Последняя песня Спаркс Николас
Наверное, следовало бы ответить что-то, когда он демонстративно отказался от ее якобы приглашения. Что-нибудь вроде: «О чем это ты, черт возьми?» Или: «Ты спятил, если воображаешь, будто я способна остаться наедине с тобой!»
Но она ничего не сказала, и, похоже, поступила по-дурацки, когда молча ушла. Ничего хуже она не могла сделать.
Ей действительно необходимо поговорить с Блейз.
Ронни со вздохом встала и босиком пошла в ванную. Наскоро вымылась, натянула купальник, оделась, сунула в сумку лосьон и полотенца.
Отец уже играл на пианино.
Опять.
Дома он никогда не играл так много.
Прислушавшись, она узнала одну из тех мелодий, которую когда-то играла в «Карнеги-холле». Та самая, диск с которой ставила ма в машине.
Можно подумать, мало ей всего, так еще и это!
Нужно найти Блейз и объяснить, что произошло. Только непонятно, как это сделать, не выставив Маркуса лжецом. Блейз, естественно, поверит ему, и кто знает, что этот тип наговорил после ухода Ронни!
Но об этом она будет беспокоиться, когда настанет время. Может, лежание на солнце размягчит мозги Блейз и все пройдет как по маслу.
Ронни вышла из спальни как раз в ту минуту, когда музыка смолкла, только для того чтобы вновь начаться второй пьесой, которую она играла в «Карнеги-холле».
Девушка остановилась, поправляя на плече сумку. Конечно, следовало ожидать, что он это сделает: услышал шум воды и понял, что она проснулась. Пытается найти с ней общий язык.
«Только не сегодня, папочка! Прости, но у меня есть дела. И никакого настроения начинать с тобой разговор!»
Она уже хотела метнуться к двери, когда из кухни появился Джона.
— Разве я не говорил, чтобы ты взял себе на завтрак что-нибудь полезное? — спросил его отец.
— Я взял. Это поп-тарт.
— Я имел в виду что-то вроде овсяных хлопьев.
— Но в печенье много сахара, — серьезно напомнил Джона, — а мне нужно побольше энергии.
Ронни быстро прошла через гостиную, надеясь добраться до двери прежде, чем Джона попробует с ней заговорить.
— Привет, Ронни! — улыбнулся брат.
— Привет, Джона. До свидания, Джона. Она потянулась к дверной ручке.
— Солнышко! — окликнул отец. — Можем мы поговорить о прошлой ночи?
Как ни странно, он перестал играть.
— У меня нет времени разговаривать, — проворчала она, поправляя ремень сумки.
— Я всего лишь хочу знать, где ты была весь день.
— Нигде. Это не важно.
— Очень важно.
— Нет, па, — твердо возразила она. — Не важно. И у каждого свои дела, верно?
Джона тут же встрял в разговор, размахивая печеньем:
— Какие дела? И куда ты идешь сейчас?
Именно этого она и старалась избежать.
— Не твое дело.
— И сколько тебя не будет?
— Не знаю.
— Вернешься к обеду или к ужину?
— Не знаю, — повторила она. — Я ухожу.
Отец снова стал играть. Третья пьеса, с которой она выступала в «Карнеги-холле»!
С таким же успехом он мог поставить диск матери!
— Мы сегодня собираемся запускать змеев! Я и па!
Ронни, словно не слыша его, резко повернулась к отцу:
— Да замолчи ты!
Он перестал играть.
—Что?
— Музыка, которую ты играешь! Вообразил, что я не узнаю пьесы? Я понимаю, что ты делаешь, и уже сказала, что не подойду к пианино!
— Я тебе верю, — кивнул отец.
— Почему же ты пытаешься заставить меня изменить решение? Почему каждый раз, когда я тебя вижу, ты сидишь тут и барабанишь по клавишам?
Отец, казалось, искренне недоумевал.
— К тебе это не имеет никакого отношения. Просто... так я себя лучше чувствую.
— А меня от этого тошнит! Не понял еще? Ненавижу пианино! Ненавижу, когда приходится играть каждый день! И видеть не могу эту чертову штуку!
Не дожидаясь ответа, она повернулась, выхватила печенье у Джоны и вылетела за дверь.
Прошло часа два, прежде чем она отыскала Блейз в том же музыкальном магазине, где они были вчера, в паре кварталов от пирса. В первое посещение Ронни не знала, чего ожидать: подобные магазины казались устаревшими в век айподов и «Youtube», но Блейз заверила, что оно того стоит, и не преувеличила. Кроме дисков там были настоящие альбомы с виниловыми пластинками: тысячи альбомов, многие — коллекционные, включая ни разу не открытый экземпляр «Эбби-роуд», и пластинки на сорок пять оборотов, просто висевшие на стенах, с подписями знаменитостей вроде Элвиса Пресли, Боба Марли и Ричи Валенса. Ронни поразилась тому, что пластинки не заперты под замком. Они, должно быть, дорогие, но парень, который управлял магазином, выглядел так, словно навек остался в шестидесятых и знал всех музыкантов. Длинные седые волосы были стянуты в доходивший до талии хвост, а на носу сидели очочки, как у Джона Леннона. Сандалии, гавайская рубашка... И хотя Ронни он годился в дедушки, все же знал о музыке больше, чем любой из ее знакомых, и со знанием дела рассуждал о многих представителях андеграунда, которые были абсолютно Ронни неизвестны. Вдоль задней стенки были разложены наушники, чтобы покупатели могли прослушать альбомы и диски и записать музыку на айподы.
Заглянув в окно этим утром, она увидела Блейз, прижимавшую наушники к уху одной рукой и отбивавшую ритм по столу — другой.
Видимо, она вовсе не собиралась проводить день на пляже. Ронни глубоко вздохнула, прежде чем войти. Как бы ни паршиво это звучало, она считала, что Блейз вообще не должна пить, но все же надеялась, что та была настолько не в себе, что не помнила случившегося. А еще лучше, если бы она была настолько трезвой, чтобы понять: Ронни Маркус не интересует.
Шагнув в проход, где продавались диски, она сразу поняла, что Блейз ее ждет, потому что уменьшила громкость, хоть и не сняла наушники совсем, и обернулась. Ронни все же слышала музыку, что-то оглушительное и агрессивное, хотя не знала названия. Блейз собрала диски.
— Я думала, мы подруги, — начала она.
— Мы и есть подруги. И я искала тебя, потому что не хотела, чтобы ты не так поняла случившееся прошлой ночью.
Лицо Блейз было словно высечено изо льда.
— Это когда ты просила Маркуса погулять с тобой?
— Все было не так, — умоляюще пробормотала Ронни. — Я не просила его. И не понимала, в чем заключается его игра.
— Его игра? Его?
Блейз отшвырнула наушники.
— Я видела, как ты на него смотришь! И слышала, что ты сказала!
— Но я ничего не говорила! И не просила его погулять...
— Ты пыталась его поцеловать!
— О чем ты? Я ничего подобного не делала.
Блейз шагнула вперед:
— Он сам мне сказал!
— В таком случае он лжет! — отрезала Ронни, стараясь держаться спокойно. — С этим парнем явно что-то не так!
— Нет-нет... даже не начинай...
— Он лгал тебе. Я бы ни за что не стала его целовать. И он мне даже не нравится. Я и пошла с вами только потому, что ты настояла!
Блейз долго молчала. Ронни гадала, сумела ли достучаться до нее.
— Да ладно, — сказала наконец она тоном, не оставлявшим сомнения в значении слов. Она прошла мимо Ронни, толкнув ее, и направилась к двери. Ронни смотрела вслед, не понимая, обижена она или рассержена таким обращением, прежде чем решить, что, вероятно, тут присутствует и то и другое.
Вот тебе и попытка помириться!
Ронни не представляла, что делать дальше. Она не хотела идти на пляж, но и домой возвращаться не было ни малейшего желания. Машины у нее не было. И она никого здесь не знала. Это означало... что? Провести лето на скамейке, где она будет кормить голубей, как полубезумные старики в Центральном парке? В конце концов она даже будет давать им имена...
Она подошла к выходу, но остановилась, оглушенная воем сигнализации. С любопытством оглянулась, и только тогда поняла, что случилось. Из магазина был всего один выход.
Не успела она опомниться, как менеджер бросился к ней. Ронни не пыталась бежать, зная, что ни в чем не виновата. Когда менеджер попросил у нее сумку, Ронни спокойно ее протянула, посчитав, что произошла ошибка. И пребывала в этой уверенности, пока мужчина не вынул из сумки два диска и с полдюжины пластинок с автографами. Значит, Блейз специально поджидала ее. Именно эти диски она держала и, кроме того, успела снять пластинки со стен. Потрясенная, девушка с трудом сообразила, что Блейз все это задумала заранее.
Почти теряя сознание, она услышала, как менеджер предупреждает, что полиция уже едет.
Стив
Купив необходимые материалы, в основном клееную фанеру и гвозди, Стив и Джона все утро заколачивали нишу. Получилось не очень красиво, отец, наверное, умер бы от позора, но Стив считал, что сойдет. Коттедж рано или поздно снесут, поскольку без него земля будет стоить больше. Домик стоял в окружении трехэтажных особняков, и Стив был уверен, что соседи считали коттедж бельмом на глазу, обесценивавшим их собственность.
Стив забил гвоздь, повесил фотографию Ронни и Джона, которую забрал из алькова, и отступил, чтобы полюбоваться делом рук своих.
— Что ты думаешь? — спросил он.
Джона наморщил нос.
— Думаю, мы сделали уродливую фанерную перегородку и повесили на нее фотографию. И больше ты не сможешь играть на пианино.
— Знаю.
Джона склонил голову набок:
— Вдобавок она еще и кривая. Вроде бы в одном месте выпирает.
— Я ничего не вижу.
— Тебе нужны очки. Не понимаю, почему ты их не хочешь носить.
— Ронни сказала, что она не может видеть пианино.
— И что?
— Здесь нет места, чтобы спрятать пианино, поэтому я сделал перегородку. Теперь она его не увидит.
Джона нахмурился:
— Знаешь, я не слишком люблю делать уроки. Мало того, терпеть не могу, когда на столе громоздятся учебники.
— Сейчас лето. Тебе не нужно делать уроки.
— Я к тому, чтобы сделать перегородку вокруг письменного стола.
Стив едва сдержал смех.
— Тебе стоит поговорить об этом с ма.
— А может, ты поговоришь?
Стив усмехнулся.
— Ты есть хочешь?
— Ты сказал, что мы будем запускать змеев.
— Обязательно. Я просто хотел узнать: ты не хочешь пообедать?
— Я лучше бы съел мороженого.
— Не стоит, пожалуй.
— Печенье? — с надеждой спросил Джона.
— Как насчет сандвича с арахисовым маслом и желе?
— Ладно. Только потом пойдем запускать змеев, верно?
— Да.
— Весь день?
— Сколько захочешь.
— Ладно, съем сандвич. Только ты тоже должен поесть!
Стив улыбнулся и хлопнул Джону по плечу:
— Заметано!
Они дружно направились на кухню.
— Знаешь, гостиная стала намного меньше, — заметил Джона.
— Знаю.
— И стена кривая.
— Знаю.
— И отличается от других стен.
— И что ты хочешь сказать?
— Просто хотел убедиться, что ты не сходишь с ума, — серьезно ответил Джона.
Погода для запуска змеев была идеальной. Стив сидел на дюне, в двух домах от своего, наблюдая, как порхает в небе змей. Джона, как обычно полный энергии, бегал по берегу. Стив с гордостью наблюдал за сыном, изумленно припоминая, что, когда в детстве запускал змеев, ни отец, ни мать не ходили с ним.
Они были неплохими людьми. Он это знал. Они в жизни пальцем его не тронули, хорошо кормили, никогда не скандалили в его присутствии. Раз или два в год его водили к педиатру и дантисту, дома всегда было полно еды, на зиму у него имелась теплая одежда. Была и мелочь в кармане, которая выдавалась на молоко в школе. Но отец был человеком замкнутым, а мать мало чем от него отличалась, и, видимо, в этом крылась причина их прочного брака. Мать была румынкой. Отец встретил ее, когда их дивизия находилась в Германии. Когда они поженились, она почти не говорила по-английски. И всю жизнь оставалась верна идеалам культуры, в которой была воспитана. Готовила, убирала, стирала и неполную смену работала швеей. К концу жизни она научилась довольно сносно говорить по-английски. Достаточно, чтобы общаться в банке и бакалее, но и тогда акцент был достаточно заметен, и иногда окружающие с трудом ее понимали.
Она также была благочестивой католичкой, что в те времена в Уилмингтоне казалось весьма странным. Ходила к мессе каждый день, а вечерами молилась, перебирая четки. И хотя Стиву нравились торжественные воскресные мессы, священник всегда казался ему человеком холодным и надменным, более заботившимся о церковных правилах, чем о нуждах паствы. Не раз Стив гадал, как пошла бы его жизнь, если бы в восемь лет он не услышал музыку, доносившуюся из первой баптистской церкви.
За сорок лет подробности почти стерлись из памяти. Вроде бы однажды он шел мимо и услышал, как пастор Харрис играет на пианино. Должно быть, он приветил мальчика, потому что тот вернулся и пастор стал его первым учителем музыки. Со временем он стал ходить на уроки закона Божия. Во многих отношениях церковь стала его вторым домом, а пастор Харрис — вторым отцом.
Он помнил, что мать была не очень рада этому. Расстраиваясь, она бормотала что-то по-румынски, и много лет он слышал эти тирады, когда собирался в церковь. Она всегда крестила его и заставляла носить нарамник в церковь. По ее мнению, иметь учителя-баптиста было все равно что играть в чехарду с дьяволом.
Но она ни разу не попыталась помешать ему, и этого было достаточно. Не важно, что она никогда не встречалась с его учителями, никогда не учила сына читать, что никто никогда не приглашал его семью на вечеринки или барбекю. Главное, она позволила ему не только найти призвание, но и заниматься любимым делом, хоть и не верила, что это дело богоугодное. И каким-то образом уговорила отца, не признававшего подобных занятий, не вмешиваться. И за это он будет всегда ее любить.
Джона продолжал носиться по песку, хотя этого вовсе не требовалось: ветер был достаточно сильным, чтобы змей мог парить в воздухе. Он любовался силуэтом Бэтмена на фоне грозовых облаков. Очевидно, скоро начнется дождь. Хотя летние грозы всегда недолги и самое большее через час небо вновь прояснится. Стив поднялся, чтобы позвать Джону и объяснить, что пора домой. Сделав несколько шагов, он заметил на песке еле видные линии, тянущиеся к дюне за домом, — следы, которые он видел в детстве множество раз. Стив улыбнулся.
— Джона, сюда. Я хочу кое-что тебе показать.
Джона припустил к нему.
— Что там? Стив подошел к месту, где дюна сливалась с берегом. В нескольких дюймах под поверхностью, в норке, находилось несколько яиц.
— Это что? — спросил Джона.
— Гнездо морской черепахи. Но не подходи слишком близко и не прикасайся. Не стоит ее тревожить.
Все еще не выпуская змея, Джона наклонился ниже.
—Что такое морская черепаха? — пропыхтел он.
Стив взял обломок плавника и очертил гнездо.
— Вот она. Та, которая занесена в Красную книгу. По ночам они выходят на берег и кладут яйца.
— За нашим домом?
— Это только одно из мест. Но главное, что ты должен знать: черепахи — исчезающий вид. Знаешь, что это означает?
— Что они умирают, — кивнул Джона. — Я смотрю «Энимал пленет».
Стив дорисовал круг и отбросил плавник. Встав, он ощутил вспышку боли, но постарался не обращать на нее внимания.
— Не совсем. Это означает, что, если мы им не поможем и не будем их беречь, они перестанут существовать.
— Как динозавры?
Стив хотел было ответить, но услышал, что на кухне звонит телефон. Вспомнив, что оставил заднюю дверь открытой, он побежал, пока не добрался до крыльца.
Тяжело дыша, он поднял трубку и услышал голос дочери:
— Па!
— Ронни?
— Нужно, чтобы ты за мной заехал. Я в полицейском участке.
Стив нервно потер переносицу:
— Сейчас. Я сейчас буду.
Полицейский Пит Джонсон рассказал обо всем, что случилось, но Стив знал, что Ронни не готова об этом говорить. Джоне, похоже, было все равно.
— Ма на стенку полезет, — спокойно заметил он. Стив увидел, как Ронни сжала челюсти.
— Я не делала этого, — процедила она.
— Кто же тогда?
— Не хочу об этом говорить, — обронила она, прислонившись к дверце машины.
— Маме это не понравится.
— Я ничего не делала, — повторила Ронни, повернувшись к Джоне. — И не смей ей докладывать об этом.
Она дала понять, что не шутит, прежде чем обратиться к отцу.
— Я не делала этого, па, — повторила она. — Клянусь Богом. Ты должен мне поверить.
Он расслышал отчаяние в ее голосе, но не мог не вспомнить, с какой тоской рассказывала Ким историю дочери. Он подумал о том, как Ронни вела себя, и вспомнил, с кем водилась все это время.
Вздохнув, Стив ощутил, как вытекают из него жалкие остатки энергии.
Его дочь нуждается в поддержке.
— Я тебе верю, — кивнул он.
К тому времени как они вернулись домой, уже темнело. Стив вышел наружу, проверить, цело ли черепашье гнездо. Был один из прекрасных вечеров, типичных для Северной Каролины: легкий ветерок, многоцветье неба и стайка дельфинов, игравших около волнолома. Они проплывали мимо дома дважды в день. Нужно не забыть сказать Джоне, чтобы последил за ними. Тот, конечно, захочет подплыть к ним и попробовать дотронуться хотя бы до одного. Стив делал то же самое, когда был маленьким, но ему это ни разу не удалось.
Ужасно не хотелось звонить Ким и рассказывать о случившемся. Решив повременить с неприятным делом, он уселся на дюне рядом с гнездом, глядя на то, что осталось от следов черепахи, почти стертых морем и людскими ногами. Если не считать маленькой ямки в том месте, где дюна переходила в берег, гнездо было практически невидимым, и яйца напоминали гладкие светлые камешки.
На песок выбросило кусочек пенопласта, и, нагнувшись, чтобы его подобрать, Стив заметил приближающуюся Ронни. Она шла медленно, скрестив руки, опустив голову, так что волосы почти скрывали лицо. Она остановилась в нескольких шагах от отца.
— Злишься? — спросила она, в первый раз обращаясь к нему без гнева и раздражения.
— Нет. Ничуть.
— Тогда что ты здесь делаешь? Он показал на гнездо:
— Морская черепаха отложила здесь яйца. Ты когда-нибудь их видела?
Ронни покачала головой, и Стив продолжил:
— Они очень красивые создания, с красновато-коричневым панцирем. А весят до восьмисот фунтов. Северная Каролина — одно из немногих мест, где они откладывают яйца. Но все равно это исчезающий вид. Думаю, одна из тысячи достигает зрелости, и я не хочу, чтобы еноты добрались до гнезда, прежде чем черепашки вылупятся.
— Но откуда енотам знать, что гнездо здесь?
— Когда самка кладет яйца, она выпускает мочу. Еноты ее чуют и добираются до яиц. В детстве я нашел гнездо по другую сторону пирса. Еще вчера все было в порядке, а на другой день остались одни скорлупки. Я так расстроился!
— Вчера я видела енота на нашем крыльце.
— Знаю. Он приходил рыться в мусоре. И как только я войду в дом, немедленно позвоню в «Аквариум» — пусть пришлют специальную клетку, которой можно оградить гнездо.
— А сегодня ночью?
— Будем надеяться, что ничего такого не случится.
Ронни заправила прядь волос за ухо:
— Па, можно что-то спросить?
— Все, что угодно.
— Почему ты сказал, что веришь мне?
В профиль она походила и на молодую женщину, которой становилась, и на маленькую девочку, которую он помнил.
— Потому что это действительно так.
— И поэтому ты спрятал пианино за перегородкой? Я сразу поняла, когда вошла.
Стив покачал головой:
— Нет. Я сделал это, потому что люблю тебя.
Ронни коротко улыбнулась и, поколебавшись, села рядом. Они молча наблюдали, как волны непрерывно накатывают на песок. Скоро начнется прилив, и пляж почти скрылся под водой.
— Что со мной будет? — спросила она.
— Пит поговорит с владельцем, но я не знаю точно. Пара этих пластинок были коллекционными и довольно дорогими.
Ронни стало нехорошо.
— Ты уже сказал маме?
— Нет.
— Собираешься?
— Возможно.
Оба помолчали. Мимо дома прошла компания виндсерферов, державших доски. Волны постепенно поднимались, вскипали и разбивались о берег, прежде чем возродиться снова.
— Когда ты позвонишь в «Аквариум»?
— Когда вернусь в дом. Так или иначе, а Джона голоден. Нужно начинать готовить ужин.
Ронни уставилась на гнездо. Она так волновалась и переживала, что не могла есть.
Читать бесплатно другие книги:
