Оно Кинг Стивен

Она не потрудилась ответить. Позади нее, и не очень далеко, она услышала удары и хлест веток; слышалась громкая ругань. Чувствовалось, что Генри оживал и обретал энергию. Поэтому она просто влетела в квадратное отверстие люка. В ее волосах запутались зеленые листья и прутики, а также всякая дрянь, которую она собрала, когда пролезала под мусоровозом.

Бен увидел, что она заходит на посадку, как 101-й воздушно-десантный, и исчез так же быстро, как показался. Беверли прыгнула, и он неуклюже схватил ее.

– Закрой все, – сказала она, тяжело дыша. – Поспеши, Бен, ради Бога! Они идут!

– Кто?

– Генри и его приятели! Генри сошел с ума, у него нож... Бену этого было достаточно. Он выронил свои конфеты и книжку. Бормоча, он задвинул люк. Верх был покрыт дерном, – тайная Тропа соответствовала названию. Несколько кусков дерна валялись на виду, но это было все. Беверли встала на цыпочки и закрыла окно. Они сидели в темноте.

Она нащупала Бена и в панике прижалась к нему. Они оба стояли на коленях. С внезапным ужасом Беверли поняла, что транзистор Ричи все еще играет где-то в темноте: Литл Ричард пел «Девочка ничего не может поделать».

– Бен.., радио.., они услышат...

– О, Боже!

Он оттолкнул ее своим мясистым бедром и чуть не уронил в темноте. Она слышала, как радио упало на пол. «Девочка ничего не может сделать, если парни и мужчины останавливаются и смотрят», – информировал их теперь Ричард со своим обычным хриплым энтузиазмом. «Ничего не может поделать!» – вторил ансамбль. «Девочка ничего не может поделать», – так же тяжело выдыхал теперь Бен. Они звучали как два паровых двигателя. Затем вдруг раздался треск.., и тишина.

– О, черт, – сказал Бен. – Я раздавил его. Ричи разозлится. Он потянулся к Беверли в темноте. Она почувствовала, как его рука дотронулась до ее груди, затем отдернулась, как будто обожглась. Она потянулась за ним, ухватилась за его рубашку и притянула его ближе.

– Беверли, что...

– Тсссс!

Он замолчал. Они сидели рядом, обняв руками друг друга, и смотрели вверх. Темнота была еще не полной; на одной стороне люка пробивалась узкая полоска света, а три другие разлиновали окно-щель. Одна из них была достаточно широкой, чтобы дать косому лучу упасть в штаб. Она могла только молиться, чтобы они не увидели его.

Она слышала, как они приближались. Сначала она не могла разобрать слов.., а затем смогла. Она сильнее прижалась к Бену.

– Если она побежала в бамбук, мы легко возьмем ее след, – говорил Виктор.

– Они играют где-то здесь, – ответил Генри. Голос у него был напряженным, слова выходили с большим усилием. – Так сказал сопляк Талиендо. И в тот день, когда у нас была эта несчастная драка, они выходили отсюда.

– Да, они играют в войну, – сказал Белч.

Вдруг прямо над ними раздались тяжелые звуки шагов; крышка, покрытая дерном, ходила вверх-вниз. Грязь падала на запрокинутое лицо Беверли. Один, двое, может, даже все они втроем стояли на двери штаба. У нее свело живот; она должна была прикусить язык, чтобы не закричать. Бен зажал своей большой рукой ее рот и посмотрел наверх, прикидывая, отгадают ли они.., или уже знают и просто разыгрывают.

– У них есть место, – говорил Генри. – Вот что мне сказал сопляк. Дом на дереве или что-то в этом роде. Они его называют своим штабом.

– Я устрою им штаб, если они хотят, – сказал Виктор. Белч разразился хохотом.

Трам, трам, трам, -наверху. Крышка на этот раз немного отошла. Наверняка они заметили ее: обычная земля так не подается.

– Давай посмотрим вот там, у реки, – сказал Генри. – Держу пари, она там.

– О'кей, – сказал Виктор.

Трам, трам. -Они уходили. Бев выдохнула с облегчением через сжатые зубы.., и затем Генри сказал:

– Ты оставайся здесь и карауль тропу, Белч.

– О'кей, – ответил Белч и начал ходить взад и вперед, иногда сходя с крышки люка, иногда возвращаясь на нее. Еще больше грязи и пыли летело вниз. Бен и Беверли смотрели друг на друга. У обоих были напряженные, грязные лицами. Бев поняла, что в клубе пахнет не только дымом – несло еще мусором и потом. Это от меня, – сотчаянием думала она. Невзирая на запах, она плотнее прижалась к Бену. Вся его масса показалась очень желанной, очень комфортной, и она была рада, что его так много. Может быть, он ничем и не был, кроме испуганного толстяка, когда школа выпустила его на летние каникулы, но сейчас он был больше, чем это; как все они, он изменился. Если Белч обнаружит их, Бен просто устроит ему сюрприз.

– Я устрою им штаб, если они хотят штаб, – сказал Белч и захихикал. Хихиканье Белча Хаггинса было тихим, утробным звуком. – Устрою им штаб, если они хотят. Хорошо. Очень даже хорошо.

Она поняла, что верхняя часть тела Бена сотрясается в коротких, резких движениях: он втягивал воздух в легкие и выпускал его маленькими порциями. В один тревожный момент она подумала, что он начал плакать, но затем она внимательно посмотрела ему в лицо и поняла, что он борется со смехом. Его глаза, из которых лились слезы, встретились с ее глазами, сделали безумное вращение и отошли в сторону. В слабом свете, который проникал через трещины вокруг закрытого люка и окна, она могла видеть, что его лицо побагровело от напряжения.

– Покажу им штаб, если они хотят, – сказал Белч, и тяжело уселся прямо на середину крышки люка. На этот раз крышка задрожала более тревожно, и Бев услышала тихий, но зловещий треск одной из опор. Крышка должна была поддерживать куски камуфляжного дерна, положенного на ее верх.., а не еще сто шестьдесят фунтов веса Белча Хаггинса.

Если он не встанет, то свалится прямо нам на колени, -подумала Бев, и начала проникаться истерикой Бена. Она пыталась отогнать ее от себя. Краешком глаза она вдруг увидела, как она выталкивает окошко из петель, чтобы рукой дотянуться и толкнуть Белча Хаггинса в спину, пока он сидел там в подернутом дымкой полуденном свете, бормоча что-то и хихикая. Она зарылась лицом в грудь Бена, чтобы отогнать это желание.

– Шшшш, – прошипел Бен. – Ради Христа, Бев... Тррррах. На этот раз громче.

– Выдержит? – снова спросила она.

– Может быть, если он не будет пердеть, – сказал Бен, и через минуту Белч вывел руладу – громкий и насыщенный звук трубы, который, казалось, длился по меньшей мере три секунды. Ребята прижались друг к другу еще плотнее, сдерживая неистовый смех друг друга. У Беверли так сильно разболелась голова, что она подумала, что ее хватит удар.

Затем, очень отдаленно, они услышали, как Генри зовет Белча.

– Что? -завопил Белч, вставая тяжело и с шумом, от чего еще больше грязи упало на Бена и Беверли. – Что, Генри?

Генри что-то крикнул в ответ, Беверли могла разобрать только слова «берег» и «кусты».

– О'кей! – завопил Белч, и его ноги в последний раз наступили на крышку люка. Раздался финальный трескучий звук, он был намного громче, и кусочки дерева полетели на колени Бев. Она в удивлении собрала их.

– Еще пять минут, – сказал Бен тихим шепотом. – Это все, что потребовалось бы.

– Ты слышал его, когда он пукал? – спросила Беверли, начиная снова хихикать.

– Прямо как третья мировая война, – сказал Бен, тоже начиная смеяться.

Это сняло напряжение, и они дико рассмеялись, стараясь делать это шепотом.

В конце концов, не думая, что она вообще это когда-нибудь скажет (и конечно, не сказала бы, если бы не эта ситуация), Беверли произнесла:

– Спасибо тебе за стихотворение, Бен.

Бен перестал смеяться сразу же и посмотрел на нее серьезно, настороженно. Из заднего кармана он вытащил носовой платок и медленно вытер им лицо.

– Стихотворение?

– Хайку. Хайку на почтовой открытке. Ты послал ее, не помнишь?

– Нет, – сказал Бен. – Я не посылал никакого Хайку. Потому что, если бы такой парень, как я – такой толстяк, как я, – сделал бы нечто подобное, девочка бы наверняка смеялась над ним.

– Я не смеялась. Я подумала, что это прекрасно.

– Я не мог никогда писать ничего прекрасного. Может быть, Билл. Но не я.

– Билл может, – согласилась она. – Но Билл никогда не напишет ничего такого приятного, как это. Можно мне взять твой носовой платок?

Он дал ей носовой платок, и она тщательно вытерла свое лицо.

– Как ты узнала, что это я? – спросил он в конце концов.

– Не знаю, просто узнала, и все.

Горло Бена судорожно вздрагивало. Он посмотрел вниз, на свои руки.

– Я этим ничего не имел в виду. Она посмотрела на него серьезно.

– Ты лучше не думай об этом, – сказала она. – Если ты это сделаешь, это действительно испортит весь день, а я скажу тебе, что он и так катится по наклонной.

Он продолжал смотреть на свои руки и, наконец, сказал голосом, который она с трудом могла расслышать.

– Ну, я имею в виду, что я люблю тебя, Беверли, но я не хочу, чтобы это что-нибудь испортило.

– Не испортит, – сказала она и крепко обняла его. – Мне сейчас очень нужна любовь.

– Но ведь тебе больше нравится Билл.

– Может быть, да, – сказала она, – но это не имеет значения. Если бы мы были взрослыми, может быть, это имело бы значение, немного. Но я вас всех люблю по-своему. Вы мои единственные друзья. И тебя, Бен.

– Спасибо, – сказал он. Он помолчал, борясь с собой, и наконец выговорил. Он даже смог посмотреть на нее, когда он сказал это.

– Я написал это стихотворение.

Они посидели немного, не говоря ни слова. Бев чувствовала себя в безопасности. Защищенной. Образ лица ее отца и нож Генри казались менее живыми и пугающими, когда они вот так близко сидели рядом. Это чувство защищенности трудно было определить, и она и не пыталась, хотя много позже она узнала источник его силы: она была в руках мужчины, который бы умер за нее без колебания. Это было то, что она просто знала: это было в запахе, который шел из пор Бена.

– Остальные шли сюда, – вдруг сказал Бен. – Что, если их поймали?

Она выпрямилась, соображая, что она почти дремала, клевала носом. Она вспомнила, что Билл пригласил Майка Хэнлона домой позавтракать с ним. Ричи собирался идти домой со Стэном и поесть сэндвичей. И Эдди обещал принести снова свою доску «Парчези». Они скоро придут, совершенно не подозревая, что Генри и его дружки в Барренсе.

– Мы должны предупредить их, – сказала Беверли. – Генри гоняется не только за мной.

– Если мы уйдем, и они вернутся...

– Да, но мы, по крайней мере, знаем, что они здесь. А Билл и ребята не знают. Эдди не сможет даже убежать, они сломали ему руку.

– Бог ты мой! – сказал Бен. – Думаю, нам надо рискнуть.

– Да, – она сглотнула и посмотрела на свои часики, в тусклом свете трудно было прочитать время, но она думала, что было немного больше часа. – Бен...

– Что?

– Генри по-настоящему сошел с ума. Он как тот парень в «Школьных джунглях». Он собирался убить меня, а те двое ему помогали.

– О, нет, – сказал Бен. – Генри сумасшедший, но не настолько.Он просто...

– Просто что? – сказала Беверли. Она вспомнила Генри и Патрика на автомобильном кладбище, когда ярко светило солнце. Пустые глаза Генри.

Бен не ответил. Он думал. Вещи менялись, не правда ли? Когда ты участвуешь в этих переменах, тебе их труднее видеть. Ты должен сделать шаг в сторону, чтобы увидеть их.., должен постараться, во всяком случае. Когда ты ходил в школу, ты боялся Генри, но только потому что Генри был больше и потому что он был хулиганом – таким парнем, который обычно хватал первоклассника, по-индейски выворачивал ему руку и отпихивал его, плачущего. И так во всем. Затем он сделал гравировку на животе Бена. Потом была драка камнями, и Генри бросал в головы людям М-80. Одной из таких штуковин можно было бы и убить кого-нибудь. Спокойно можно было убить. Он стал смотреть по-другому – как одержимый, что ли. Казалось, вам всегда нужно было быть с ним начеку, также как вы всегда должны быть начеку с тиграми или ядовитыми змеями, если вы находитесь в джунглях. Но вы к этому привыкаете, настолько привыкаете, что вам это даже не кажется необычным. Но Генри былсумасшедшим, не правда ли? Да. Бен узнал это в тот день, когда школа кончилась, и упрямо отказался верить в это или помнить это. Это было то, что не хотелось помнить и во что не хотелось верить. И вдруг у него в голове возникла мысль – холодная, как октябрьская грязь, мысль настолько сильная, что казалась почти непреложной. Оно использовало Генри. Может быть, других тоже, но Оно использовало их через Генри. И если это правда, тогда она, возможно, права. Это не просто индейские выкручивания или подзатыльники во время уроков к концу учебного дня, пока миссис Дуглас читает книгу у себя за столом, не просто удар на площадке, так что ты падаешь и раздираешь себе коленку. Если Оно его использует, тогда Генри возьмется за нож.

– Одна пожилая женщина видела, как они хотели убить меня, – сказала Беверли. – Генри напал на нее. Он разбил ей заднюю фару.

Это встревожило Бена больше, чем все остальное. Он инстинктивно понимал, как большинство ребят, что они живут ниже поля зрения взрослых и ниже их поля мышления. Когда взрослый идет, пританцовывая и напевая по улице, думая свои взрослые думы о работе, о друзьях, о покупке автомобиля и вообще, о чем бы он ни думал, он никогда не замечает детей, играющих в «классики», или в войну, или в салки, или в прятки. Хулиганы наподобие Генри могли вволю охотиться за другими ребятами, пока они оставались под этой линией видения. Самое большее – это то, что проходящий взрослый мог сказать что-нибудь наподобие «прекратите это» и затем опять продолжить свое пританцовывание-напевание, не беспокоясь о том, прекратил хулиган или нет. Поэтому хулиган ждал, когда взрослый повернет за угол.., и затем возвращался к своему делу, как обычно. Похоже было, что взрослые думали, что настоящая жизнь начинается только тогда, когда человек имеет рост в пять футов.

Если Генри напал на какую-то старую леди, он вышел за это поле зрения. И это более всего прочего заставило Бена предположить, что он действительно стал сумасшедшим.

Беверли увидела в лице Бена веру и почувствовала облегчение. Ей не надо было рассказывать о том, как мистер Росс просто свернул газету и прошел в дом. Она не хотела рассказывать об этом. Это было слишком жутко.

– Пошли на Канзас-стрит, – сказал Бен и резко открыл люк. – Будь готова бежать.

Он встал в открытое отверстие и осмотрелся. Кругом было тихо. Он слышал журчание Кендускеага поблизости, пение птиц, тяжелое дыхание дизельного двигателя, фыркающего в железнодорожном депо. Он больше ничего не слышал, и это беспокоило его. Он чувствовал бы себя намного лучше, если бы услышал, как Генри, Виктор и Белч ругались в подлеске у потока. Но он их вообще не слышал.

– Пошли, – сказал он и помог Беверли выйти наружу. Она тоже с беспокойством посмотрела вокруг, отбросила рукой волосы, поморщившись от того, какие они грязные.

Он взял ее за руку, и они прошли сквозь заслон кустарников к Канзас-стрит.

– Нам лучше держаться в стороне от дороги.

– Нет, – сказала она, – мы должны торопиться. Он кивнул.

– Хорошо.

Они пошли к дороге и двинулись в сторону Канзас-стрит. Когда она споткнулась о камень на дорожке и

7

Территория семинарии, 12.17

упала на посеребренную луной дорогу. В лунном свете струйка крови, капающая с руки на растрескавшийся бетон, выглядела такой же черной, как кровь жука. Генри тупо, в каком-то оцепенении посмотрел на нее, затем поднял голову и огляделся.

Канзас-стрит была по-утреннему спокойна, тиха, дома закрыты, темны, за исключением света, разбрасываемого ночными огнями.

Ага. Здесь была решетка канализационной трубы.

К одной из железных перекладин ее был привязан воздушный шарик с улыбающимся слащавым лицом. Шарик раскачивался на слабом ветерке.

Генри снова встал на ноги, придерживая липкой рукой живот. Ниггер угостил его здорово, но Генри врезал ему лучше. Да, сэр. Что касается ниггера, Генри чувствовал себя очень хорошо.

– Парень просто дурак, – пробормотал Генри и пошел, ковыляя и спотыкаясь, к колышущемуся воздушному шару. На его руке блестела свежая кровь, продолжающая течь из живота.

– С одним покончено. Вмазал сопляку. Вмажу им всем, покажу, как бросать камни.

Мир наплывал медленно катящимися волнами, большими волнами, похожими на те, которые использовали для показа в начале каждого эпизода в «Гавайи-Пять-0» по телевизору в палате.

И Генри мог Генри мог Генри мог почти

(услышать звук, который те мальчишки на Оаху издают, когда они поднимаются на волну, чтобы лететь лететьлететьлететь)

(Реальность мира. Трубы. Катания на волне. Помнишь трубу? Труба была еще та. «Стереть с лица земли». Сумасшедший смех там вначале. Похоже на Патрика Хокстеттера. Чертовски странный парень)

Он беспокоился, что это было...

(черт возьми, намного лучше, чем здорово, это было просто ЗАМЕЧАТЕЛЬНО, это было ТАК ЖЕ ПРЕКРАСНО, КАК КРОВЬ)

(о'кей труба выходит наверх, не возвращайся, и мои парни поймают волну...)

(выстрелят)

(выстрелятвыстрелятвыстрелят)

(в волну и пойдут по мостовой со мной стрелять)

(стрелять в мир, но хранить)

ухо внутри его головы: оно продолжало слушать этот звук дз-зинн.Глаз внутри его головы: он продолжал видеть голову Виктора, поднимающуюся на конце той пружины, веки, щеки и лоб залиты кровью.

Генри посмотрел налево и увидел, что дома сменились высокой черной шпалерой живой изгороди. Над ней вырисовывалась узкая, мрачная викторианская махина теологической семинарии. Света нигде не было. Семинария выпустила свой последний класс в июне 1974 г. Тем летом она закрыла свои двери, и теперь все, что гуляло там, гуляло в одиночестве.., и только по разрешению кружка сплетниц, называющих себя Деррийским историческим обществом.

Он подошел к дорожке, которая вела к главному входу. Она перегораживалась тяжелой цепью, на которой висела металлическая табличка: «НЕ НАРУШАЙТЕ ПРАВО ВЛАДЕНИЯ ТРЕБУЕТСЯ ОРДЕР ДЕРРИЙСКОГО ПОЛИЦЕЙСКОГО УПРАВЛЕНИЯ».

Ноги Генри запутались на этой дорожке, и он снова тяжело упал – шмяк! -на мостовую. Впереди какая-то машина сворачивала на Канзас-стрит с Хоторна. Передние фары залили улицу. Генри боролся с ослепительным светом достаточно долго, чтобы увидеть огни наверху: это была полицейская машина.

Он пролез под цепью и пополз налево, так что оказался за изгородью. Ночная роса освежила его разгоряченное лицо. Он лежал лицом вниз, поворачивая голову из стороны в сторону, смачивая щеки и утоляя жажду всем, что мог пить.

Полицейская машина проехала мимо, не замедляя движения.

Затем вдруг вспыхнули ее огоньки-стаканы, смывая темноту колеблющимися голубыми импульсами света. На пустынных улицах не было необходимости в сирене, но Генри услышал, что она издала во всю мощь резкий пронзительный звук.

Пойман, я пойман, -быстро говорил его мозг.., и затем он понял, что полицейская машина направлялась дальше, на Канзас-стрит. Через минуту адский пронзительный звук заполнил ночь, долетая до него с юга. Он представил себе некоего огромного бархатного кота, прыгающего из темноты, глаза зеленые, мягкая шерсть, Оно в новом обличье, пришедшее за ним, пришедшее сожрать его.

Понемногу (и только когда пронзительный звук начал отдаляться) он сообразил, что это была скорая помощь, ехавшая в ту же сторону, куда направилась полицейская машина. Он лежал дрожа на мокрой траве, слишком холодной, борясь (ворчание кузен жужжание кузен камень он катится у нас цыпленок в сарае, какой сарай чей сарай мой)с тошнотой. Он боялся, что, если его стошнит, то все его кишки вылетят наружу.., а надо было еще заполучить тех пятерых.

Скорая помощь и полицейская машина. Куда они направляются? В Библиотеку, конечно. Ниггер. Но они опоздали. Я вмазал ему. Можете выключить свои сирены, мальчики. Он не услышит. Он такой же мертвый, как фонарный столб. Он...

Но так ли это?

Генри облизал свои шелушащиеся губы сухим языком. Если бы он был мертв, ночью не было бы никакой воющей сирены. Если только ниггер не вызвал их. Поэтому, может быть – только может быть,ниггер не был мертв.

– Нет, – выдохнул Генри. Он перевернулся на спину и уставился в небо, на биллионы звезд там, наверху. Оно пришло оттуда, он знал. Откуда-то с этого неба.

Оно (пришло из космоса с похотью к земным женщинам пришло сожрать всех женщин и изнасиловать всех мужчин говорил Фрэнк не имеешь ли ты в виду сожрать всех мужчин и изнасиловать всех женщин, достойных этого шоу, дурак, ты что, Иисус? обычно говорил Виктор, и этого было достаточно) пришло из другого мира, со звезд. От разглядывания этого звездного неба по коже бегали мурашки: оно было слишком большим, слишком черным. Слишком возможно было представить себе, как оно превращается в кроваво-красное, слишком возможно представить себе, как в линиях огня возникает Лицо...

Он закрыл глаза, дрожа и скрестив руки на животе, и подумал:

Ниггер мертв. Кто-то услышал, как мы деремся, и вызвал полицейских посмотреть, вот и все.

Тогда зачем «скорая»?

– Заткнись, заткнись! – взревел Генри. Он почувствовал снова старую ярость; он вспомнил, как они надували его снова и снова в прежние дни – эти прежние дни казались такими близкими и такими животрепещущими сейчас, – как каждый раз они ускользали у него из пальцев. Как в тот последний день, после того как Белч увидел, как эта шлюха бежит по Канзас-стрит к Барренсу. Он помнил это, о, да, он помнил это достаточно ясно. Когда вас бьют по яйцам, вы это помните. С ним это случалось снова и снова в то лето.

Генри отчаянно пытался сесть, вздрагивая от кинжальной боли у него в кишках.

Виктор и Белч помогли ему тогда спуститься в Барренс. Он шел очень быстро несмотря на боль, которая захлестнула его и ударяла в пах и в низ живота. Пришло время закончить это. Они шли по тропе к прогалине, от которой пять-шесть тропинок лучами расходились, как нити паутины. Да, там играли дети; не надо было быть детективом, чтобы увидеть это. Там валялись фантики от конфет, несколько досок и рассыпанные опилки, как будто здесь что-то строили.

Он, помнится, стоял в центре прогалины и рассматривал деревья, пытаясь найти их домик на дереве. Он бы увидел его и забрался бы наверх, и девчонка бы съежилась там от страха, и он бы взял нож, чтобы перерезать ей горло, и сжимал бы ее соски, приятные и мягкие, пока она не перестала бы двигаться.

Но он не смог увидеть никакого домика на дереве, то же самое Белч и Виктор. Старая знакомая ярость поднялась в горле. Он и Виктор оставили Белча караулить просвет, пока сами пошли к реке. Но там тоже не было никакого признака девчонки. Он, помнится, наклонился, поднял камень и

8

Барренс, 12.55

швырнул его далеко в ручей, раздраженный и сбитый с толку.

– Куда, е-мое, она ушла? – требовательно спросил он, оборачиваясь к Виктору.

Виктор медленно покачал головой.

– Не знаю, – сказал он. – У тебя течет кровь. Генри посмотрел вниз и увидел темное пятно размером с двадцатипятицентовую монету в паху своих джинсов. Сильная боль переходила в слабую, пульсирующую, но его трусы были слишком маленькими и слишком тесными. Яйца его разбухали. Он снова почувствовал гнев внутри, что-то вроде веревки, связанной узлом вокруг сердца. Это сделала она.

– Где она? – зашипел он на Виктора.

– Не знаю, – снова сказал Виктор тем же самым пустым голосом. Он казался загипнотизированным, словно получившим солнечный удар. – Убежала, мне кажется. Она могла бежать все время по дороге к Старому Мысу.

– Она не убежала, – сказал Генри. – Она прячется. У них есть место, и она прячется там. Может быть, это и не домик на дереве. Может быть, это что-то еще.

– Что?

– Я не знаю! – Генри закричал, и Виктор подался назад. Генри стоял в Кендускеаге, холодная вода пенилась над верхом его спортивных тапок, он смотрел вокруг. Его глаза сосредоточились на цилиндре, выступающем из насыпи в двадцати футах вниз по течению, – насосная установка. Он выбрался из воды и подошел к ней, чувствуя, как в него вселяется какой-то благоговейный ужас. Его кожа, казалась, уплотняется, глаза расширились, так что смогли видеть больше и дальше; казалось, он чувствует, как тончайшие крошечные волосики у него в ушах поднимаются и движутся, как водоросли в подводном течении.

Тихое жужжание шло от насоса, и за ним он увидел трубу, торчащую из насыпи над Кендускеагом. Непрерывный поток грязи истекал из трубы, впадая в воду.

Он наклонился над круглым железным верхом цилиндра.

– Генри? – нервно позвал Виктор. – Генри? Что ты делаешь? Генри не удостоил его вниманием. Он приложил глаз к одному из круглых отверстий в железе и не увидел ничего, кроме черноты. Он сменил глаз на ухо.

– Жди.

Голос доносился до него из черноты внутри, и внутренняя температура Генри вдруг упала до нуля, его вены и артерии смерзлись в кристаллические трубочки со льдом. Но с этими ощущениями пришло почти неизвестное чувство: любовь. Его глаза расширились. Клоунская улыбка раздвинула его губы в большую мягкую дугу. Это был голос с луны. Теперь Оно было в насосной установке.., внизу, в канализации.

– Жди.., смотри...

Он ждал, но больше ничего не было: только непрерывный усыпляющий шум насосных механизмов. Он пошел туда, где на насыпи стоял Виктор, осторожно наблюдавший за ним. Генри проигнорировал его и крикнул Белчу. Белч быстро подошел.

– Давай, – сказал он.

– Что мы будем делать, Генри? – спросил Белч.

– Ждать. Смотреть.

Они снова поползли к прогалине и сели. Генри пытался снять трусы с яиц, которые отчаянно болели, но это было слишком больно.

– Генри, что... – начал Белч.

– Шшшшш!

Белч послушно замолчал. У Генри был «Кэмел», но он им не длился. Он не хотел, чтобы эта сучка почуяла запах сигареты, если она была поблизости. Он мог объяснить, но не было необходимости. Голос сказал ему только два слова, но они, казалась, объяснили все. Они играли здесь. Скоро вернутся остальные. Зачем напрягаться только н? одну сучку, когда они могли бы захватить всех семерых говнюков?

Они ждали и смотрели. Казалось, что Виктор и Белч уснули с открытыми глазами. Это не было долгое ожидание, но у Генри было время обдумать много мыслей. Например, как он утром нашел лезвие. Оно не было тем же самым, которое у него было в последний день в школе – то он где-то потерял. Это выглядело намного холоднее.

Оно пришло по почте.

Своего рода.

Он стоял на крыльце, глядя на свой разбитый накренившийся почтовый ящик, пытаясь схватить то, что он видел. Ящик был украшен воздушными шарами. Два шара были привязаны к металлическому крюку, куда почтальон иногда вешал посылки, другие были привязаны к флажку. Красные, желтые, голубые, зеленые. Как будто какой-то загадочный цирк прошел по Уитчем-роуд глубокой ночью, оставив этот знак.

Когда он подошел к почтовому ящику, он увидел, на шарах какие-то лица – лица ребят, которые изводили его все лето, ребят, которые, казалось, смеялись над ним при каждом удобном случае.

Он уставился на этих призраков, широко раскрыв рот, и затем шары стали лопаться один за другим. Это было хорошо; казалось, как будто он заставлял их лопаться, просто думая об этом, убивая их своими мыслями.

Передняя часть почтового ящика вдруг отвалилась вниз. Генри подошел к нему и заглянул внутрь. Хотя почтальон не добирался до их глуши до середины дня, Генри не почувствовал никакого удивления, когда увидел плоскую прямоугольную упаковку внутри. Он вытащил ее. «МИСТЕР ГЕНРИ БАУЭРС, ДЕРРИ, МЭН», – гласил адрес. Был даже обратный адрес вроде: МИСТЕР РОБЕРТ ГРЕЙ, ДЕРРИ, МЭН.

Он вскрыл упаковку, и коричневая бумага упала к его ногам. Внутри была белая коробка. Он открыл ее. В ложе из белой ваты лежал нож. Он забрал его в дом.

Его отец лежал на соломенном тюфяке в спальне, которую они делили, окруженный пустыми пивными банками, его живот свисал из желтых штанов. Генри встал около него на колени, прислушиваясь к его храпу и вибрациям при вдохах-выдохах, наблюдая, как его губы собираются в складки и морщатся при каждом вздохе.

Генри приставил конец ножа к тощей шее отца. Отец немного пошевелился и снова впал в пивной сон. Генри держал нож так почти пять минут, глаза у него были далекие и задумчивые, подушечка левого большого пальца ласкала серебристую кнопку, вставленную в ручку. Голос с луны говорил с ним – он шептал, шелестел, как весенний ветер, теплый, но с холодом где-то внутри, он шуршал как бумажное гнездо, наполненное разбуженными шершнями, он подлизывался, как умелый политикан.

Все, что голос говорил, казалось Генри верным, и поэтому он нажал серебряную кнопку. Внутри ножа раздался щелк, когда вышла пружина-убийца, и шесть дюймов стали вошло в шею Батча Бауэрса. Лезвие вошло так же легко, как зубцы вилки в тушку хорошо прожаренного цыпленка. Верхний конец лезвия выскочил на другой стороне; с него капало.

Глаза Батча раскрылись. Он уставился в потолок. Челюсть отвисла. Кровь текла из уголков рта, по щекам, к мочкам ушей. Он начал булькать. Большой кровавый пузырь вылез между его вялых губ и лопнул. Одна из рук поползла к коленке Генри и конвульсивно сжала ее. Генри не противился. Потом рука упала. Булькающие звуки прекратились через мгновение. Батч Бауэрс был мертв.

Генри вытащил нож, вытер его о грязную простыню, которая закрывала тюфяк отца, и сдавил нож, пока пружинка не щелкнула. Он посмотрел на отца без особого интереса. Голос сказал ему о той работе, которую надо проделать днем, пока он стоял на коленях около Батча с ножом у его шеи. Голос все объяснил. Поэтому он пошел в другую комнату и позвонил Белчу и Виктору.

Теперь они были здесь, все трое, и хотя его яйца ужасно болели, нож в левом переднем кармане штанов как-то успокаивал. Он чувствовал, что скоро будет резня. Голос с луны сообщил ему это, когда он стоял на коленях перед отцом, и по дороге в город он не мог оторвать глаз от бледного диска-призрака в небе. Он видел, что на луне был человек – страшное, мерцающее лицо-призрак с глубокими дырами вместо глаз и гладкой ухмылкой, которая, казалось, почти достигает его скул. Оно разговаривало (мы плаваем здесь Генри мы все здесь плаваем ты тоже поплывешь) всю дорогу в город.

Убей их всех. Генри, -говорил голос-призрак с луны и Генри понимал, к чему он клонит; Генри чувствовал, что он разделяет его чувства. Он убьет их всех, своих мучителей, а затем эти чувства – что он теряет хватку, что он приходит в безжалостный большой мир, в котором он не сможет верховодить, как верховодит на площадке деррийской средней школы, что в этом большом мире толстяк, и нигтер, и заика могут как-то повзрослеть, пока он только постареет, – эти чувства уйдут.

Он убьет их всех, и тогда голоса – голоса внутри и один голос, который говорит с ним с луны – оставят его в покое. Он убьет их и затем вернется домой и сядет на заднем крыльце с отцовским японским мечом на коленях. Он выпьет один из отцовских «Рейнгольдов». Он послушает радио, но не бейсбол. Он будет слушать рок-н-ролл. Хотя Ричи не знал этого (и ему было бы наплевать, если бы знал), но в одном предмете они соглашались: рок-н-ролл – это очень даже здорово. В сарае у нас будут цыплята, в чьем сарае, в каком сарае, в моем сарае. Потом все будет хорошо: все будет клево потом, все будет отлично потом, и все, что могло бы случиться дальше, не имело значения. Голос о нем позаботится – он чувствовал это. Если ты позаботишься о Нем, Оно позаботится о тебе. Вот как все случилось в Дерри.

Но детей надо остановить, остановить скорее, остановить сегодня. Так сказал ему голос.

Генри вытащил свой новый нож из кармана, посмотрел на него, повернул и так и эдак, восхищаясь тем, как солнце скользит по хромированной поверхности. Затем Белч схватил его руку и прошипел:

– Посмотри-ка! Генри, посмотри-ка! Ну и ну!

Генри посмотрел и почувствовал, как внутри него растет четкая ясность. Квадратный участок прогалины поднимался, как по волшебству, открывая растущий слой темноты внизу. Только на какое-то мгновение он почувствовал толчок ужаса, когда ему пришло в голову, что это может быть владелец голоса.., так как наверняка Оно жило где-то под городом. Потом он услышал скрип песка в шарнирах и понял. Они не смогли увидеть домика на дереве, так как его не было.

– Боже мой, мы стояли прямо над ними, – простонал Виктор, и когда голова и плечи Бена появились в квадратном люке в центре прогалины, он сделал рывок вперед. Генри ухватился за него и удержал.

– Разве мы не зацапаем их. Генри? – спросил Виктор, когда Бен поднялся на ноги.

– Мы зацапаем их, – сказал Генри, не сводя глаз с ненавистного толстяка. Еще один специалист по яйцам. Я так дам тебе по яйцам, что ты сможешь их носить, как серьги, жирный мудак. Провалиться мне на этом месте, если я этого не сделаю. -Не беспокойся.

Толстяк помогал сучке вылезти из дыры. Она осмотрелась с недоверием, и на какое-то мгновение Генри подумал, что она смотрит прямо на него. Затем она отвела глаза. Они оба лопотали друг с другом, затем устремились в густой подлесок и ушли.

– Давай, – сказал Генри, когда звук ломающихся ветвей и шуршащих листьев увял почти до неслышимости, – Мы будем следовать за ними. Но держитесь сзади и будьте осторожны. Они нужны мне все.

Они трое пересекли прогалину, как солдаты на дозоре, низко пригнувшись, глаза у них были широко раскрыты. Белч задержался, чтобы заглянуть в штаб и в восторженном удивлении покачал головой.

– Я сидел прямо над их головами, – сказал он.

Генри нетерпеливо подтолкнул его вперед.

Они прошли тропинкой, потому что здесь было тише. Они были на полпути к Канзас-стрит, когда сучка и толстяк, держась за руки (не трогательно ли это? -в каком-то экстазе подумал Генри), появились почти прямо перед ними.

По счастью, они шли спиной к компании Генри, и никто из них не посмотрел назад. Генри, Виктор и Белч застыли, потом потянулись к тени в стороне от тропинки. Вскоре Бен и Беверли были просто двумя рубашками, мелькавшими в лабиринте деревьев и кустарников. Они втроем опять начали преследование.., еще осторожней. Генри снова вытащил нож и

9

Генри воодушевляется, 2.30

нажал на хромированную кнопку в ручке. Выскочило лезвие. Он мечтательно посмотрел на него в лунном свете, ему нравилось, как свет звезд мерцает на лезвии, он не имел никакого представления, сколько сейчас времени. Он плыл вне реальности.

Какой-то звук вошел в его сознание и начал расти. Это был мотор машины. Она приближалась. Глаза Генри расширились в темноте. Он зажал нож плотнее, ожидая, когда машина проедет мимо.

Она не проехала. Она подошла к обочине за забором семинарии и просто остановилась там, причем двигатель работал на холостом ходу. С гримасой на лице (его живот твердел, он стал крепким, как доска, а кровь лениво сочилась между пальцами – липкая, как кленовый сок, если надрезать дерево в начале апреля), он встал на колени и раздвинул упругие ветки живой изгороди. Он увидел передние фары и силуэт машины. Полицейские? Его рука схватилась за нож и расслабилась, схватилась и расслабилась, схватилась и расслабилась.

Я послал тебе шанс покататься, Генри, -прошептал голос. – Своего рода такси, если тебе это по душе. В конце концов, мыдолжны скоро доставить тебя к гостинице. Ночь темнеет, сгущается.

Голос тоненько хихикнул и замолк. Теперь единственными звуками были жужжание сверчков и непрерывный шум работающего вхолостую двигателя машины. Звук как от глушителя, -рассеянно подумал Генри.

Он неуклюже поднялся на ноги и вернулся назад к семинарской дорожке. Он осмотрел машину кругом. Не полицейская: никаких стаканов на крыше, и форма не та. Форма была.., старая.

Генри снова услышал хихиканье.., а может быть, это только ветер.

Он вышел из тени изгороди, пролез под цепью, снова встал на ноги и пошел в сторону работающей на холстом ходу машины, которая словно жила в мире поляроидной черно-белой моментальной фотографии – мире яркого лунного света и непроницаемой тени. Генри чувствовал себя паршиво: его рубашка почернела от крови, и кровь пропитала почти до колен его джинсы. Лицо казалось белым пятном среди пробивающейся щетины.

Он дошел до пересечения семинарской дороги и тротуара и внимательно посмотрел на машину, заметив водителя за рулем. Он узнал ее – это была машина, которой, как клялся его отец, он завладеет в один прекрасный день – «Плимут Фьюри» выпуска 1958 г. Она была красно-белая, и Генри знал (не говорил ли ему об этом довольно часто его отец?), что двигатель, работающий под капотом, это V – 8327. Мощность – 255 лошадиных сил, может развить скорость семьдесят миль за девять секунд. Я должен заполучить эту машину, и тогда, когда я умру, меня могут в ней похоронить, -любил говаривать Батч.., кроме того, конечно, что он так и не заполучил машину, и штат похоронил его, после того как Генри, бредящего и вопящего что-то о чудовищах, забрали в дурдом.

Если он внутри, мне кажется, я не смогу взять ее, -подумал Генри, сжимая нож, пьяно качаясь взад-вперед, глядя на черный силуэт водителя.

Затем дверца для пассажира распахнулась, сверху пролился свет, и к нему повернулся водитель. Это был Белч Хаггинс. Лицо его выглядело повисшей в воздухе маской. Одного глаза не было, и прогнившая дыра на пергаментной щеке обнажила почерневшие зубы. На голове Белча была напялена бейсбольная шапочка нью-йоркских «Янкиз», которая была на нем в тот день, когда он погиб. Она была надета задом наперед. Серо-зеленая масса стекала по козырьку.

– Белч! – закричал Генри, и боль вырвалась из его живота, заставив его опять кричать без слов.

Мертвые губы Белча растянулись в усмешке, трескаясь беловато-серыми бескровными складками. Он скрючил одну руку в направлении открытой двери пригласительным жестом.