Последняя песня Спаркс Николас

Стив

— Эй, па! — позвал Джона. Он стоял в нише за пианино, глядя, как Стив несет к столу тарелки со спагетти. — На снимке ты с бабушкой и дедушкой?

— Да. Это мои па и ма.

— Я не помню этого фото. В квартире его не было.

— Оно долгое время висело в школе, в моем кабинете.

Джона кивнул и подвинулся ближе к снимку, внимательно его изучая.

— Ты, кажется, похож на деда.

Стив не знал, что ответить.

— Может быть... немного.

— Ты по нему скучаешь?

— Он был моим па. Как ты думаешь?

— Я бы по тебе скучал.

Джона направился к столу. Стив неожиданно подумал, что день был неплох, хоть и прошел без особых событий. Утро они провели в мастерской, где Стив учил Джону резать стекло; они пообедали на крыльце сандвичами, а во второй половине дня со­бирали раковины. Стив пообещал, что, как только стемнеет, они с Джоной прогуляются с фонарями по берегу и посмотрят на сот­ни морских паучков, вылезающих по ночам из своих песчаных норок и шныряющих по песку.

Джона плюхнулся на стул, глотнул молока, от чего его фи­зиономия украсилась белыми усами.

— Как по-твоему, Ронни скоро придет?

— Надеюсь, что так.

Джона вытер губы тыльной стороной ладони.

— Иногда ее не бывает допоздна.

— Знаю.

— А что, полицейский опять приведет ее домой?

Стив выглянул в окно.

Спускались сумерки, и вода казалась непрозрачной и мато­вой. Где сейчас Ронни и что делает?

— Нет, — ответил он. — Не сегодня.

 После прогулки по берегу Джона принял душ, прежде чем лечь в постель. Стив укрыл его и поцеловал в щеку.

— Спасибо за классный день, — прошептал Стив.

— Не за что, — сонно отозвался Джона.

— Спокойной ночи. Я тебя люблю.

— И я тебя, па.

Стив поднялся и направился к двери. - Эй, па!

— Что? — спросил Стив, оборачиваясь.

— А твой па когда-нибудь водил тебя смотреть на морских пауков?

— Нет.

— Но почему? Это было потрясающе!

— Он просто был не таким отцом.

— А каким он был отцом? Стив тщательно обдумал ответ.

— Дед был человеком сложным, — высказался наконец он.

 Сидя за пианино, Стив вспоминал тот день шесть лет назад, когда он впервые в жизни взял отца за руку. Сказал, что знает, как тот старался, чтобы вырастить его, что ни в чем не винит и, главное, любит его.

Отец повернулся к нему. Взгляд был сосредоточенным, и, несмотря на огромные дозы морфия, которые ему кололи, ум ос­тавался ясным. Он долго смотрел на Стива, прежде чем отнять руку.

— Кудахчешь как баба, — медленно выговорил он.

Они находились в частной палате на четвертом этаже боль­ницы. Отец пролежал здесь уже три дня. По руке змеились труб­ки капельницы, и он больше трех месяцев не ел твердой пищи. Щеки запали, кожа казалась полупрозрачной. Стиву показалось, что его дыхание пахнет разложением: еще один признак, что рак празднует победу.

Стив отвернулся к окну. За стеклом ничего, кроме синего неба и яркого беспощадного солнечного сияния, врывающего­ся в комнату. Ни птиц, ни облаков, ни деревьев. За спиной слы­шался размеренный писк сердечного монитора. Он звучал сильно и ритмично, так что казалось, будто отец проживет еще два­дцать лет.

Но убивало его не больное сердце.

— Как он? — спросила Ким вечером, когда они говорили по телефону.

— Плохо. Не знаю, сколько ему еще осталось, но...

Стив осекся, представляя, как Ким стоит у плиты, помеши­вает пасту или режет томаты, зажав телефон между ухом и пле­чом. Разговаривая по телефону, она никогда не могла усидеть на месте.

— Кто-то еще приходил? — продолжила она.

— Нет.

Он не объяснил, что, если верить медсестрам, отца вообще никто не навещал.

— Ты смог поговорить с ним?

— Недолго. Он почти все время впадал в забытье.

— Ты сказал ему все, что я велела?

— Да, — выдохнул он.

— И что он ответил? Что тоже тебя любит?

Стив знал, какой ответ она хочет услышать. Он стоял в доме отца, рассматривая снимки на каминной доске: крестные родите­ли Стива, свадебные фото его и Ким, маленькие Ронни и Джона.

Рамки были пыльными: очевидно, к ним не прикасались годами. Он знал, что снимки поставила сюда мать, и, глядя на них, гадал, что думал отец, когда смотрел... Да видел ли он их вообще или хотя бы понимал, что они тут?

— Да, — выдавил он наконец. — Он сказал, что любит меня.

— Я рада! — облегченно воскликнула Ким, словно его от­вет подтвердил ее понимание этого мира. — Я знала, как это важно для тебя!

 Стив вырос в белом домике в стиле ранчо, в окружении та­ких же домиков в центральной части острова. Домик был ма­леньким, с двумя спальнями и отдельным гаражом, где хранились инструменты отца и вечно пахло опилками. Задний двор, затененный огромным искривленным дубом, который круг­лый год не сбрасывал листву, не получал достаточно света, по­этому мать посадила огород перед домом. Она выращивала то­маты, лук, репу, бобы, капусту и кукурузу, и летом с крыльца было невозможно увидеть дорогу, проходившую неподалеку от дома. Иногда Стив слышал, как ворчат соседи, жалуясь, что наличие деревенского огорода сильно обесценивает их соб­ственность, но открытого бунта не было, и, кроме того, никто ничего не смел сказать отцу. Все прекрасно сознавали, что ни­чего хорошего из этого не выйдет. Кроме того, они любили его жену и помнили, что в один прекрасный день им понадобятся его услуги.

Его отец по профессии был прекрасным столяром, но обла­дал даром починить все на свете. Много лет Стив наблюдал, как он ремонтирует радио, телевизоры, моторы машин и газоноко­силок, текущие трубы, засорившиеся канавы, разбитые окна, а однажды даже гидравлические прессы маленького завода по про­изводству инструментов. Он не закончил среднюю школу, но обладал поразительным интуитивным знанием механики и ос­нов строительного дела. По ночам, когда звонил телефон, отец всегда сам поднимал трубку, потому что обычно звонили ему. Он почти ничего не говорил, выслушивал описание очередной аварии, записывал адрес на клочке бумаги, оторванной от ста­рой газеты. Повесив трубку, отец шел в гараж, набивал ящик инструментами и уходил, не говоря, куда именно и когда вер­нется.

Как правило, утром под статую Роберта Е. Ли, вырезанную отцом из куска плавника, был аккуратно подсунут чек. Мать бра­ла его, гладила отца по спине и обещала обналичить в банке. Отец тем временем завтракал. Это были единственные регулярные проявления нежности, которые замечал Стив. Правда, они ни­когда не спорили и избегали ссор. И казалось, им нравилось общество друг друга. Однажды Стив увидел, как они, глядя в теле­визор, держатся за руки. Но за все восемнадцать лет, прожитых Стивом в доме, он не заметил, чтобы родители целовались.

У отца была одна страсть в жизни — покер. В те ночи, когда телефон не звонил, отец шел играть в одну из трех лож, членом которых он состоял исключительно из-за игры, и ни с кем там не приятельствовал. Спокойно садился за стол с масонами или ветеранами и играл в покер много часов подряд. Игра заворажи­вала его. Он любил просчитывать различные варианты и возмож­ности, решая, выложить ли карты на стол или сблефовать, имея на руках пару шестерок.

Он говорил об игре как о науке, словно удачливость не име­ла ничего общего с выигрышем. «Секрет в том, чтобы уметь лгать и знать, когда кто-то лжет тебе», — говаривал он.

Со временем Стив решил, что отец действительно умел лгать. В свои пятьдесят, когда руки скрючились от многолетних столярных работ, он отказался делать резные панели и устанав­ливать дверные рамы в домах на океанском побережье, во мно­жестве появлявшихся на острове. Кроме того, по вечерам он больше не отвечал на звонки, но каким-то образом ухитрялся оплачивать счета и к концу жизни имел достаточно денег, что­бы оплатить лечение, которое медицинская страховка не по­крывала.

Отец никогда не играл в покер по субботам и воскресеньям. Субботы посвящались работам по дому, и хотя огород явно не нравился соседям, зато интерьер был настоящим шедевром: па­нели, резьба по дереву, каминная консоль из двух кленовых бло­ков... Он сколотил шкафчики на кухне, а деревянные полы были такими же плоскими и гладкими, как бильярдный стол. Пере­делал ванную, один раз, другой — через восемь лет. Субботни­ми вечерами он надевал пиджак, галстук и вел жену ужинать. Воскресенья он оставлял для себя. После церкви работал в мас­терской, пока жена пекла пироги или консервировала овощи на кухне.

         В понедельник все начиналось сначала.

Отец никогда не учил его игре в покер. Стив был достаточ­но умен, чтобы самостоятельно овладеть основами, и считал, что может различить, когда кто-то блефует. Несколько раз сыграв с однокурсниками в колледже, обнаружил, что игрок он абсолют­но средний, не лучше и не хуже других. После окончания кол­леджа Стив перебрался в Нью-Йорк, но иногда навещал роди­телей. Впервые он приехал только через два года, и когда вошел в дверь, мать крепко стиснула его в объятиях и поцеловала в щеку. Отец пожал ему руку и сказал:

— Твоя ма скучала.

Подали кофе и яблочный пирог. Когда все поели, отец встал и потянулся за пиджаком и ключами от машины.

Был четверг, а это означало, что он идет в ложу Элкс. Игра заканчивалась в десять, и через пятнадцать минут он уже будет дома.

— Сегодня ты никуда не пойдешь, — сказала ма с более силь­ным, чем обычно, европейским акцентом. — Стив только что приехал.

Насколько помнил Стив, мать впервые попросила отца не ходить в ложу. Но если тот и удивился, все же виду не подал. Ос­тановился на пороге, а когда повернулся, лицо его было непро­ницаемым.

— Или возьми его с собой, — настаивала мать. Отец перекинул пиджак через руку.

— Хочешь пойти?

— Конечно. Почему бы нет? Это совсем неплохо.

На губах отца мелькнула едва заметная улыбка. Сиди они за игорным столом, вряд ли отец позволил бы себе хоть намек на улыбку.

— Лжешь, — бросил он.

...Мать умерла внезапно, через несколько лет после этой встречи. В мозгу лопнула артерия...

В больнице, сидя у постели отца, Стив думал о ее безгранич­ной доброте.

Отец закашлялся и проснулся. Повернул голову и увидел в углу Стива. Сейчас, когда на его лице играли зловещие тени, ста­рик был похож на скелет.

— Ты еще здесь?

Стив ближе подвинул стул.

— Да, я все еще здесь.

— Почему?

— Что значит «почему»? Потому что ты в больнице.

— Я в больнице, потому что умираю. И умру независимо от того, сидишь ты тут или нет. Тебе следует ехать домой, к жене и детям. Ты все равно ничего не можешь для меня сделать.

— Мне хочется быть здесь, — объяснил Стив. — Ты мой отец. Почему ты не хочешь, чтобы я был с тобой?

— Наверное, просто не желаю, чтобы ты видел, как я уми­раю.

— Если считаешь, что мне лучше уйти, я уйду.

Отец издал странный звук, больше похожий на фырканье.

— Видишь ли, это твоя проблема. Ты стараешься, чтобы я принял решение за тебя. В этом весь ты.

— Может, я просто хочу посидеть с тобой.

— Ты хочешь? Или жена?

— Какая разница?

Отец попытался улыбнуться, но получилась гримаса.

— Не знаю. А разница есть?

Со своего места, за пианино, Стив услышал шум машины. Свет фар прошелся по стенам, и на минуту ему показалось, что это Ронни попросила ее подвезти. Но свет мгновенно пропал, а Ронни по-прежнему не было.

Начало первого. Может, пойти ее поискать?

Несколько лет назад, до того как Ронни перестала с ним раз­говаривать, они с Ким отправились к семейному психологу, офис которого был расположен около Грамерси-парка, в отреставри­рованном здании. Стив вспомнил, как сидел на диване рядом с Ким, глядя на довольно молодую угловатую женщину в серых слаксах, имевшую привычку складывать кончики пальцев доми­ком. Стив заметил, что она не носит обручальное кольцо.

Стиву стало не по себе: поход к психологу был идеей Ким, и она уже приходила сюда одна. Это была их первая совместная встреча, и в качестве вступления Ким поведала психологу, что Стив держит свои ощущения и эмоции при себе, но в этом не он виноват. Его родители тоже были людьми сдержанными, и он вырос в семье, где не привыкли обсуждать свои проблемы. Он искал убежища в музыке, и только сидя за пианино давал волю всем своим эмоциям.

— Это правда? — спросила психолог.

— Мои родители были хорошими людьми.

— Это не ответ на вопрос, — возразила она.

— Я не знаю, какого ответа вы от меня ждете.

Психолог вздохнула.

— Ладно, как насчет обращения к специалисту? Мы все зна­ем, что случилось и почему вы здесь. Думаю, Ким хочет, чтобы вы ей сказали, какие ощущения вызывает у вас визит ко мне.

Стив долго обдумывал вопрос. Он хотел сказать, что все раз­говоры о чувствах не имеют смысла. Что эмоции нельзя не кон­тролировать и нет никаких причин волноваться из-за этого. Что, в конце концов, людей судят по их поступкам, поскольку имен­но они все определяют.

Но он ничего этого не сказал. Только крепко сцепил пальцы.

— Хотите знать, что я при этом чувствую?

— Да, но говорите не мне, а Ким.

Он повернулся к жене, чувствуя, с каким нетерпением она ожидает его слов.

— Я испытываю...

Он был в кабинете вместе с женой и незнакомкой, занятый разговором, который и начинать не следовало бы.

Было пять минут одиннадцатого утра, и он вернулся в Нью-Йорк всего на несколько дней. Турне проходило по двадцати че­тырем городам, пока Ким работала помощницей адвоката в юри­дической фирме на Уолл-стрит.

— Я испытываю... — повторил он.

 Час ночи.

Стив вышел на заднее крыльцо. Ночь выдалась такой лун­ной, что можно было легко разглядеть пляж. Он не видел дочь шестнадцать часов и начинал беспокоиться. Правда, она умна и может о себе позаботиться.

И все равно он тревожился...

Неужели завтра она тоже исчезнет и так будет повторяться все лето?

Проводить время с Джоной все равно что обрести несказан­ное сокровище, но он хотел побыть и с Ронни.

Стив ушел с крыльца, сел за пианино и почувствовал то же самое, о чем когда-то сказал психологу.

Полную опустошенность.

Ронни

В «Боуэрс-Поинт» собралась довольно большая компания, но мало-помалу все стали расходиться, до тех пор пока не оста­лось пятеро постоянных посетителей. Некоторые были совсем не плохи, а двое казались весьма интересными. Но потом под действием алкоголя началось пьяное веселье и все стало скуч­ным и знакомым, по крайней мере для Ронни.

Она стояла одна у края воды. За спиной горел костер, у ко­торого курили и пили Тедди и Ланс, изредка перебрасываясь горящими шарами. Блейз глотала слова и только что не облизыва­ла Маркуса.

Время было позднее: не по нью-йоркским стандартам, там она показывалась в клубах не раньше полуночи, но из-за ранне­го пробуждения день казался слишком долгим. Она устала.

Завтра она будет спать допоздна. Вернется домой, занавесит окошко одеялом... Черт, если понадобится, прибьет его гвоздя­ми к стене. Она не собирается все лето вставать вместе с ферме­рами. Даже если придется проводить день с Блейз на пляже! К ее удивлению, Блейз сама это предложила, и, по мнению Рон­ни, просьба сильно смахивала на мольбу. Но так или иначе, де­лать особенно нечего. После закусочной они обошли большин­ство соседних магазинов, включая музыкальный, оказавшийся довольно крутым, а потом пошли к Блейз смотреть «Клуб вы­ходного дня», пока ее ма была на работе. Конечно, это кино вось­мидесятых, но Ронни фильм любила и смотрела раз пятнадцать. Фильм не казался ей устаревшим, все события и герои для нее были удивительно реалистичны. Более достоверны, чем проис­ходящее здесь и сейчас. Особенно потому, что чем больше Блейз пила, тем больше забывала о присутствии Ронни и висла на Мар­кусе.

Ронни уже успела понять, что Маркус ей не нравится. Мало того, она ему не доверяла. Внутри у нее был некий камертон, позволявший довольно быстро разбираться в парнях, и она чув­ствовала, что с ним что-то не так. Словно во взгляде Маркуса что-то отсутствовало, когда он обращался к ней. Нет, ничего та­кого, все было спокойно, никаких безумных предложений сбе­жать во Флориду, но чем больше времени она проводила с ним, тем сильнее он ее отпугивал. Ей и Тедди с Лансом не нравились. Но Маркус... Ей казалось, что нормальное поведение для него — просто способ манипулировать людьми.

А Блейз...

Пребывание в ее доме тоже казалось странным, потому что все было таким обыденным. Дом стоял в тихом тупичке и мог похвастаться ярко-голубыми ставнями и американским флагом, трепетавшим на ветру. Внутри стены были выкрашены в теплые тона, а на обеденном столе стояла ваза с живыми цветами. Всю­ду прибрано, но без культа чистоты. На кухонном столе лежа­ли деньги вместе с адресованной Блейз запиской. Блейз объяс­нила, что мать всегда оставляет ей деньги. Таким образом она, даже если не приходит домой, знает, что дочка ни в чем не нуж­дается.

И все-таки здесь что-то настораживало.

Ронни очень хотелось поговорить с Блейз о Маркусе, но она понимала, что из этого ничего хорошего не выйдет. Так было и с Кейлой: та никогда не слушала советы. Бесспорно, Маркус — дурной человек; почему же Блейз этого не видит? Может, завтра удастся поговорить об этом на пляже?

— Мы тебя утомляем?

Обернувшись, она оказалась лицом к лицу с Маркусом. Он катал  огненный мяч на тыльной стороне ладони.

— Я просто хотела спуститься к воде.

— Принести тебе пива?

Судя по тону вопроса, он уже знал ответ.

— Я не пью.

— Почему?

«Потому что это толкает людей на дурацкие поступки», — хотела она сказать, но промолчала. Любое объяснение только затянет разговор.

— Не пью, и все, — коротко ответила она.

— Значит, нет? — не отставал он.

— Значит, нет.

Губы Маркуса искривились в подобии улыбки, но глаза по­темнели от злости.

— Считаешь себя лучше всех нас?

— Нет.

— Тогда пойдем.

Он показал в сторону костра.

— Посиди с нами.

— Мне и здесь хорошо.

Он оглянулся. Ронни увидела, как Блейз роется в перенос­ном холодильнике в поисках пива. Только этого ей и не хватает! Она и так едва стоит на ногах!

Неожиданно Маркус шагнул ближе, обнял ее за талию и при­тянул к себе.

— Пойдем погуляем!

— Нет, — прошипела она. — Я не в том настроении. И убе­ри руку!

Но он не послушался и, похоже, наслаждался происходя­щим.

— Волнуешься о том, что подумает Блейз?

— Просто не хочу, и все!

— Блейз наплевать!

Ронни отступила, увеличивая расстояние между ними.

— Мне не наплевать. И пора домой.

Он продолжал смотреть на нее в упор.

— Давно пора.

Потом, почти без паузы, воскликнул так громко, чтобы ус­лышали остальные:

— Нет, я, пожалуй, останусь. Но спасибо за приглашение. Ронни была слишком шокирована, чтобы ответить, и молча пошла по берегу, зная, что Блейз смотрит ей вслед. Ей вдруг за­хотелось как можно скорее убраться отсюда.

Подходя к дому, она услышала музыку. Отец по-прежнему играл, но как только она вошла, покосился на часы. После того, что сейчас произошло, ей не хотелось спорить еще и с ним, и она молча пошла по коридору. Но он, должно быть, что-то понял по ее лицу, потому что окликнул:

— Ты в порядке?

— Да, — поколебавшись, выдавила она.

— Уверена?

— Не хочу об этом говорить.

— О'кей, — кивнул он, присмотревшись к ней.

— Что-то еще?

— Уже почти два ночи.

— И?..

Он склонился над клавиатурой.

— Если ты голодна, возьми в холодильнике пасту.

Нужно признать, что ему удалось ее удивить. Ни лекций, ни приказов, ни скандалов. На его месте ма вела бы себя совершен­но иначе.

Она покачала головой и зашагала в спальню, задаваясь воп­росом, есть ли в ее жизни что-то нормальное.

Она забыла занавесить окно одеялом, и солнце яркими лу­чами ворвалось в комнату, опять разбудив ее на рассвете.

Застонав, Ронни повернулась лицом к стене, накрыла голо­ву подушкой. И сразу вспомнила вчерашний вечер на пляже.

Ронни тут же села, поняв, что больше ей не уснуть.

Маркус определенно ее пугал.