, конечно. Они наглотались воды из озера Лин и все сошли с ума. И – опять же насколько мне известно, – они сейчас могут быть уже мертвы. Или тебе плевать?

– Разумеется, мне не плевать, – отозвался Саймон, вдруг заметив, что в комнате, кроме него и Беатрис, никого нет. Джордж, похоже, тоже не вернулся. Мозг, еще не отошедший от сна, еле шевелил извилинами. – На следующий год надо будет привезти сюда кофеварку, – пробормотал он.

– Саймон! – Беатрис резко хлопнула в ладоши у него перед носом. – Сосредоточься!

– А ты не думала, что зря разводишь панику? – спросил Саймон, уже понимая, что Беатрис, одна из самых уравновешенных девушек, которых он встречал, не стала бы паниковать просто так. Если уж она подняла тревогу, значит, на то действительно есть причина. Вот только он до сих пор не мог сообразить, что же это за причина. – С ними же Изабель. Изабель Лайтвуд не допустит, чтобы случилось что-то плохое.

– А-а, так, значит, они с Изабель. – Сарказм слышался даже в паузах между словами. – О да, мне сразу полегчало, спасибо.

– Ну хватит, Беатрис. Ты ее даже не знаешь.

– Мне достаточно и того, что я видела.

– И что же ты видела?

– Наглую богатую выскочку, которой плевать на правила и на последствия того, что происходит, когда их не соблюдают. Как думаешь, она расстроится, если Джона с Жюли отсюда вышибут?

– А расстроюсь ли я, если Джона с Жюли отсюда вышибут? – чересчур громко пробормотал Саймон.

– А как же Джордж? – спросила Беатрис. – И Марисоль, и Сунил? Они тоже сейчас с ней – и тоже доверяют Изабель, как и ты. Но говорю тебе, Саймон, все это неправильно. То, что она говорила об Академии – мол, от нас только и ждут, чтобы мы вляпались в неприятности… Что-то мне в это не верится. Скорее уж, что это она хочет, чтобы мы вляпались в неприятности. Понятия не имею, что она задумала, но мне это не нравится.

Кое-что из этой тирады походило на правду – и куда сильнее, чем ему бы хотелось, – но Саймон не собирался никуда идти. Иначе Изабель опять решит, что он ей не доверяет. Эта неделя – шанс доказать, на что он способен; шанс продемонстрировать Изабель, что они принадлежат друг другу. И Саймон не упустит этот шанс! Он не оскорбит Изабель своими сомнениями.

– Я верю Изабель, – заявил Саймон. – С ними все будет в порядке, и они вернутся еще до того, как кто-нибудь заметит, что они вообще куда-то уходили. Хватит за них беспокоиться.

– И это все? Все, что ты собираешься делать?

– А что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Не знаю. Хоть что-нибудь!

– Ну, что-нибудь я, так и быть, сделаю, – сказал он. – Я вернусь в кровать. Я буду смотреть сны про кофе и новенький блестящий «Фендер Стратокастер». А если Джордж не вернется до утра, я скажу ректору Пенхоллоу, что он плохо себя чувствует, – чтобы у него не было неприятностей. И только после этого я начну волноваться.

– Что ж, спасибо и на этом, – фыркнула Беатрис.

– Всегда пожалуйста! – ответил Саймон, но только после того, как за Беатрис изо всей силы захлопнула за собой дверь.

Он оказался прав.

Когда тем утром Роберт Лайтвуд начал очередную лекцию, все студенты были на своих местах и внимательно его слушали, включая и совершенно осоловелого Джорджа.

– Как все прошло? – прошептал Саймон, чуть только сосед плюхнулся на стул рядом с ним.

– Просто потрясающе, – пробормотал Джордж. Саймон тут же потребовал подробностей, но шотландец лишь приложил палец к губам и помотал головой.

– Да ладно. Ты серьезно, что ли? Ну давай же, колись.

– Я поклялся, что никому не расскажу, – шепотом отозвался Лавлейс. – Но показать могу. Если хочешь, пошли со мной сегодня ночью.

Роберт Лайтвуд громко кашлянул.

– Я хотел бы начать сегодняшнюю лекцию, но прежде должен убедиться, что на галерке меня тоже слушают.

Джордж оглянулся по сторонам.

– Я сейчас умру с голода. А это он про какую галерку говорит?

Саймон лишь вздохнул.

Лавлейс зевнул.

Роберт начал лекцию с самого начала.

1984 год

Стая оказалась совсем маленькой, всего пять волков. Пока что они все оставались в человеческой форме. Двое мужчин: один даже крупнее, чем Роберт, с бицепсами размером с голову Лайтвуда; второй – сутулый, пожилой, с волосами, торчащими из носа и ушей, будто его внутренний волк вторгся в человеческое обличье. Ребенок, девочка с белокурыми косичками. Ее молодая мать с блестящими губами и такими округлыми формами, что в голове у Роберта невольно зашевелились мысли, высказать которые он нипочем бы не решился, по крайней мере в присутствии Валентина. И, наконец, еще одна женщина – мускулистая, загорелая почти до черноты и с таким тяжелым взглядом, что сразу становилось понятно: старшая здесь – она.

Самым отвратительным, как заявил Валентин, было то, что вонючие оборотни сделали своим логовом имение выдающихся Сумеречных охотников. И хотя поместье давно было заброшено, пришло в упадок и обветшало – по стенам стлался дикий виноград, из фундамента прорастали сорняки, некогда великолепное строение рассыпалось прямо на глазах, – Роберт был с ним согласен. Это не просто дом – у него есть история. В этих стенах поколение за поколением рождались, росли и мужали бесстрашные воины, которые рисковали жизнью и в конце концов отдавали ее во имя человечества, во имя спасения мира от демонов. А эти создания, пораженные демонической болезнью, эти бродяги, эти безжалостные убийцы, презревшие Договор, нашли себе убежище здесь, в доме своего исконного врага. Конклав, как сказал Валентин, отказался в это вмешиваться. Им нужно было больше доказательств. Нет, члены Конклава прекрасно понимали, что эти оборотни – грязные жестокие преступники. Просто они не хотели разбираться с жалобами из Нижнего мира. Им просто не хватило духу сказать: «Мы знаем, что они виновны, и сами с ними разберемся».

Другими словами, Конклав проявил слабость.

И снова продемонстрировал, что он совершенно бесполезен для дела Сумеречных охотников.

Валентин объяснял своим спутникам: они должны гордиться, что выполняют работу, которую не пожелал выполнять Конклав. Гордиться, что служат людям, пусть даже и сами при этом оказываются на волосок от нарушения Закона. Слыша эти слова, Роберт чувствовал, как в душе его и впрямь начинает распускаться цветок гордости. Пусть остальные ученики Академии веселятся на вечеринках и переживают мелкие школьные драмы. Пусть думают, что взросление – это только учеба, семья и дружеские встречи. Но на самом деле взросление – вот оно, прямо здесь, как Валентин и говорил. Взрослеть – значит бороться с несправедливостью, невзирая на риск. И невзирая на последствия.

Даже в человеческих телах у оборотней очень чуткое обоняние и обостренные инстинкты, так что Сумеречным охотникам приходилось действовать очень осторожно. Они по-пластунски подползали к руинам особняка. Заглядывали в окна. Наблюдали. Ждали. Составляли план действий. Пять оборотней и четверо молодых нефилимов – численный перевес был не на их стороне, так что даже Валентин не хотел вступать в бой в таких условиях. Поэтому они просто терпеливо и осторожно ждали.

Ждали темноты.

Зрелище волков в обличье людей, играющих роль человеческой семьи, приводило их в замешательство. Оборотни действительно вели себя как обычные люди: младший из мужчин вымыл посуду, пока старшие сделали себе по чашке чая; малышка, скрестив ноги, сидела на полу и играла с машинками. Роберту пришлось напомнить себе, что эти преступники посягнули на чужой дом, убивали невиновных и, возможно, помогали тому, кто зарезал отца Валентина.

Однако он все-таки вздохнул с облегчением, когда взошла луна и оборотни начали перекидываться. Прячась в тени вокруг особняка, Лайтвуд и остальные наблюдали, как трое членов стаи покрылись шерстью, отрастили длиннющие клыки и через разбитое окно выпрыгнули в ночь. Они отправились на охоту – бросили остальных, на что Валентин и рассчитывал. Слабое место оборотней – необходимость охотиться. В доме остались только старик и ребенок. Это Моргенштерна устраивало гораздо больше, чем прежний расклад сил.

Борьба оказалась недолгой.

Двое оставшихся в доме оборотней не успели даже перекинуться: к тому моменту, как они заметили опасность, нефилимы уже окружили их. Все закончилось за пару минут. Стивен ударом по голове вырубил старика; ребенок забился в угол – меч Майкла замер в дюйме от кожи девочки.

– Забираем обоих на допрос, – приказал Валентин.

Майкл помотал головой.

– Только не ребенка.

– Они оба преступники, – возразил Моргенштерн. – Каждый член стаи виновен в…

– Но она же совсем ребенок! – Майкл обернулся к своему парабатаю в поисках поддержки. – Скажи ему, Роберт. Мы не потащим маленькую девочку в лес, чтобы отдать ее во власть Конклава.

Он был в чем-то прав… но прав был и Валентин. Так что Роберт предпочел промолчать.

– Мы не будем забирать ребенка, – взгляд Майкла красноречиво свидетельствовал, что при необходимости он может подкрепить свои слова действием.

Стивен с Робертом напряглись. Они ждали взрыва. Валентин не очень-то любил, когда с ним спорили, да и мало кто вообще на это решался. Но сейчас он лишь вздохнул и выдал очаровательную, полную раскаяния улыбку.

– Ну конечно не будем. В самом деле, чего это я? Забираем только старика. Или у кого-то и против этого имеются возражения?

Возражений не было. Старика, все еще не пришедшего в сознание, они взяли с собой. Он был очень худ – сплошная кожа да кости. Взвалив его к себе на плечи, Роберт почти не ощутил тяжести. Ребенка они заперли в чулане; старика оттащили в лес, к лагерю, и привязали к дереву.

В веревку была вплетена серебряная нить, так что когда оборотень очнется, то будет испытывать сильную боль. Если бы они связывали его в форме волка, веревки с серебряной нитью могло бы оказаться недостаточно. Но даже если он сможет перекинуться, веревка его замедлит, а серебряные кинжалы довершат дело.

Валентин скомандовал Майклу со Стивеном:

– Вы патрулируете периметр. На полмили от лагеря. Еще не хватало, чтобы кто-нибудь из его чумазых дружков отыскал его тут по его вони. Мы с Робертом будем охранять пленника.

Стивен резко кивнул, как всегда, когда Валентин что-нибудь ему приказывал.

– А что будет, когда он очнется? – поинтересовался Майкл.

– Когда оно очнется, мы с Робертом зададим ему кое-какие вопросы о его преступлениях и о преступлениях всей шайки, – ответил Валентин. – А когда получим все необходимые признания, передадим его Конклаву, чтобы ему назначили наказание. Такой вариант тебя устраивает, Майкл?

Впрочем, ответ его, казалось, совершенно не волновал, так что Майкл счел за лучшее промолчать.

Когда они остались одни, Роберт уточнил:

– Значит, теперь мы будем просто ждать?

Валентин улыбнулся.

Когда ему того хотелось, его улыбка могла заставить дрогнуть любое, даже самое заледеневшее сердце.

Но сейчас в улыбке Моргенштерна не было ничего доброжелательного. Она сочилась таким холодом, что Роберт с трудом удержался, чтобы не передернуть плечами.

– Я уже устал ждать, – Валентин вынул из ножен кинжал. Коснувшись лезвия из чистого серебра, ярко вспыхнул лунный луч.

Прежде чем Лайтвуд успел хоть что-то сказать, Валентин прижал кинжал плоской стороной лезвия к голой груди старика. Зашипела, сгорая, плоть, а следом раздался ужасающий вой – от жуткой боли пленник очнулся.

– Я бы не стал этого делать, – спокойно заявил Моргенштерн, когда черты лица старика стали заостряться, превращаясь в очертания волчьего силуэта, а на голой коже начал расти мех. – Да, я собираюсь причинить тебе боль. Но только перекинься в волка – и, клянусь, я тебя сразу же убью.

Трансформация остановилась так же резко, как и началась.

Старик мучительно закашлялся. Спазмы сотрясали его изможденное тело с головы до пальцев на ногах. Он был худым – настолько худым, что казалось, ребра вот-вот проткнут бледную кожу. Глаза ввалились, на усыпанном старческой пигментацией черепе оставалось лишь несколько жалких клочков седых волос. Роберт и не подозревал, что оборотни могут лысеть. В других обстоятельствах он, возможно, нашел бы в этом повод для веселья – но только не сейчас.

И ничего веселого никто бы не услышал в том звуке, который вырвался изо рта оборотня, когда Валентин провел острием кинжала от его ключиц до пупка.

– Валентин, это же просто старик, – нерешительно начал Роберт. – Может, нам…

– Послушай своего друга, – умоляюще прохрипел пленник. – Я тебе в дедушки гожусь.

Валентин наотмашь ударил его по лицу рукояткой кинжала.

– Это вообще не человек. Это чудовище, – проговорил он, обращаясь к Роберту. – И это чудовище делало такое, чего не должно было делать. Разве не так?

Оборотень, похоже, сообразил, что давить на жалость и ссылаться на преклонный возраст бесполезно. Он вытянулся и обнажил острые зубы. Из голоса его, когда старик заговорил, исчезли малейшие нотки мольбы.

– Кто ты такой, Сумеречный охотник, чтобы рассказывать мне, что я должен делать, чего не должен?

– Стало быть, ты признаешься, – нетерпеливо перебил его Роберт. – Признаешься, что нарушил Договор.

Если бы оборотень сейчас просто признался, они могли бы наконец покончить со всем этим, передать пленника Конклаву и вернуться домой.

– Я никогда ни о чем не договариваюсь с убийцами и слабаками, – старик сплюнул.

– К счастью, мне и не нужно ни о чем с тобой договариваться, – отозвался Валентин. – Мне нужна лишь информация. Расскажешь то, что нам нужно, – и мы тебя отпустим.

Нет, они же решили все сделать иначе! Но Роберт благоразумно помалкивал.

– Два месяца назад на западном краю этого леса стая оборотней убила Сумеречного охотника. Где мне найти этих оборотней?

– И откуда же мне, интересно, об этом знать?

На лицо Валентина вернулась ледяная улыбка.

– Тебе лучше самостоятельно найти ответ на этот вопрос. Потому что иначе ты будешь для меня бесполезен.

– Что ж. Если хорошо подумать, то… да, наверное, я что-то такое слышал о том мертвом нефилиме, о котором ты спрашиваешь. – Из его горла вырвался лай, больше всего похожий на смех. – Хотел бы я быть там, чтобы увидеть, как он умирает. Почувствовать вкус его сладкой плоти. Знаете, что придает мясу такой удивительный вкус? Страх. Лучше всего вкус, когда они сначала плачут, – тогда получается сладость, но чуть-чуть соленая. Слышал, что этот ваш Сумеречный охотник рыдал, как девчонка. Трус, что тут еще скажешь.

– Роберт, открой-ка ему рот пошире.

Голос даже не дрогнул, но Лайтвуд знал, что сейчас Моргенштерн кипит от ярости.

– Может, нам на секунду…

– Открой ему рот.

Схватив старика за челюсти, Роберт развел их, заставляя пленника открыть рот.

Валентин прижал кинжал к языку вервольфа и держал так, пока вопль оборотня не превратился в скулеж, пока не вздулись его тощие мускулы, а из кожи не полез мех. Язык старика покрылся пузырями, а миг спустя, когда полностью перекинувшийся оборотень рванул веревку, привязывающую его к дереву, Валентин его отрезал. Изо рта хлынула кровь, но Валентин не остановился: он резко взмахнул кинжалом, рассекая тело волка пополам. Оборотень рухнул на землю; из глубокой раны на животе полезли кишки.

Валентин запрыгнул на корчившееся в муках тело. Он рубил и колол, взрезал кожу и срывал ее с плоти, обнажая белые как жемчуг кости. Моргенштерн не остановился, пока оборотень не перестал извиваться; пока не утихли сотрясающие его спазмы; пока он не растратил последние силы, пока взгляд его не стал безжизненным, а тело не приняло вновь человеческий вид. Теперь на залитой кровью земле лежал изможденный старик с бледной, обескровленной кожей; глаза его бессмысленно смотрели в ночное небо.

– Хватит, хватит, – Роберт повторял это слово, как мантру, почти неслышно, понимая, что это бесполезно. – Хватит, Валентин.

Но он не сделал ничего, чтобы остановить кровавую расправу.

И когда друзья вернулись с обхода и увидели у ног Валентина с Робертом распотрошенный труп, он не стал возражать против версии событий, которую придумал Моргенштерн: оборотень выскользнул из пут и попытался сбежать. Завязалась жестокая схватка, и, защищаясь, они вынуждены были его убить.

По большому счету, ведь так оно и было – разве нет?

Стивен хлопнул Валентина по спине, вслух пожалев, что не удалось воспользоваться этим способом и добраться до убийцы его отца. Майкл переглянулся с Робертом: невысказанный вопрос был настолько очевиден, словно он задал его вслух.

Что тут случилось на самом деле?

И почему ты это допустил?

Роберт отвернулся от него.

Изабель усердно его избегала. Беатрис кипела праведным гневом. Остальные возбужденно гудели, взволнованные приключением прошлой ночи и секретом, который, похоже, никто не собирался выдавать. Жюли с Марисоль лишь эхом повторяли загадочные слова Джорджа – что впереди их ждет нечто грандиозное, и если Саймон хочет узнать, что именно, он должен к ним присоединиться.

– Не думаю, что Изабель будет рада меня там увидеть, – сказал он Сунилу, пока они пробирались между кучами каких-то подозрительных предметов, отдаленно похожих на овощи, – это им предлагалось сегодня на обед.

Мальчишка помотал головой и ухмыльнулся. Ухмылка ему не шла – все равно что клингона одеть в балетную пачку. Сунил вообще был очень мрачным подростком – похоже, он считал хорошее расположение духа признаком несолидности.

– Она попросила нас уговорить тебя прийти. Сказала: любым способом, во что бы то ни стало. Так что, Саймон… – Его тревожная улыбка стала еще тревожнее. – Ты ведь скажешь мне, как можно тебя уговорить?

– Слушай, вы же ее даже не знаете, – заметил Саймон. – С чего вдруг вы все так кинулись ей угождать?

– Мы ведь об Изабель Лайтвуд сейчас говорим? Я ничего не путаю?

– Разумеется.

Сунил удивленно воззрился на него.

– И ты еще спрашиваешь?

Итак, в Академии новая религия – культ Изабель Лайтвуд. Он еще мог понять – с тоской признавался Саймон сам себе, – как целая толпа вполне здравомыслящих людей вдруг оказалась целиком и полностью во власти ее чар.

Но зачем ей самой это понадобилось?

Наконец Саймон принял решение. Он просто обязан лично во всем убедиться. Хотя бы для того, чтобы понять, что происходит, и увериться, что никто никого не водит за нос.

А вовсе не потому, что он и сам отчаянно хочет быть рядом с Изабель. Не потому, что хочет произвести на нее впечатление. Не потому, что хочет ее порадовать.

Но чем больше он об этом думал, тем лучше понимал, откуда в Академии взялся культ Изабель Лайтвуд. И мысли эти ему не особо нравились.

Потому что, скорее всего, создателем этого культа был он сам.

– Что-что вы собираетесь сделать? – на втором «что» его голос взлетел на две октавы выше обычного.

Джон Картрайт захихикал.

– Остынь, мамочка. Ты же ее слышал.

Саймон лихорадочным взглядом обвел зал, где собрались все его друзья (и Джон). За прошедший год он изучил их от и до – во всяком случае, ему так казалось. Жюли до крови обкусывала ногти, когда нервничала. Марисоль спала с мечом под подушкой – просто на всякий случай. Джордж разговаривал во сне – обычно о способах стрижки овец. Сунил держал четырех кроликов и только о них и говорил, сокрушаясь, что большие пушистые братья вечно зажимают крошку Ринго и не подпускают его к корму. У Джона в комнате целая стена была увешана рисунками, которые рисовала его маленькая кузина; он каждую неделю писал девочке письма. Они все посвятили себя делу Сумеречных охотников; они прошли через ад, чтобы доказать себе и другим, что чего-то стоят. Они почти закончили год, не получив ни одной смертельной раны и не попав на зуб вампиру… ради вот этого?

– Ха-ха-ха. Смешно, да, – Саймон надеялся, что никто не услышит отчаяния в его голосе. – Шутка – просто отпад. Обхохочешься. И что дальше? Знаете, есть и гораздо более легкие способы напугать меня до потери пульса, если уж вы действительно этого хотите.

Изабель закатила глаза.

– Никто не хочет тебя пугать, Саймон. Если начистоту, я могу обойтись и без тебя.