Оно Кинг Стивен

Он схватил Его за жесткие, спутанные волосы, чувствуя под ними тяжесть черепа. Он отталкивал от себя Его плоскую, волчью голову изо всех сил, но хотя весил немало, это не помогло. Если бы он не отпрянул назад и не прижался к стене, Оно разорвало бы ему горло своими зубами.

Оно кинулось за ним, Его зеленовато-желтые глаза сверкали, при каждом выдохе раздавалось рычание. От него разило канализацией и еще чем-то – тошнотворный, дикий запах, вроде гниющих лесных орехов. Одна из Его тяжелых лап поднялась, и Бен рванулся как можно дальше в сторону. Лапа с тяжелыми когтями врезалась в обои, осыпав штукатурку, оставив в стене глубокие раны. Он мог смутно слышать, как Ричи что-то кричит, Эдди вопит, чтобы Беверли стреляла в Него, стреляла в Него! Но Беверли не стреляла. У нее была другая возможность. Рогатка не имела значения; она знала то единственное, что ей нужно. Трезвый холод, которого она больше никогда в жизни не ощущала, сковал ее зрение. В нем все виделось рельефным, никогда снова она не увидит трех измерений реальности, обозначенных так четко. Она различала все цвета, видела на любое расстояние. Страх ушел. Она чувствовала азарт охотника и предвкушала завершение охоты. Ее пульс замедлился. Истерически дрожащая мертвая хватка, с которой она держала рогатку, ослабела, затем рука приобрела крепость привычки. Бев глубоко вздохнула, ей казалось, что ее легкие никогда не наполнятся до конца. Смутно, слабо, она слышала отрывистые звуки – не имело значения, что это было. Она отклонилась влево, ожидая, чтобы кошмарная голова Оборотня с абсолютной точностью попала между концов рогатки.

Когти Оборотня снова опустились. Бен пытался опять уклониться, но внезапно оказался в Его железных объятиях. Оно тряхнуло его, как тряпичную куклу. Челюсти Его лязгнули. – Ублюдок...

Бен вонзил большой палец в один из Его глаз. Оно вскрикнуло от боли, и одна из когтистых лап разодрала его рубашку. Бен втянул живот, но один из когтей прочертил линию по его торсу. Кровь хлынула из раны и полилась на его штаны, туфли, пол. Оборотень швырнул его в ванну. Он ударился головой, искры посыпались из глаз; он стал биться, чтобы встать, и увидел, что живот весь в крови.

Оборотень навис над ним. Бен видел с той же сомнамбулической ясностью, что на нем выцветшие джинсы «Леви Страус». Швы их разошлись. Красный пестрый платок, весь в соплях, вроде тех, что носили машинисты, высовывался из заднего кармана. На спине его черно-рыжей куртки красовалась надпись: «БРИГАДА СМЕРТИ ШКОЛЫ ДЕРРИ». Под ней имя «ПЕННИВАЙЗ». И в центре число «13».

Оно снова пошло на Билла. Он встал на ноги и теперь стоял спиной к стене, глядя на Него в упор.

– Стреляй в Него, Беверли! -снова закричал Ричи.

– Би-би, Ричи, – услышала она сама себя за тысячу миль отсюда.

Голова Оборотня вдруг оказалась прямо в развилке. Она прицелилась в один из его зеленых глаз и выстрелила. Руки ее не дрожали; она выстрелила так же точно, как стреляла в консервные банки на свалке в тот день, когда они соревновались, чтобы посмотреть, кто лучше всех.

А в это время Бен думал: О, Беверли, если ты промахнешься на этот раз, мы все погибли, а я не хочу умирать в этой грязной ванне, но я не могу выбраться. Но она не промахнулась. Еще один круглый глаз – не зеленый, а мертвый, черный – вдруг возник прямо в центре Его морды: она целилась в правый глаз и промахнулась менее чем на полдюйма.

Его крик – почти человеческий крик удивления, боли, страха и ярости – был оглушающим. В ушах Бена зазвенело. Затем круглая дыра в Его лбу исчезла, закрытая потоками крови. Кровь не текла, она била из раны фонтаном под высоким давлением. Потоки крови залили лицо и волосы Бена. Не имеет значения, -истерически думал Бен. – Не волнуйся, Билл. Никто так, или иначе не сможет увидеть Его, когда мы выберемся отсюда. Если мы когда-нибудь выйдем.

Билл и Беверли подошли к Оборотню, и за ними Ричи. Он истерически крикнул:

– Стреляй в него снова, Беверли! Убей Его!

– Убей Его! – крикнул Майк.

– Да, убей Его! – подхватил Эдди.

– Убей Его! -кричал Билл, его рот скривился в дрожащую дугу. На волосах налипла беловато-желтая полоска штукатурки. – Убей Его, Беверли, не дай Ему уйти!

Боеприпасов не осталось, -бессвязно подумал Бен, – нам хана. О чем ты говоришь, чем убить Его? Но он посмотрел на Беверли и понял: если бы до того момента его сердце никогда не принадлежало ей, то оно бы перелетело к ней сейчас. Она снова натянула резинку, сомкнув пальцы над чашечкой, пряча ее пустоту.

– Убей Его! – крикнул и Бен и неуклюже взобрался на край ванны. Его джинсы и белье до кожи пропитались кровью. Он не имел никакого представления, сильно его ранило или нет. После первоначального шока боли не было, но, наверняка, крови вытекло ужасно много.

Зеленоватые глаза Оборотня вспыхивали и гасли, теперь наполненные страхом так же, как и болью. Кровь ручьем лилась на куртку.

Билл Денбро улыбнулся. Это была кроткая, прекрасная улыбка.., но она не отражалась в его глазах.

– Ты не должен был начинать с моего брата, – сказал он. – Пошли этого мудака в ад, Беверли.

Страх исчез из глаз этого существа – Оно почуяло. С необычайной грацией Оно повернулось и нырнуло в канализацию. Когда Оно уходило, Оно преобразилось. Куртка растаяла прямо на Его шкуре, и она обесцветилась. Череп удлинился, как будто был сделан из воска, который теперь размягчался и начинал плавиться. Его форма изменилась. На одно мгновение Бен подумал, что он почти что видит, какая форма у Него была в действительности, и сердце у него окаменело внутри грудной клетки, заставив его судорожно всхлипнуть.

Я убью вас всех! -ревел голос из канализационной трубы. Он был плотным, сочным, диким, ни в коей мере не человеческим. – Убью вас всех.., убью вас всех.., убью вас всех... Слова угасали и угасали, уменьшаясь, размываясь, исчезая в отдалении, наконец соединились с негромким гудением насосных механизмов, уплывая через трубы.

Дом глухо, еле слышно застонал, будто собирался обвалиться. Но он не обвалился, как заметил Бен, а странным образом сжался до обычных размеров. Какое бы колдовство Оно ни использовало, чтобы заставить дом № 29 на Нейболт-стрит казаться больше, оно теперь утратило силу. Дом сократился, как эластик. Теперь это был дом, который пах сыростью и немного плесенью; лишенный мебели дом, куда заходили бродяги и алкаши выпить, поболтать и укрыться от непогоды. Оно ушло.

Без Него тишина казалась очень громкой.

– Ммммы должны вввыбраться из этого мместа, – сказал Билл. Он подошел туда, где Бен пытался встать, и схватил его за протянутую руку. Беверли стояла около стока. Она посмотрела на себя, и хладнокровие исчезло в краске стыда, которая, казалось, обтянула всю ее кожу сплошным теплым чулком. Она, должно быть, глубоко дышала. Трескающиеся отдаленные звуки – это были пуговицы на ее блузке. Их не было ни одной. Блузка раскрылась, ее маленькие груди совсем обнажились. Она попыталась задернуть блузку.

– Ррричи, – сказал Билл. – Помоги мне с Бббеном. Он... Ричи присоединился к нему, затем Стэн и Майк. Вчетвером они поставили Бена на ноги. Эдди подошел к Беверли и неуклюже положил свою здоровую руку ей на плечо.

– У тебя здорово получилось, – сказал он, и Беверли залилась слезами.

Бен сделал два спотыкающихся шага к стене и прислонился к ней перед тем, как снова упасть. Голова его была легкой. Краски мира то возвращались, то снова уплывали. Его тошнило.

Затем он почувствовал рядом руку Билла, сильную и успокаивающую.

– Ччто, пплохо, Ссоломенная Голова?

Бен заставил себя посмотреть на свой живот. Он нашел, что выполнение двух простых действий – наклон шеи и прикосновение к разрезу рубашки – потребовало больше мужества, чем ему нужно было, чтобы войти в дом. Он ожидал увидеть половину своих внутренностей у себя на животе, как гротескное вымя. Вместо этого увидел, что поток крови течет ленивым ручейком. Оборотень ранил его глубоко, но явно не смертельно.

Ричи посмотрел на разрез, который круто спускался по груди Бена и исчезал справа над желудком, затем прямо в лицо Бену.

– Он едва не пустил твои кишки на подтяжки. Ты это знаешь?

– Не трепись и катись, – сказал Бен.

Они с Ричи внимательно посмотрели друг на друга, изучая, затем разразились истерическим смехом в одно и то же время, брызгая друг на друга слюной. Ричи взял Бена за руки и толкнул его назад.

– Мы побили Его, Соломенная Голова! Мы побили Его!

– Мы ннне пппобили Его, – сказал Билл сурово. – Нам ппросто ппповезло. Давайте вввыходить, ппока Оно нне ррешило ввернуться.

– Ккуда? – спросил Майк.

– К Барренсу, – ответил Билл.

Беверли подошла к ним, все еще стягивая блузку на груди. Ее щеки были ярко-красными. – В штаб? Билл кивнул.

– Дайте мне кто-нибудь рубашку, – попросила Беверли, покраснев еще сильней. Билл внимательно посмотрел на нее, и кровь мгновенно прихлынула к его собственному лицу. Он быстро отвел глаза, но в этот краткий момент Бен успел испытать гнетущую ревность.

В одну единственную секунду Билл узнал ее так, как знал раньше только Бен.

Остальные тоже посмотрели и затем отвернулись. Ричи покашлял в руку. Стен покраснел. Майк отскочил назад на шаг-два, как будто действительно напуганный припухлостью маленькой белой груди, просвечивающей под ее рукой.

Беверли вскинула голову, отбросив назад спутавшиеся волосы. Она все еще была красной, но лицо ее прояснилось.

– Я же не виновата, что я девочка, – сказала она, – или в том, что я становлюсь большой. Кто-нибудь даст мне рубашку?.

– Кконечно, – сказал Билл. Он снял через голову свою белую футболку, обнажая свою узкую грудь, торчащие ребра, загорелые, веснушчатые плечи. – Вввот.

– Спасибо, Билл, – сказала она, и на какой-то момент их глаза встретились. На этот раз Билл не отвел взгляд. Он смотрел твердо, по-взрослому.

– Ппожалуйста, – сказал он.

Удачи тебе. Большой Билл, -подумал Бен, и отвернулся от этого взгляда. Он причинил ему боль, делал больно там, куда ни вампир, ни оборотень никогда не смогли бы попасть. Но в то же самое время была такая вещь, как правила приличия. Слова он не знал, он понимал их смысл. Смотреть на них, когда они глядели друг на друга вот так, было бы так же неприлично, как смотреть на ее груди, высвободившиеся из блузки, когда она надевала через голову футболку Билла.

Пускай так. Но ты никогда не будешь любить ее так, как я. Никогда.

Футболка Билла доходила ей почти до колен. Если бы не джинсы, которые выступали из-под каймы, было бы похоже, что на ней короткая ночная рубашка.

– Ппойдемте, – повторил Билл. – Я нне ззнаю насчет вввас, ппарни, но ммне на сегодня достаточно.

Достаточно оказалось им всем.

Через час они оказались в штабе, где были открыты и окно, и люк. Внутри было прохладно, и Барренс в этот день был благословенно спокоен и тих. Они сидели, почти не разговаривая, погруженные каждый в свои мысли. Ричи и Бев взад-вперед передавали «Мальборо». Эдди сделал вдох из аспиратора. Майк несколько раз чихнул и извинился. Он сказал, что подцепил простуду.

– Это единственное, что вы могли подцепить, сеньор, – сказал Ричи довольно дружелюбно, и это было все.

Бен думал, что сумасшедшая интерлюдия в доме на Нейболт-стрит уже кажется сном. Он забудется, сотрется из памяти, -думал он, – как стираются из памяти дурные сны. Ты просыпаешься, тяжело дыша и обливаясь потом, а через пятнадцать минут не можешь вспомнить, что тебе снилось.

Но этого не случилось. Все, что произошло, с того момента, как он пролез через подвальное окно, до момента, когда Билл разбил кухонное окно стулом, чтобы они могли выйти, оставалось ярким и четким в его памяти. Это не был сон. Рана с запекшейся кровью на груди и животе не была сном, и не имело значения, увидит ли ее мать или нет.

Наконец Беверли встала.

– Я должна идти домой, – сказала она. – Хочу переодеться до того, как мама вернется. Если она увидит меня в мальчишечьей рубашке – убьет.

– Убьет, сеньорита, – согласился Ричи, – но она будет убивать вас медленно.

– Би-би, Ричи.

Билл смотрел на нее серьезно.

– Я верну твою рубашку, Билл.

Он кивнул и махнул рукой, чтобы показать, что это неважно.

– Тебе не влетит, если ты придешь домой без нее?

– Ннет. Они еддва мменя замечают, ккогда я ррядом. Она кивнула, закусив свою полную нижнюю губу – девочка одиннадцати лет, высокая для своего возраста и уже прекрасная.

– Что будет дальше, Билл?

– Я ннне зззнаю.

– Это ведь не кончилось, так? Билл покачал головой. Бен сказал:

– Теперь Оно захочет нас больше, чем когда-либо.

– Опять серебряные пули? – спросила она его. Он понял, что с трудом может вынести ее взгляд. Я люблю тебя, Беверли.., разрешимне только это. У тебя может быть Билл или весь мир, или все, что тебе нужно.. Дай мне только это, позволь мне продолжать любить тебя, и я думаю, этого будет достаточно.

– Я не знаю, – сказал Бен. – Мы могли бы, но... – Он медлил с ответом, пожав плечами. Он не мог сказать, что он чувствовал, как-то не мог это выразить – это было, как в фильме с чудищем, но это ведь не так. Мумия выглядела очень живой.., что подтверждало ее реальность. То же самое в отношении Оборотня – он мог.., мог свидетельствовать об этом, потому что он видел его не в фильме, он чувствовал в руках его жесткие спутанные волосы, видел маленькое, злобно-оранжевое огненное пятно (как помпон!) в одном из Его зеленых глаз. Эти вещи были.., ну.., они были сонно-реальными. А когда сны становились реальными, они уходили из-под власти спящего и начинали жить своей, мертвой жизнью, способные к самостоятельным действиям. Серебряные шарики действовали, потому что эти семеро ребят были едины в своей вере, что они будут действовать. Но шарики не убили Его. И в следующий раз Оно явится к ним в новом обличье, над которым серебро не властно.

Власть, власть, -подумал Бен, глядя на Беверли. Сейчас все было в порядке; ее глаза встретили опять глаза Билла, и они смотрели друг на друга, как потерянные. Это длилось только мгновение, но Бену оно показалось вечностью.

Все всегда стремятся к власти. Я люблю Беверли Марш, и она имеет власть надо мной. Она любит Билла Денбро, и поэтому он имеет над ней власть. Но я думаю, и он начинает любить ее. Может быть, это из-за ее лица, каким оно было, когда она говорила, что не виновата, что она девочка. Может быть, ее грудь, которую он видел всего лишь одну секунду. Может быть, просто то, как, она иногда выглядит при хорошем свете, или ее глаза. Не имеет значения. Но если он начинает любить ее, она начинает иметь над ним власть. Супермен имеет власть, но лишь когда творит добрые дела. Бэтмен имеет власть, но даже он не может летать или видеть сквозь стены. Моя мама имеет власть надо мной. А ее хозяин на заводе имеет власть над ней. Все имеют какую-то власть.., кроме, может быть, маленьких детей.

Затем он подумал, что даже маленькие дети имеют власть: они могут кричать до тех пор, пока вы не сделаете что-нибудь, чтобы они замолчали.

– Бен? – спросила Беверли, снова глядя на него. – Ты что язык проглотил?

– А? Нет. Я думал о власти. Власти... «шариков». Билл внимательно посмотрел на него.

– Я думал, откуда приходит власть, – признался Бен.

– Оооооно... – начал Билл и закрыл рот. Выражение задумчивости появилось на его лице.

– Я действительно должна идти, – сказала Беверли. – Ведь мы увидимся, а?

– Конечно, приходи сюда завтра. Мы будем ломать вторую руку Эдди, – сказал Стэн.

Все засмеялись. Эдди сделал вид, что бросает аспиратор в Стэна.

– Тоща пока, – сказала Беверли и упорхнула.

Бен посмотрел на Билла и увидел, что он не смеется. На его лице все еще сохранялось задумчивое выражение, и Бен знал, что его нужно будет окликнуть два или три раза, прежде чем он отзовется. Он знал, о чем думал Билл; он сам будет думать об этом несколько дней. Но все время – нет. Одежда, которую матери пришлось латать; игры в салки в Барренсе; а когда первые четыре дня в августе шел дождь, они шли домой к Ричи и играли там, пока дождь сначала накрапывал, а потом лил вовсю. Его мать объявит ему, что она считает, что Пэт Никсон является самой привлекательной женщиной в Америке, и он ее до ужаса удивит, когда предпочтет ей Мерилин Монро (кроме цвета волос, он считал, Бев похожа на Мерилин Монро). Будет время съесть столько «Твинкиз», «Ринг-Дингз» и «Девил Догз», сколько попадет в его руки, и будет время посидеть на заднем крыльце, читая «Счастливая Звезда и спутники Меркурия». Для всех этих вещей будет время, пока раны на его груди и животе будет затягиваться и начнут чесаться, потому что жизнь продолжается, и в одиннадцать лет, хотя он и был очень понятливым, он плохо представлял себе будущее. Он мог жить с тем, что случилось в доме на Нейболт-стрит. В конце концов, мир был полон чудес.

Но будут странные моменты, когда он снова задумается над этими вопросами: власть серебра, власть шариков – отчего происходит эта власть? Откуда происходит любая власть? Как ты получаешь ее? Как ты ее используешь?

Ему казалось, что их жизнь могла зависеть от этих вопросов. Однажды ночью, когда он заснул, а дождь монотонно, убаюкивающе барабанил в окна и по крыше, ему пришло в голову, что есть еще один вопрос, возможно, единственный. Оно имеет некоторую реальную сущность, и Бен почти что видел ее. Увидеть сущность означало увидеть тайну. Это тоже была власть? Возможно, да. Потому что разве неправда, что власть, подобная власти Оно, таилась в изменении формы? Был ребенок, который кричал посреди ночи; была атомная бомба; была серебряная пулька; было то, как Беверли смотрела на Билла, и то, как Билл смотрел на нее.

Что же было этой властью?

В последующие две недели ничего особенного не случилось.

ДЕРРИ: ЧЕТВЕРТАЯ ИНТЕРЛЮДИЯ

"Ты проиграло

Ты не можешь выигрывать все время.

Ты проиграло

Ты не можешь выигрывать все время, что я говорил!

Я знаю, милая моя,

Я вижу, как печаль опускается на твоем горизонте".

Джон Ли Хукер

«Ты проиграло»

6 апреля 1985

Я вам вот что скажу, друзья и ближние: я сегодня пьян. Пьян в задницу. Ржаное виски. Пошел к Вэлли и начал, потом пошел в шалман на Мейн-стрит за полчаса до закрытия и купил бутылку Ржаной. Я знаю, до чего я нажрался. Мы гуляли – веселились, а проспались – прослезились. Итак, вот он сидит один пьяный негр в общественной библиотеке после закрытия, с открытой книгой прямо перед собой и с бутылкой «Старого Кентукки» слева. «Скажи правду и устыдишь дьявола», – говаривала моя мать, но она забыла сказать, что иногда трезвостью этого парнокопытного не устыдишь. Ирландцы знают, что они, конечно, белые негры Господа, и кто знает, может быть, они на порядок впереди?

Хочу писать о пьянстве и о дьяволе. Помните «Остров сокровищ»? Старый морской волк на «Адмирале Бенбоу». «Мы их еще уделаем, Джеки!» Держу пари, старый мудак даже поверил в это. Нажравшись рому или ржаной, – можно поверить во все, что угодно.

Пьянство и дьявол. О'кей.

Иногда меня забавляет думать, сколько бы я протянул, если бы действительно опубликовал кое-что из этой писанины, которой я занимаюсь во мраке ночи, что-нибудь о Легионе Благопристойности, пожаре в «Блэк-Спот», похождениях банды Бредли.., или о деле Клода Хэро и «Серебряном Долларе».

«Серебряный Доллар» – это была пивная, и то, что явилось самым странным массовым убийством за всю историю Америки, случилось именно там в сентябре 1905-го. В Дерри все еще есть старожилы, которые утверждают, что помнят ее, но единственное свидетельство, которому я действительно доверяю, – это свидетельство Сарагуда. Когда это случилось, ему было восемнадцать.

Сарагуд теперь живет в доме престарелых Паульсона. У него нет зубов, и его франко-новоанглийский акцент долины Святого Иоанна настолько силен, что, вероятно, только другой старый житель штата Мэн мог бы понять, что он говорит, если бы его разговор был передан фонетически. Сэнди Иве, фольклорист из Мэнского университета, которого я уже упоминал на этих страницах, помог мне перевести мои аудиозаписи.

Клод Хэро был, по словам Сарагуда, «мерзким сыном шлюхи, у которого был взгляд, который сверлил тебя, как кобылий глаз в лунном свете».

Сарагуд говорил, что он – и все, кто работал с Хэро, – верили, что он был хитер, как собака, крадущая цыплят.., когда совершал набеги с топориком на «Серебряный Доллар», все более потрясающие с каждым разом. Это было не все. До тех пор лесозаготовители в Дерри не считали, что таланты Хэро простирались дальше поджогов в лесах.

Лето 1905 года было долгим и жарким, и в лесах бушевало много пожаров. Самый большой из них, который, по его признанию, он учинил, просто поднеся зажженную свечу к вороху щепок и хвороста, случился в Большом Индейском лесу в Хэвене. Он унес двадцать тысяч акров самой твердой древесины, и дым от него чувствовался в тридцати пяти милях, когда конка тащилась по Ап-Майл-Хилл в Дерри.

Весной того года ходили разговоры об объединении в профсоюзы. Организацией их занимались четыре лесоруба (не то чтобы было много что организовывать – рабочие штата Мэн тогда были противниками союзов, они и сейчас в большинстве своем таковы), и одним из четырех был Клод Хэро, который в своей профсоюзной деятельности видел шанс повыпендриваться и проводить еще больше времени в попойках на Бейкер и Эксчейндж-стрит. Хэро и его компания называли себя «организаторами», а лесопромышленные тузы называли их «главарями». Воззвание, прибитое в столовых в лагерях лесорубов, сообщало, что любой, кого заподозрят в разговорах о профсоюзах, будет немедленно уволен с работы.

В мае того же года в ущелье Трефэм случилась краткосрочная забастовка, и хотя она была прервана тотчас же и рабочими, не желающими вступать в профсоюз, и городскими властями, Хэро и его дружки-организаторы рассматривали ее как великую победу своего дела. Соответственно они пришли в Дерри, чтобы нажраться и «поорганизовывать».., или повыпендриваться, можно и так и эдак, в зависимости от того, чью сторону вы выбираете. Как бы то ни было, должен был действовать сухой закон. Они вламывались почти во все бары, закончив в сонном «Серебряном Долларе», обняв друг друга за плечи, напившиеся вусмерть, чередуя профсоюзные песнопения с до смешного напыщенными мелодиями наподобие «Глаза матери смотрят с небес», хотя я сам думаю, что любая мать, смотрящая оттуда и видящая своего сына в таком состоянии, могла бы быть прощена за то, что отвернулась.

Согласно Эгберту Сарагуду, единственной причиной, которую можно было усмотреть в участии Хэро в движении, был Дэйви Хартвелл. Хартвелл был главным «организатором», или «главарем», и Хэро был влюблен в него. Он не был единственным; многие причастные к движению любили Хартвелла глубоко и страстно, той гордой любовью, которую мужчины приберегают для тех из своего пола, которые имеют магнетизм, достигающий, по-видимому, святости. Дэйви Хартвелл был человеком, который ходил так, как будто ему принадлежит полмира, а на остальном висел замок.

Хэро вводил Хартвелла в дела организации так, как обучал бы его, если бы решил сделаться судостроителем в Бревере или в Бате, или строить Седьмые эстакады в Вермонте, или пытаться внедрить экспресс-пони на Западе. Хэро был хитрый и подлый, и в каком-нибудь романе у него совсем не было бы никаких положительных качеств. Но иногда, когда человек проводит жизнь, не доверяя другим и не вызывая доверия у них, одинокий (или потерянный), то есть сам по себе, он может найти друга или возлюбленного и жить для этого человека так же, как собака живет для своего хозяина. Вот что, по-видимому, было между Хэро и Хартвеллом.

Так или иначе, четверо провели ту ночь в гостинице «Брентвуд Армз», которую лесорубы тогда называли «Плавучая собака» (почему – покрыто мраком и уже ушло навсегда, как и сама гостиница). Четверо вошли, ни один не вышел. Одного из них, Энди Делессепса, больше никогда не видели. Хотя история говорит, что он будто бы провел остаток своей жизни в приятном покое в Портсмуте, но я как-то сомневаюсь в этом. Двое других главарей, Амсел Бикфорд и Дэйви Хартвелл, были найдены плавающими головой вниз в Кендускеаге. У Бикфорда не было головы – кто-то снес ее ударом топора лесоруба. У Хартвелла не было обеих ног, и те, кто нашел его, клялись, что никогда не видели на человеческом лице такого выражения ужаса и боли. Кто-то растянул его рот, надув щеки, и когда те, кто обнаружил его, перевернули тело и разжали губы, в грязь выпало семь пальцев его ног. Одни думали, что он, может быть, потерял три других за годы работы в лесах; другие придерживались мнения, что он, может быть, проглотил их перед смертью.

К рубашке каждого была приколота бумажка со словом «Союз».

Клода Хэро так никогда и не предали суду за то, что случилось в «Серебряном Долларе» в ночь на 9 сентября 1905 года, поэтому нет возможности узнать точно, как он избежал судьбы других той майской ночью. Мы можем сделать предположение: долгое время он был сам по себе, выучился быстро прыгать, возможно, воспитал в себе собачью сноровку чуять реальную опасность и выбираться из нее. Но почему он не взял с собой Хартвелла? А может, он был взят в лес остальными «агитаторами»? Может быть, они припасли его напоследок, и он смог убежать, даже когда крики Хартвелла (заглушенные, так как ему в рот засунули пальцы ног) эхом раздавались во тьме и пугали птиц, разгоняя их с их насестов? Нет возможности узнать наверняка, но это последнее предположение мне кажется наиболее вероятным.

Клод Хэро стал человеком-призраком. Он приходил в лагерь в Долине Святого Иоанна, становился в очередь с другими лесорубами за едой, получал миску похлебки, съедал ее и уходил до того, как кто-то соображал, что он один из той компашки. Через несколько недель после этого он показался в пивнушке «Винтерпорт», говоря о профсоюзе и клянясь, что отомстит тем, кто убил его друзей; Хамильтон Трэкер, Уильям Мюллер и Ричард Бови – вот имена, которые он упоминал чаще всего. Все они жили в Дерри, и их остроконечные, с мансардами дома стоят на Западном Бродвее по сей день. Через годы они и их потомки подожгут «Блэк-Спот».

То, что были люди, которым не понравилось, что Клод Хэро выпутался, не может быть подвергнуто сомнению, особенно после того, как начались пожары в июне того года. Но хотя Хэро часто видели, он был быстр и чувствовал опасность, как зверь. Насколько я сумел выяснить, никакого официального обвинения против него не было выдвинуто и полиция так и не наложила на него руку. Может, боялись того, что Хэро мог сказать, если бы предстал перед судом за поджог.

Какие бы ни были причины, леса вокруг Дерри и Хэвена горели все то жаркое лето. Исчезали дети, было больше драк и убийств, чем обычно, и облако страха, так же как и облако дыма, распространялось над городом.

Наконец первого сентября пришли дожди, и лило целую неделю. Центр Дерри затопило, что было необычно, но большие дома на Западном Бродвее были выше, и в некоторых из этих больших домов, должно быть, вздохнули облегченно. Пусть сумасшедший «канук» всю зиму прячется в лесах, если это то, чего он хочет, – вот что они могли бы сказать. На это лето его работа сделана, и мы поймаем его до того, как высохнут леса в июне на следующий год.

Потом пришло 9 сентября. Я не могу объяснить, что случилось;

Сарагуд не может это объяснить; насколько я знаю, никто не может. Я могу только пересказать события, которые произошли.

Сонный «Серебряный Доллар» был забит лесорубами, пьющими пиво. Снаружи спускались туманные сумерки. Кендускеаг поднялся высоко и отливал серебром, заполняя свое русло от берега к берегу, и, согласно Эгберту Сарагуду, «дул дьявольский ветер – он залезал через дырки в штанах и слепил глаза». Улицы превратились в болота. В задней комнате за одним из столов шла карточная игра. Это были люди Уильяма Мюллера. Мюллер был совладельцем железнодорожной ветки «Д.С, и У.М.», а также могущественным лесохозяином, которому принадлежали миллионы акров леса; а люди, которые играли в покер в «Долларе» этой ночью, были частично дровосеки, частично железнодорожные спекулянты-биржевики, но все были в напряге. Двое из них, Тинкер Маккатчесн и Флойд Калдервуд, посидели в тюрьме. С ними был Латроп Раунс (его прозвище, такое же неясное, как и «Плывущая собака», было Эль-Катук), Дэвид Стагли Греньер и Эдди Кинг – бородатый человек, чьи очки были такие же толстые, как и его пузо. Кажется очень вероятным, что они были из тех, кто в течение последних двух с половиной месяцев следил за Клодом Хэро. Кажется вероятным также, что они участвовали в той маленькой резне, которая покончила с Хартвеллом и Бикфордом.

Бар, как рассказал Сарагуд, был переполнен, десятки мужчин перли туда, пили пиво и закусывали, поливая покрытый опилками грязный пол.

Дверь открылась, и вошел Клод Хэро. В руках у него был обоюдоострый топор дровосека. Он шагнул к стойке и локтями раздвинул себе место. Эгберт Сарагуд стоял слева от него; он заметил, что от Хэро пахло, как от лесного хорька. Бармен принес Хэро большой бокал пива, два яйца вкрутую в миске и солонку соли. Хэро сунул ему двухдолларовую ассигнацию и положил сдачу – доллар восемьдесят пять центов в карман куртки. Он посолил яйца и съел их. Он посолил пиво, выпил его и отрыгнул.

– Снаружи места больше, чем внутри, – сказал Сарагуд, как будто половина жителей в северном Мэне не была все это лето в шорохе от Хэро.

– Ты знаешь, что это правда, – ответил Хэро со своим всегдашним акцентом.

Он заказал себе еще одно пиво, выпил и снова отрыгнул. Разговор в баре продолжался. Некоторые окликали Клода, и Клод кивал и махал им рукой, но не улыбался. Сарагуд сказал, что он выглядел как человек, который наполовину спит. За столом сзади продолжалась игра в покер. Эль-Катук сдавал. Никто не побеспокоился о том, чтобы сказать игрокам, что Клод Хэро в баре.., хотя, так как их стол был всего лишь в двадцати футах и так как имя Клода произносилось людьми, знавшими его, не один раз, трудно понять, как они могли продолжать играть, не осознавая смертельной опасности. Но вот что произошло.

После того, как Хэро закончил вторую кружку пива, он попросил извинения у Сарагуда, поднял свой топор и повернулся к столу, где люди Мюллера играли в покер. Затем он начал резню.

Флойд Калдервуд только что налил себе стакан Ржаного виски и ставил назад бутылку, когда подошел Хэро и отрубил руку Калдервуда по запястье. Калдервуд посмотрел на руку и закричал: она все еще держала бутылку, но вдруг оказалась ни к чему не прикреплена, кроме мокрых хрящей и вен. На какой-то момент отрубленная рука даже плотнее сжала бутылку, а потом упала и легла на стол, как мертвый паук. Из запястья хлынула кровь.

В баре кто-то требовал еще пива, и кто-то спросил бармена, которого звали Джонси, красит ли он все еще свои волосы. «Никогда не красил их», – ответил Джонси сварливо: он был тщеславен в отношении своих волос.

– Я встретил проститутку в Макортни, которая сказала, что то, что растет вокруг твоего хера, белое, как снег, – сказал парень.

– Она трепло, – ответил Джонси.

– Спусти портки и дай нам поглядеть, – сказал лесоруб по имени Фолкленд, с которым Эгберт Сарагуд состязался в выпивке до прихода Хэро. Это вызвало общий смех.

Позади них пронзительно кричал Флойд Калдервуд. Несколько человек, прислонившись к стойке, случайно повернулись и увидели, как Клод Хэро погрузил свой топор в голову Тинкера Маккатчесна. Тинкер был крупным мужиком с черной седеющей бородой. Он привстал, по лицу его потекла кровь, затем он опять сел. Хэро вытащил топор из его головы. Тинкер начал снова подниматься, и Хэро ударил топором сбоку, погружая его в затылок. Он издал звук, как сказал Сарагуд, как будто тюк белья упал на пол. Тинкер плюхнулся на стол, карты веером посыпались у него из рук.

Остальные игроки заорали. Калдервуд, все еще пронзительно вопя, пытался поднять правую руку левой, его кровь вытекала из обрубка запястья непрерывным потоком. У Стагли Греньера было то, что Сарагуд назвал «пугачом» (означающим пистолет в кобуре под мышкой), и он тянулся за ним абсолютно безуспешно. Эдди Кинг пытался встать и упал прямо со стула на спину. Перед тем, как он смог встать, Хэро встал над ним, расставив ноги, и занес топор над его головой. Кинг закричал и сжал руки в умоляющем жесте.

– Пожалуйста, Клод, я только что женился в прошлом месяце! -вскричал Кинг.

Топор опустился, его основание почти исчезло в огромном животе Кинга. Кровь брызнула на брусчатый потолок «Доллара». Эдди начал пятиться назад по полу. Клод вытащил топор из него так же, как хороший дровосек вытаскивает топор из древесины мягких пород, качая его взад-вперед, чтобы освободиться от цепкого захвата сочной древесной мякоти. Когда топор высвободился, он обрушил его на голову Кинга, затем еще раз, и крик Эдди Кинга прекратился. Однако Клод Хэро не успокоился: он начал кромсать Кинга, как щепки.

В баре разговор переключился на то, какая будет зима. Верной Стэнчфилд, фермер из Пальмиры, заявил, что она будет мягкой – дождь осенью истощает снег зимой. Альфи Ноглер, у которого была ферма на Ноглер-Роуд в Дерри (ее сейчас нет; там, где Альфи Ноглер когда-то выращивал горох, и бобы, и свеклу, теперь на восемь миль тянется шестиколейная железнодорожная ветка), позволил себе не согласиться. Он видел аж восемь колец на некоторых волосатых гусеницах – неслыханное количество. Еще один обещал гололед; еще кто-то грязь. Надлежащим образом вспомнили ураган 1901-го. Джон-си пустил по бару кружки пива и миски крутых яиц.

А за ними продолжались крики и рекой лилась кровь.

В этом месте моего опроса Эгберта Сарагуда я выключил магнитофон и спросил его: «Как это случилось? Вы говорите, что вы не знали, что это продолжается, или вы знали, но дали этому продолжаться, или еще что?»

Подбородок Сарагуда упал на верхнюю пуговицу его запачканной едой майки. Брови его сдвинулись. Тишина в комнате Сарагуда, маленькой, тесной, пахнущей медикаментами, длилась так долго, что я собрался повторить свой вопрос, когда он ответил: "Мы знали. Но это, по-видимому, не имело никакого значения. Это было своего рода политикой. Да, вроде этого. Как городские дела. Пусть люди, которые разбираются в политике, заботятся о ней, а люди, которые разбираются в городских делах, занимаются ими. Такие вещи лучше всего делаются, когда работяги не вмешиваются".

– Вы действительно говорили о погоде и просто боялись выйти и сказать, так? – спросил я внезапно. Вопрос просто вырвался у меня, и я, конечно, не ожидал, что Сарагуд, который был старым, и медлительным, и неграмотным, ответит на него.., но он ответил совсем без удивления.

– Да, – сказал он, – возможно.

Пока мужчины в баре продолжали говорить о погоде, Клод Хэро продолжал резню. Стагли Греньеру наконец удалось высвободить свой пугач. Топор опускался раз за разом на Эдди Кинга, который уже был разрублен на куски. Пуля, которую выпустил Греньер, попала в основание топора и рикошетом отлетела с искрой и протяжным визгом.

Эль-Катук поднялся на ноги и начал отходить задом. Он все еще держал колоду карт, которую раздавал; карты полетели на пол. Клод пошел за ним. Эль-Катук выставил руки. Стагли Греньер сделал еще один выстрел, который прошел в десяти футах от Хэро.

– Остановись, Клод, – попросил Эль-Катук. Сарагуд сказал, что ему показалось, будто Катук пытался улыбнуться. – Я не был с ними. Я вовсе в этом не замешан.

Хэро только оскалился.

– Я был в Милленоккете, – убеждал Эль-Катук, его голос поднялся до крика. – Я был в Милленоккете, клянусь именем своей матери! Спроси любого, если не веришь мнеееее...

Клод поднял окровавленные топор, и Эль-Катук швырнул остатками карт в его лицо. Топор со свистом опустился. Эль-Катук увернулся. Лезвие топора застряло в обшивке, которая покрывала заднюю стену «Серебряного Доллара». Эль-Катук попытался бежать. Клод вытащил топор из стены и всадил его ему между лодыжками. Эль-Катук рухнул. Стагли Греньер снова выстрелил в Хэро, на этот раз немного удачнее. Он целился в голову сумасшедшего лесоруба – пуля ударила в мясистую часть бедра Хэро.

Тем временем Эль-Катук отчаянно полз к двери, волосы упали на его лицо. Хэро снова опустил топор со злобным рычанием, и через мгновение отрубленная голова Катука катилась по полу, устланному опилками, с причудливо высунутым языком. Она подкатилась к обутой ноге лесоруба по имени Уорни, который провел большую часть дня в «Долларе» и который к тому времени так нагрузился, что не понимал, на земле он или на море. Он отфутболил голову, не глядя, что это такое, и крикнул Джонси принести ему еще пива.

Эль-Катук прополз еще три фута, кровь била из его шеи сильной струей, прежде чем он окончательно отбросил копыта. Это подстегнуло Стагли. Хэро повернулся к нему, но Стагли выскочил в уборную и запер дверь.

Хэро бросился туда, вопя и беснуясь, слюни текли у него изо рта. Когда он вошел, Стагли не было, хотя холодное, протекающее помещение не имело окон. Минуту Хэро стоял там, опустив голову, мощные руки его были забрызганы кровью и слизью, и затем с ревом смахнул крышки с трех очков. И в этот момент он увидел, как ботинки Стагли исчезают под зазубренной доской, идущей по краю стены туалета. Стагли Греньер с пронзительным криком бежал под дождем по Эксчейндж-стрит, весь в дерьме, крича, что его убивают. Он пережил резню в «Серебряном Долларе» – он был единственным, кто пережил, но через три месяца, наслушавшись шуток о методе своего избавления, он навсегда покинул Дерри.

Хэро вышел из туалета и стоял перед ним, как бык после приятного волнения, голова была опущена вниз, топор он держал перед собой. Он тяжело дышал и сопел и был покрыт запекшейся кровью с головы до ног.

– Закрой дверь, Клод, вонища идет до небес, – сказал Сарагуд. Клод уронил топор на пол и сделал, что его просили. Он пошел к карточному столу, где сидели его жертвы, отфутболив по дороге отрубленную ногу Эдди Кинга. Затем он просто сел и положил голову на руки. Возлияния и разговор в баре продолжались. Через пять минут начали прибывать еще люди, среди них три или четыре заместителя шерифа (за главного был отец Лала Маршена, и когда он увидел все это, у него случился сердечный приступ, и его отправили к доктору Шратту). Клода Хэро повязали. Когда его забирали, он не оказал никакого сопротивления.

Той ночью все бары на Бейкер и Эксчендж-стрит бурлили и кипели от новостей о резне. Праведная ярость начала брать верх, и, когда бары закрылись, более семидесяти человек отправились в город к тюрьме и окружному суду. В руках у них были факелы и фонари. Некоторые несли пистолеты, некоторые – топоры, некоторые – ножовки.

Окружной шериф должен был вернуться из Бангора полуденным автобусом на следующий день, поэтому его там не было, а Гус Маршен лежал в лазарете доктора Шратта с сердечным приступом. Два заместителя, которые сидели в конторе, играя в криббидж, услышали, как идет толпа, и быстро вышли оттуда. Пьяные вломились и вытащили Клода Хэро из тюремной камеры. Он не очень-то протестовал, и казался безучастным.

Они протащили его на своих плечах, как футбольного героя, вынесли на Канал-стрит и там линчевали на старом вязе, нависавшем над Каналом. «Он совсем не сопротивлялся», – сказал Эгберт Сара-гуд. Это было, насколько подсказывают городские хроники, единственное линчевание, которое когда-либо имело место в этой части штата Мэн. И почти нет необходимости говорить, что в «Новостях Дерри» не было никаких сообщений. Многие из тех, кто продолжал беспечно пить, пока Хэро делал свое дело в «Серебряном Долларе», участвовали в линчевании – вздернули его. К полуночи их настроение изменилось.

Я задал Сарагуду последний вопрос: видел ли он кого-нибудь, кого он не знал, в течение этого страшного дня? Кого-нибудь, чей вид удивил его, как странный, не к месту, смешной, даже клоунский? Кого-нибудь, кто бы пил в баре в этот день, кого-то, кто, может быть, обратился в одного из подстрекателей в эту ночь, пока пьянка продолжалась и разговор перешел к линчеванию?

– Может быть, это было, – ответил Сарагуд. Он устал к тому времени и клевал носом, готовый к послеобеденному сну. – Это было очень давно, мистер. Давным-давно.

– Но вы кое-что помните, – сказал я.

– Я, помню, думал, что по дороге в Бангор должна быть ярмарка, – сказал Сарагуд. – Я в ту ночь гудел в «Кровяной Бадье». «Бадья» была в шести дверях от «Серебряного Доллара». Там был парень.., смешной такой парень.., делал сальто и перевороты.., жонглировал стаканами.., трюки.., клал монеты на свой лоб, и они оставались прямо там.., смешно, знаете ли...

Его костлявый подбородок снова опустился ему на грудь. Он собирался заснуть прямо передо мной. В углах рта начала скапливаться слюна; у рта было столько складочек и морщинок, как на кошельке у леди.

– Видел его несколько раз с тех пор, – сказал Сарагуд. – Думаю, что он, может быть, так хорошо провел время той ночью.., что решил уходить.

– Да. Он долго был поблизости, – сказал я.

Его ответом был слабый храп. Сарагуд заснул в своем кресле у окна с лекарствами, разложенными для него на подоконнике, как солдаты, явившиеся на смотр. Я выключил свой магнитофон и просто сидел какое-то время, глядя на него, этого странного путешественника по времени с 1890 года, который помнил время, когда не было машин, электрических ламп, самолетов, штата Аризона. И Пеннивайз был там, указывая им дорогу к еще одному жуткому жертвоприношению, еще одному в длинной истории жутких жертвоприношений Дерри. То, которое было в сентябре 1905-го, послужило началом периода страха, включившего взрыв Кичнеровского чугунолитейного завода в следующем году на Пасху.

Это вызывает некоторые интересные (и, насколько я знаю, жизненно важные) вопросы. Что Оно в действительности ест, например? Я знаю, что некоторые дети были частично съедены – это показывают отметины-укусы, но, возможно, именно мы заставляем Его делать это. Конечно, с детства мы слышали, что первое, что делает монстр, когда уносит тебя в глухой лес, – так это съедает тебя. Это, вероятно, худшее, что мы можем вообразить. Но в действительности монстры живут верой, не так ли? Я пришел к твердому выводу: пища может давать жизнь, но источник силы – вера, а не пища. И кто более всего способен к всеобщему проявлению веры, как не ребенок?

Но возникает проблема: дети растут. В церкви сила увековечивается и обновляется периодическими ритуальными действиями. В Дерри тоже власть, по-видимому, увековечивается и обновляется периодическими ритуальными действиями. Может быть, Оно защищается тем, что, когда дети вырастают и становятся взрослыми, они уже либо неспособны к вере, либо искалечены духовным или воображенческим артритом.

Да. Я думаю, секрет здесь. И если я позвоню друзьям, что они вспомнят? Чему они поверят? Достаточно ли этого, чтобы покончить с этим страхом раз и навсегда, или только достаточно, чтобы быть убитым? Их зовут -я знаю это очень хорошо. Каждому убийству в этом новом цикле был вызов. Мы почти убили Его дважды, и в конце концов мы загнали его в лабиринт туннелей и в отвратительные вонючие норы под городом. Но мне кажется, я знаю еще один секрет: хотя Оно бессмертно (или почти бессмертной, мы – нет. Оно должно только ждать до тех пор, пока акт веры который сделал нас потенциальными убийцами монстра и источниками силы, не станет невозможным. Двадцать семь лет. Возможно, этот период сна для Него такой же короткий и освежающий, как дневной сон для нас. И когда Оно пробуждается, Оно то же самое, но треть нашей жизни прошла мимо. Наши перспективы сузились, наша вера в колдовство, которая и делает колдовство возможным, износилась, как пара новых ботинок после многодневного хождения.

Зачем звать нас снова? Почему не дать нам просто умереть? Потому что мы почти убили Его, потому что мы напугали Его, я думаю. Потому что Оно жаждет отмщения.

И теперь, теперь, когда мы не верим больше в Санта-Клауса, в Золотой Зуб, в Гензель и Гретель или тролля под мостом, Оно для нас готово. Возвращайтесь, -говорит Оно. – Возвращайтесь, закончим наше дело в Дерри. Приносите всякие свои шарики и свои «берегись»! То-то поиграем! Возвращайтесь, и мы посмотрим, помните ли вы простейшую вещь из всех: как нужно быть ребенком, облеченным верой, и поэтому бояться темноты.

В этом одном, по меньшей мере, я выигрываю на тысячу процентов я боюсь. Так жутко боюсь!

ЧАСТЬ V. РИТУАЛ ЧУДИ

Этого не надо делать. Все сети сгнили. Вырви кишки из машины, не строй больше мостов. Через какой воздух ты будешь летать, чтобы соединить континенты? Пусть слова падают как угодно – они не спасут любовь. Это будет редкое испытание. Они очень хотят спастись. Наводнение сделало свою работу.

Уильям Карлос Уильямс

«Патерсон»

Смотри и запоминай. Смотри на эту землю,

Далеко-далеко через заводы и траву.

Конечно, да, конечно, они позволят тебе пройти.

Говори тогда и спроси лес и суглинок:

Что ты слышишь? Что шепчет земля?

Землю отняли у тебя: это не твой дом.

Карл Шапиро

«Лекция о путешествии для изгнанников»

Глава 19. ВО ВРЕМЯ НОЧНОГО БДЕНИЯ

Общественная библиотека в Дерри, 23.45

Когда Бен Хэнском закончил свой рассказ о серебряных шариках, Майк решил, что всем пора спать.

– На сегодня уже достаточно, – сказал он. Самому Майку явно было более чем достаточно: его лицо казалось усталым и вытянувшимся, и Беверли подумала, что он выглядит просто больным.

– Но мы не закончили, – возразил Эдди. – Как насчет всего остального? Я все еще не помню...

– Майк ппправ, – сказал Билл. – Либо мы вспомним, либо нннет. Я думаю, мы ввспомним. Мы вввспомним все, что нужно.

– Может, все это нам полезно? – предположил Ричи. Майк кивнул.

– Увидимся завтра. – Он посмотрел на часы. – То есть позже сегодня.

– Здесь? – спросила Беверли. Майк медленно покачал головой.

– Я предлагаю встретиться на Канзас-стрит. Где Билл прятал свой велосипед.

– Мы пойдем в Баррснс, – сказал Эдди и вдруг вздрогнул. Майк снова кивнул.

Минуту сохранялась тишина, когда они смотрели друг на друга. Затем Билл поднялся на ноги, за ним встали все остальные.

– Я хочу, чтобы вы были осторожны остаток ночи, – сказал Майк. – Оно было здесь, Оно может вновь появиться там, где вы будете. Но после этой встречи я чувствую себя лучше. – Он посмотрел на Билла. – Я бы сказал, что это еще можно сделать, правда, Билл?