Хроники Академии Сумеречных охотников. Книга I (сборник) Клэр Кассандра

– Значит, все так и есть? – переспросил он. – Вы серьезно, не в шутку, в самом деле хотите вызвать демона? Здесь, прямо в Академии? В разгар прощальной вечеринки? Потому что вам кажется, что это будет… весело?

– Вообще-то мы не собираемся делать это в разгар вечеринки, – поправила Изабель. – Это было бы глупо.

– Ну конечно, – саркастически протянул Саймон. – Это было бы глупо.

– Мы сделаем это заранее, – пояснила девушка. – А потом возьмем его с собой на вечеринку.

– А потом, конечно, убьем, – подытожила Жюли.

– Ну конечно, – повторил Саймон, размышляя, не упадет ли он прямо сейчас в обморок.

– Ты так говоришь, словно это ужас какое страшное дело, – заметил Джордж.

– Да это же обычный бесенок, – добавил Сунил. – Ничего особенного.

Саймон застонал.

– Ну-ну. Ничего особенного. Совсем ничего.

– Представь, какие у них будут лица, когда они увидят, что мы умеем делать! – Марисоль практически сияла от этой мысли.

Беатрис с ними не было. Будь она на собрании, наверняка смогла бы привести немало доводов против этой затеи. Или хотя бы помогла Саймону связать всех и запереть в туалете – до тех благословенных времен, когда кончится учебный год и Изабель умотает обратно в Нью-Йорк, где ей самое место.

– А если что-нибудь пойдет не так? – поинтересовался Саймон. – Вы же никогда не сталкивались с демонами в реальном бою, без учителей, которые прикрыли бы вас в случае чего. Вы не знаете…

– Так же, как и ты, – перебила его Изабель. – Во всяком случае, ты не помнишь, не так ли?

Он промолчал.

– Лично я первого бесенка убила в шесть лет, – продолжала девушка. – Как я уже сказала твоим друзьям, это не так уж сложно. И они мне поверили.

Саймон точно знал, что должен был сейчас сказать. «Я тебе верю» – вот чего она ждет. И остальные вместе с ней.

Но он не мог. И вместо этого спросил:

– Я ведь не смогу тебя отговорить, да?

Изабель пожала плечами.

– Можешь попытаться, но скажу тебе заранее: ты только зря потратишь время.

– Тогда я придумаю другой способ тебя остановить.

– А нам расскажешь? – издевался Джон. – А, знаю: расплачешься и побежишь жаловаться своему любимому магу, ведь так? – Он фыркнул. – Вечный учительский любимчик.

Изабель мягко ударила его по руке:

– Заткнись, Джон.

Наверное, Саймон мог бы этому порадоваться, но даже шлепок по руке – это какой-никакой контакт, а он предпочел бы, чтобы Изабель с Джоном вообще не прикасались друг к другу – никогда и никак.

– Можешь попробовать наябедничать, Саймон. Но я скажу, что ничего не было. Как думаешь, кому поверят: такой, как я, или такому, как ты? Простецу?

Она произнесла «простецу» точно так же, как Джон Картрайт. Так, словно это слово было синонимом «ничтожества».

– Изабель, это же не ты. На тебя это совсем не похоже.

Правда, Саймон не смог определиться, кого пытается убедить – ее или себя.

– Откуда ты знаешь, что на меня похоже, а что нет? Ты ведь все забыл.

– Того, что я знаю, вполне достаточно.

– Тогда ты знаешь, что должен верить мне. Но если не хочешь – скатертью дорога. Валяй, докладывай. Тогда все точно будут знать, что похоже на тебя. Какой ты на самом деле друг.

Саймон все-таки попытался это сделать.

Он знал, что именно так и должен поступить.

По крайней мере, думал, что именно так и должен поступить.

На следующее утро, еще до того, как Роберт Лайтвуд начал свою лекцию, он постучался в дверь кабинета Катарины Лосс. Да, Джон был прав: Катарина Лосс – его любимый маг и любимый преподаватель. И единственная, кому он мог бы довериться в таком опасном деле.

Она пригласила его войти, предложила сесть и поставила перед ним чашку с чем-то горячим. Пар, курившийся над чашкой, был подозрительно голубым. От греха подальше Саймон решил этого не пить.

– Ну что, светолюб? Кажется, ты что-то хочешь мне сказать?

Сейчас Катарина пугала его чуть-чуть меньше, чем в самом начале года. Примерно настолько же меньше, насколько меньше его раздражал Джа-Джа Бинкс во втором эпизоде «Звездных войн» по сравнению с первым.

– Кажется, я кое-что узнал. Это… – он кашлянул. – В смысле, если что-то случится, то я…

Как-то об этом Саймон не подумал. Он не знал, что теперь делать, – слова не желали идти на язык. Что сделают с его друзьями, если он обо всем расскажет? А с Изабель, их заводилой? Из Академии ее не исключат – она здесь не учится, но… но Саймон уже достаточно узнал о Конклаве, чтобы догадываться, что существуют и куда более страшные наказания, чем исключение из школы. Вызов мелкого демона в качестве развлечения на вечеринке – это нарушение Закона? А если так, то неужели он, Саймон, в самом деле хочет разрушить жизнь Изабель?

Катарина Лосс не была Сумеречным охотником, да и от Конклава ей было что таить. Может, она согласится скрыть от него еще один секрет, чтобы помочь Саймону и защитить Изабель от наказания?

Пока в мозгу у него крутились все эти мрачные перспективы, дверь кабинета открылась и показалась белокурая голова ректора Пенхоллоу.

– Катарина, Роберт Лайтвуд хотел поболтать с вами до лекции… О, прошу прощения! Надеюсь, я не прервала вас на самом интересном месте?

– Ничуть, – отозвалась Катарина. – Присоединяйтесь. Саймон хочет рассказать мне что-то любопытное.

Ректор вошла в кабинет и нахмурилась, глянув на Саймона.

– Вы выглядите таким серьезным, – заметила она. – Что ж, продолжайте, прошу. Выкладывайте все начистоту, и вам станет легче. Это как рвота.

– Что – как рвота? – смутился он.

– Ну, когда чувствуешь, что тебе нехорошо, иногда помогает, если просто избавиться от лишнего.

Но Саймон не готов был с ней согласиться. Он сомневался, что от исповеди перед ректором почувствует себя лучше.

Разве Изабель не доказала свою верность – не только ему, но и Конклаву? В конце концов, она уже столько раз спасала мир! Какие еще доказательства им нужны, чтобы все поняли: Изабель Лайтвуд – на стороне добра?

И какие еще доказательства нужны ему самому?

Саймон поднялся и выпалил первое, что пришло в голову:

– Просто хотел сказать, что нам всем очень понравилась тушеная свекла, которую вчера подавали на ужин. Наверное, стоит снова ее приготовить.

Ректор Пенхоллоу как-то странно на него посмотрела.

– Это была не свекла, Саймон.

Он ничуть не удивился. Тушеные овощи и в самом деле были подозрительно зернистые, а по запаху смахивали на навоз.

– Ну… в любом случае, это было вкусно, – быстро произнес он. – Извините, но мне уже пора. Не хочу пропустить начало последней лекции Инквизитора Лайтвуда. Они все были такими интересными…

– О да, безусловно, – сухо согласилась Катарина. – Почти такие же прекрасные, как вчерашняя свекла.

1984 год

Прежде чем сблизиться с Валентином, Роберт долго наблюдал за ним издалека. Несмотря на то, что он был старше, он смотрел на Валентина снизу вверх – потому что сам мечтал стать таким же, как он. Моргенштерн обставлял их на тренировках – причем безо всяких видимых усилий. Он лучше всех управлялся со всеми видами оружия. Он почти ни к кому не питал особой привязанности, но его все равно все любили. Взаимностью он отвечал очень немногим – и мало кто это замечал. Но Роберт заметил – вероятно, потому, что смотрел издали.

Однако ему никогда не приходило в голову, что Валентин тоже за ним наблюдает.

Вплоть до того самого дня в самом начале года, когда Моргенштерн перехватил его в одном из темных подземных коридоров Академии и тихо сказал:

– Я знаю твою тайну.

Об этой тайне Роберт никогда не рассказывал никому, даже Майклу. Никто не знал, что он все еще боится наносить себе на кожу руны.

Каждый раз, когда ему приходилось это делать, он задерживал дыхание и изо всех сил старался унять дрожь в руках. Он медлил и колебался. На занятиях это не играло практически никакой роли, но в бою секундное промедление могло оказаться вопросом жизни и смерти. Роберт это понимал – и от этого ему становилось только страшнее. Головой он понимал, что он – сильный, умный, способный Сумеречный охотник. Он – Лайтвуд. Он должен быть одним из лучших – если не самым лучшим. Но он ничего не мог противопоставить инстинктивному ужасу перед стилом. Он не мог не думать о том, чем может обернуться для него очередная метка на коже. Он не мог перестать бояться – и знал, что рано или поздно это его погубит.

– Я могу тебе помочь, – сказал ему тогда Валентин. – Могу показать, что делать с твоим страхом.

Он сказал это так, будто и не было ничего проще. И, как ни удивительно, так оно и оказалось.

Валентин научил его мысленно отступать в тот уголок разума, где страх не смог бы его достать. Объяснил, как отделить себя от того Роберта Лайтвуда, который знал, что значит бояться, – а потом постепенно приручить эту слабую часть своего «я», вызывавшую у него такое отвращение.

– Твоя слабость тебя злит, и это нормально, – говорил Моргенштерн. – Но ты используй эту злость, чтобы подчинить себе собственную слабость – а потом и все остальное.

Вот так Валентин спас ему жизнь. По крайней мере, ту единственную часть его жизни, которая что-то значила.

Роберт был обязан ему всем.

И по меньшей мере был обязан говорить ему правду.

– Тебе не нравится то, что я сделал, – тихо заметил Валентин, когда солнце выползло из-за горизонта. Майкл со Стивеном еще спали. Предыдущие несколько часов Роберт лежал без сна, глядя в темное небо и размышляя о случившемся. И о том, что ему теперь со всем этим делать.

– Думаешь, я потерял над собой контроль, – добавил Моргенштерн.

– Мы не защищались, – отозвался Роберт. – Это была не самозащита, а пытка. Убийство.

Он присел на одно из бревен, лежавших вокруг остатков костра. Валентин опустился рядом.

– Ты же слышал, что оно сказало. И понимаешь, почему об этом лучше молчать, – проговорил он. – Им давно следовало преподать хороший урок, вот только Конклав никак не мог набраться мужества это сделать. Знаю, что остальные меня бы осудили. Даже Люциан. Но ты… мы понимаем друг друга, ты и я. Ты – единственный, кому я действительно могу доверять. Ты нужен мне, чтобы сохранить все в тайне.

– Если ты так уверен, что поступил правильно, тогда зачем держать это в тайне?

Валентин негромко рассмеялся.

– Ты всегда такой недоверчивый, Роберт. За это мы все тебя и любим. – Его улыбка угасла. – Кое-кто из наших начинает сомневаться. В нашем деле, во мне… – Нетерпеливым жестом он отмел возражения, уже готовые сорваться с губ Лайтвуда. – Не думай, я не жалуюсь. Легко хранить верность, когда все легко и хорошо. А вот когда становится тяжелее… – Валентин помотал головой. – Я не могу рассчитывать на всех, на кого мне хотелось бы рассчитывать. Но на тебя-то я могу положиться?

– Конечно, можешь.

– Тогда ты сохранишь в секрете все, что произошло сегодня ночью. Никому не проболтаешься. Даже Майклу.

Позже – слишком поздно – Роберту пришло в голову, что, скорее всего, подобный разговор был заготовлен у Валентина для каждого члена Круга. Тайны надежно связывают людей, а Валентин был не настолько глуп, чтобы этого не понимать.

– Он же мой парабатай, – заметил Роберт. – У меня нет от него секретов.

Брови Валентина взметнулись – высоко-высоко.

– Думаешь, у него от тебя тоже нет никаких тайн?

Лайтвуд вспомнил прошедшую ночь. Вспомнил, как Майкл изо всех сил старался не выболтать ему что-то важное. И это – только одна тайна. А кто знает, сколько их еще есть или будет?

– Ты знаешь Майкла лучше, чем кто-либо из нас, – сказал Моргенштерн. – И тем не менее, думаю, многое из того, что мне известно о нем, тебя бы сильно удивило…

Между ними повисла тишина. Роберт обдумывал услышанное.

Валентин не лгал и не хвастался. Если он сказал, что знает что-то о Майкле, значит, это правда.

Лайтвуда терзало искушение спросить.

Всего один вопрос.

Вопрос, ответ на который он одновременно и хотел знать, и не хотел.

– У каждого из нас найдется какой-то конфликт интересов, – между тем заявил Валентин, спасая Роберта от искушения. – Конклав хотел бы как-то изменить ситуацию, сделать ее более простой, но… Но это только лишний раз подтверждает, насколько они ограниченны. Я люблю Люциана, моего парабатая. Я люблю Джослин. Но если эти две привязанности когда-нибудь войдут друг с другом в противоречие…

Ему не надо было даже договаривать. Роберт и так понимал: Моргенштерн так любит своего парабатая, что в случае чего уйдет с дороги, не станет ему мешать. Но и Люциан так любит Валентина, что никогда не встанет у него на пути.

Возможно, некоторые тайны должны оставаться тайнами.

Он протянул Валентину руку.

– Даю слово. Клянусь. Майкл никогда не узнает, что произошло сегодня ночью.

Едва слова сорвались с языка, Роберт с запозданием подумал: а не совершает ли он ошибку? Но обратного пути уже не было.

– Твоя тайна мне тоже известна, Роберт, – как бы между прочим заметил Моргенштерн.

Слова эти прозвучали как эхо самых первых слов, сказанных им Лайтвуду, и в них Роберту чудилась усмешка.

– Кажется, мы с этим разобрались, – напомнил он.

– Ты трус, – заявил Валентин.

Роберт вздрогнул.

– Как ты можешь так говорить после всего, через что мы прошли? Ты же знаешь, я никогда не стану уклоняться от сражения или…

Валентин помотал головой, и он умолк.

– Речь не о физической трусости. Разумеется, нет. Когда речь заходит о риске, храбрее тебя не сыскать. И этой храбростью ты компенсируешь свою трусость, не так ли?

– Я не понимаю, о чем ты, – натянуто произнес Роберт, с ужасом сознавая, что нет, понимает – и даже чересчур хорошо.

– Ты не боишься ни ран, ни смерти, Роберт. Ты боишься самого себя и своей собственной слабости. Тебе не хватает веры – точнее, верности, – потому что твоим убеждениям не хватает силы. И я сам виноват, что ожидал от тебя чего-то большего. В конце концов, как можно верить в кого-то или во что-то, если не веришь в самого себя?

Роберту вдруг показалось, что Валентин читает его как открытую книгу. И эта мысль ему не очень-то нравилась.

– Я попытался научить тебя справляться со страхом и со слабостью, – продолжал Моргенштерн. – Теперь я вижу, что совершил ошибку. Не стоило этого делать.

Лайтвуд склонил голову. Сейчас его вышвырнут из Круга. Лишат друзей, лишат возможности выполнить свой долг. Разрушат его жизнь.

Его собственная трусость воплотила в жизнь самые худшие его страхи. Какая ирония.

Но в следующий момент Валентин его удивил.

– Я обдумал проблему, и у меня есть к тебе предложение.

– Какое? – Роберт уже боялся даже надеяться.

– Бросить это все, – проговорил Моргенштерн. – Перестать прикрывать свою трусость, свои сомнения. Перестать пытаться воодушевить себя непоколебимой страстью. Если не хватает мужества признать собственные убеждения, почему бы просто не принять мои?

– Не понимаю.

– Я предлагаю вот что: перестань беспокоиться о том, уверен ли ты в чем-то или нет. Позволь мне принимать все решения. Положись на мою уверенность, на мою страсть. Позволь себе быть слабым и верь в меня, потому что мы оба знаем, каким сильным я могу быть. Признай, что ты поступаешь правильно, потому что я знаю, что это правильно.

– Если бы это было так легко, – Роберт не смог справиться с нахлынувшей тоской.

Валентин взглянул на него с удивлением, как будто перед ним сидел неразумный ребенок, не понимающий природы вещей.

– Это будет легче легкого, если только ты сам этого захочешь, – мягко сказал он.

Когда Саймон выходил с лекции, мимо проскользнула Изабель.

– Девять вечера, комната Джона, – шепнула она ему на ухо.

– Что?

Она словно сообщила точное место и время его смерти – очевидной и неизбежной, если напрячь воображение и представить, что именно Изабель может делать в комнате Джона и чем это может закончиться.

– Час демона. Ну, знаешь, на тот случай, если ты все еще настроен лишить нас веселья. – Она задорно усмехнулась. – А то давай, присоединяйся.

В ее лице читались явный вызов и уверенность, что у Саймона кишка тонка его принять. Саймону тем самым напоминали: может, он и забыл все то, что когда-то знал об Изабель, но она ничего о нем не забыла. Строго говоря, она знала Саймона Льюиса куда лучше, чем он знал себя сам.

«Знала раньше, – сказал он сам себе. – Сейчас все иначе». Год в Академии, год учебы, сражений и отсутствия кофеина изменил его. Должен был изменить.

Вопрос лишь в том, насколько сильно.

Изабель сообщила ему неправильное время.

Да и могло ли быть иначе? Когда Саймон вошел в комнату Джона Картрайта, ритуал уже близился к завершению.

– Нельзя этого делать, – сказал Саймон. – Ребята, остановитесь и просто подумайте.

– Почему нельзя? – с вызовом спросила Изабель. – Приведи хотя бы один довод. Убеди нас, Саймон.

Выступления ему никогда особо не удавались, и ей это было прекрасно известно.

Саймон вдруг почувствовал, что злится. Это его школа и его друзья. Изабель плевать на все, что здесь происходит. Может, и нет никакой давней истории, никакой скрытой боли. Может, Изабель именно такая, какой и кажется, не более того: вертихвостка, которую не волнует никто, кроме ее собственной драгоценной персоны.

Что-то в глубине души отчаянно восставало против этой мысли, но Саймон заставил этот голос заткнуться. Речь не о его взаимоотношениях-которых-нет с девушкой-которая-не-его-девушка. Нельзя допустить, чтобы все свелось только к этому.

– Вы же не просто идете против правил, – сказал он. Ну как прикажете объяснить то, что кажется совершенно очевидным? Все равно что убеждать кого-то, что один плюс один равно два. – И дело не только в том, что вас могут вышвырнуть из Академии или даже вызвать в Конклав. Это просто неправильно. Кто-нибудь может пострадать.

– Кто-то всегда страдает, – заметил Джордж, с унылым видом потирая локоть, который Жюли пару дней назад чуть не отхватила палашом.

– Потому что иначе невозможно научиться, – Саймон начинал сердиться. – Потому что это лучшее из всех возможных зол. Но то, что вы творите сейчас, – это просто никуда не годится! Неужели вы хотите стать такими? Сумеречными охотниками, которые играют с силами тьмы, полагая, что всегда могут с ними справиться? Вы что, фильмов не смотрели? Комиксов не читали? Все всегда так и начинается: с самого маленького искушения. Сначала ты только пробуешь зло на вкус, а потом – оп-па! – и твой световой меч становится красным. И вот ты уже дышишь через огромную черную маску и из чистой вредности отрезаешь руку собственному родному сыну.

Все уставились на него с недоумением.

– Ладно, проехали.

Забавно. Сумеречные охотники почти обо всем знали больше, чем простецы. О демонах, об оружии, о потоках силы и магии, которые поддерживают этот мир. Но они не понимали, что такое искушение. Не понимали, как легко это бывает: одно ужасное решение за другим, выбор за выбором, пока не скатишься в черную дыру ада уже безвозвратно. Dura lex – Закон суров. Настолько суров, что нефилимам приходится делать вид, будто в этом мире можно достичь совершенства. Эту мысль Саймон вынес из лекций Роберта о Круге. Если Сумеречный охотник начинает катиться под откос, остановиться он уже не может.

– Дело в том, что это патовая ситуация. Победивших не будет. Или ваш глупый бесенок выйдет из-под контроля и слопает парочку-другую учеников, или нет – и тогда в следующий раз вы решите, что можно вызвать демона и покрупнее. И он вас сожрет.

– А он дело говорит, – заметила Жюли.

– Надо же, а я думал, он вообще говорить не умеет, – восхитился Джон.

Джордж кашлянул.

– Может…

– Может, мы все-таки продолжим? – вмешалась Изабель. Она откинула за спину черные шелковистые волосы, хлопнула огромными бездонными глазами и улыбнулась – той самой улыбкой, перед которой невозможно было устоять. И, словно под действием ведьминых чар, накрывших комнату, все тут же забыли про Саймона и торопливо занялись последними приготовлениями к вызову.

Значит, тут он сделал все, что можно было сделать. Оставалось только одно.

И Саймон побежал.

1984 год

Только через неделю Майкл задал вопрос, который Роберт так боялся услышать. Может быть, он ждал, что Лайтвуд сам поднимет эту тему. Может, пытался убедить себя, что ему не нужно знать правду, что он любит Роберта и его не должно волновать ничто другое – но, видимо, попытки завершились провалом.

– Прогуляешься со мной? – спросил он, и Роберт согласился в последний раз пройтись по лесу Брослин – хотя надеялся, что больше не увидит никаких лесов до следующего семестра. А к тому времени, быть может, картины случившегося вымоются из памяти, тени перестанут казаться ему такими зловещими и земля уже впитает пролившуюся кровь.

На этой неделе они чувствовали себя как-то странно. Оба держались напряженно, оба отмалчивались. Роберт стойко держал в тайне все, что произошло с оборотнем, и обдумывал предложение Валентина – предложение стать совестью и силой Лайтвуда, потому что так им будет легче. А Майкл…

Честно говоря, Роберт не мог даже предположить, о чем думает его парабатай – о Валентине, об Элизе, о самом Роберте? Это-то и было странно. Они ведь парабатаи; они – две половинки одного целого. Лайтвуд даже не думал никогда, что ему придется предполагать, – до сих пор он всегда точно знал, что на душе у Майкла.

– Ну, так что же произошло на самом деле? – спросил Вейланд. Они уже углубились в лес и звуки Академии перестали до них долетать. Солнце еще стояло высоко, но здесь, среди деревьев, лежали длинные тени, а по стволам карабкалась темнота. – Что Валентин сделал с тем оборотнем?

Роберт не мог поднять глаз на своего парабатая. Только пожал плечами.

– Я тебе уже рассказывал.

– Знаешь, до сих пор ты никогда мне не лгал, – заметил Майкл. В его голосе звучала печаль – и что-то еще, гораздо более страшное. Намек на окончательность, словно бы они собирались сказать друг другу «Прощай».

Лайтвуд сглотнул. Да, Майкл прав: до сих пор Роберт никогда ему не лгал.

– Полагаю, и ты мне – тоже? – он пошел в атаку. У его парабатая есть секрет, теперь он точно знал. Валентин это подтвердил.

Повисла длинная пауза. Наконец Майкл сказал:

– Я лгу тебе каждый день, Роберт.

Удар под дых.

Это даже не секрет, это даже не девушка. Это… Роберт не мог придумать, что это такое.

Непостижимо.

Не веря собственным ушам, он замер и повернулся к Майклу.

– Если ты таким странным образом пытаешься меня поразить, чтобы застать меня врасплох…

– Я не пытаюсь тебя поразить. Я просто… Просто пытаюсь сказать тебе правду. Раз и навсегда. Я знаю, что ты скрываешь от меня что-то… что-то важное.

– Нет, не скрываю, – уперся Роберт.

– Скрываешь, – спокойно отозвался Майкл. – И это больно. А раз ты причиняешь боль мне, то единственное, что приходит в голову, это… – Он остановился, глубоко вздохнул, заставляя себя продолжить: – Я бы не вынес, если бы причинял тебе такую боль все эти годы. Даже если сам этого не понимал. Даже если ты этого не понимал.

– Майкл, ты несешь чушь.

Они добрались до рухнувшего дерева, густо обросшего мхом. Майкл сел на него. Вид у Вейланда был такой, словно он смертельно устал. Словно за минуту постарел на сто лет.

Роберт опустился рядом и обнял друга за плечи.

– В чем дело? – Он слегка постучал его по голове и попытался улыбнуться, напоминая себе, что Майкл есть Майкл. Он всегда был немного странным, но это не имеет никакого значения. – Что происходит в этой психушке, которую ты по недосмотру называешь своим мозгом?

Майкл еще ниже опустил голову.

Он выглядел сейчас таким беззащитным – вот так выставляя затылок и голую шею, – что Роберт просто не мог этого вынести.

– Я влюблен, – прошептал Вейланд.

Лайтвуд облегченно расхохотался: с души словно камень свалился.

– Всего-то? Думаешь, я этого не понимал? Я же говорил, Элиза отличная де…

Майкл произнес еще пару слов.

Таких слов, что Роберт, должно быть, ослышался.

– Что? – переспросил он, хотя и не хотел переспрашивать.

На этот раз Майкл поднял голову, встретился взглядом с Робертом и отчетливо проговорил:

– Я влюблен в тебя.

Он еще не успел договорить, как Лайтвуд уже был на ногах. Ему вдруг показалось отчаянно важным, чтобы расстояние между ним и Майклом было как можно больше.

– Ты… чего? – Роберт не хотел кричать, но это получилось само собой. – Это как-то не смешно, – добавил он, тщательно следя за голосом.

– Я и не смеюсь. Я влюб…

– Только не говори это еще раз. Никогда больше такого не говори.

Вейланд побледнел.

– Я знал, что ты, скорее всего… Что ты не чувствуешь того же, не можешь…

Внезапно, с силой, чуть не сбившей его с ног, Роберта накрыла волна воспоминаний. Ладонь Майкла у него на плече. Руки Майкла, обнимающие его. Майкл, дерущийся с ним. Майкл, аккуратно поправляющий его неправильный хват меча. Майкл, лежащий на кровати всего в паре метров от него, ночь за ночью. Майкл, раздевающийся, берущий его за руку и тянущий за собой следом в озеро Лин. Майкл, с обнаженной грудью, мокрыми волосами и сияющими глазами, лежащий рядом с ним на траве.

Его затошнило.

– Ничего не изменится, – сказал Майкл. Роберт рассмеялся бы, если бы не опасался, что от этого его начнет рвать. – Я – по-прежнему тот же самый человек. Я ничего у тебя не прошу. Просто хочу быть честным. Мне нужно было, чтобы ты знал.

Да, Роберт знал. Знал, что Майкл – лучший на свете друг, который у него когда-либо был, и самая чистая душа, какую он только встречал. Знал, что должен сейчас сесть рядом с ним, сказать, что все нормально, что ничего не придется менять, что клятва, которую они дали друг другу, была совершенно искренней и связывает их навсегда. Знал, что в любви – желудок Роберта перевернулся от этого слова – в любви Майкла нет никакой угрозы. Знал, что сам он, Роберт, абсолютно правильный: только прикосновение Маризы заставляет его трепетать, только от вида ее обнаженной груди его сердце начинает биться чаще, – и признание Майкла не ставит ничего из этого под сомнение. Знал, что должен сказать Майклу что-нибудь ободряющее, что-то вроде «я не смогу разделить твои чувства, но я всегда буду любить тебя».

Но еще он знал, что подумают люди.

Что они подумают о Майкле… и что припишут ему, Роберту.