Оно Кинг Стивен

Может, я должен был бы рассказать им, -подумал он, кладя на место последние журналы. Но что-то сильно протестовало против этой мысли – голос Черепахи, подумал он. Возможно, это была часть ее, а возможно, частью ее было и это чувство округлости, приближенности. Может быть, этот последний акт тоже должен повториться, каким-то более современным образом. Он аккуратно сложил фонарики и шахтерские шлемы к завтрашнему дню; у него был план канализации и очистной системы Дерри, они были разложены в том же гамом шкафу. Но когда они были детьми, все их разговоры и все их планы, продуманные или нет, в конце концов упирались в ничто; в конце концов их просто загоняли в канализационные трубы, припирали к стене. Должно ли это случиться опять? Он пришел к заключению, что вера и сила взаимозаменяемы, равноценны. Была ли даже проще окончательная истина? Что никакой акт веры невозможен до тех пор, пока тебя грубо не втолкнули в самую суть вещей, как новорожденного младенца без парашюта выпускают в небо из материнского лона? Когда ты падаешь, тебя заставляют верить в парашют, в существование, не так ли? Дернуть кольцо, когда ты упал – вот и все, что тут можно придумать.

Иисус Христос, я как Фултон Шил в роли негра, -подумал Майк и улыбнулся.

Майк все обдумал и аккуратно разложил свои мысли по полочкам, в то время как другая часть его мозга ждала, что он найдет себя уставшим достаточно, чтобы пойти домой и поспать пару часов. Но когда он действительно закончил, он нашел себя, как всегда, бодрым. Поэтому он пошел к единственному закрытому стеллажу за своей конторкой, открыв проволочную дверцу ключом и заглянул внутрь. Этот стеллаж, якобы огнеупорный, когда сводчатого типа дверь закрывалась и запиралась на замок, содержал ценные первые издания библиотеки, книги, подписанные писателями, давно уже умершими (среди подписанных изданий были «Моби Дик» и «Листья травы» Уитмена), исторические материалы, касающиеся города, и личные бумаги нескольких из тех немногих писателей, которые жили и работали в Дерри. Майк надеялся, если все это кончится хорошо, убедить Билла оставить свои рукописи общественной библиотеке в Дерри. Двигаясь по третьему проходу хранилищ при свете ламп, покрытых жестью, вдыхая знакомые библиотечные запахи пыли, плесени и коричневой, увядающей бумаги, он думал: Когда я умру, я думаю, я пойду туда с библиотечной карточкой в одной руке и штампом «ПРОСРОЧЕНО» в другой. Что ж, может быть, есть и худшие пути.

Он остановился на полпути по третьему проходу. Его записная книжка для стенографических записей с загнутыми уголками, содержащая бегло записанные рассказы о Дерри и его беспокойных похождениях, была засунута между «Старым городом Дерри» Фрика и «Историей Дерри» Мичеда. Он запрятал книжку так далеко, что она была почти не видна. Никто не наткнулся бы на нее, если бы не искал.

Майк взял ее и вернулся к столу, около которого у них было собрание, не забыв выключить свет в закрытом книгохранилище и еще раз запереть проволочную западню. Он сел и просмотрел исписанные страницы, думая о том, какое это странное, изуродованное свидетельское показание: частично история, частично скандал, частично дневник, частично признание. Он не работал над ней с 6 апреля. Скоро мне понадобится новая книга, -подумал он, перелистывая несколько пустых страниц, которые остались. Потом он открыл ручку и написал «31 мая» двумя строками ниже последней записи. Он помедлил, отсутствующим взглядом посмотрел на пустую библиотеку и затем начал писать обо всем, что случилось за последние три дня, начиная с телефонного звонка Стэнли Урису.

Он спокойно писал в течение пятнадцати минут, затем начал рассредоточиваться. Он все чаще и чаще останавливался. Образ отрезанной головы Стэна Уриса в холодильнике все время старался вторгнуться в его мысли, окровавленной головы Стэна с открытым ртом, набитым перьями, вываливающейся из холодильника и катящейся по полу по направлению к нему. Он с усилием отогнал это от себя и продолжал писать. Через пять минут он выпрямился и посмотрел вокруг, убежденный, что сейчас увидит, как эта голова катится по старой черно-красной плитке бельэтажа, и глаза у нее такие же стеклянные и пустые, как глаза головы северного оленя в музее.

Не было ничего. Ни головы, ни звука, кроме напряженного биения его собственного сердца.

Ты должен держаться, Майк. Это просто мандраж, вот и все. Больше ничего.

Но это было бесполезно. Слова начали уходить от него, мысли, казалось, рассыпались в разные стороны. Что-то давило на его затылок, и давление, казалось, усиливалось.

За ним наблюдают.

Он положил ручку и встал из-за стола.

– Здесь кто-нибудь есть? – позвал он, и его голос эхом разнесся по залу, отрезвив его. Он облизал губы и попытался снова:

– Билл?.. Бен?..

Билллл... Бенин...

Вдруг Майк решил, что пора домой. Он просто возьмет с собой свою записную книжку. Он потянулся к ней и услышал слабые, скользящие шаги.

Он посмотрел вверх. Пятна света были окружены углубляющимися островками тени. Больше ничего.., по крайней мере, он ничего не мог увидеть. Он ждал, сердце учащенно билось.

Шаги послышались снова, на этот раз он определил направление. Стеклянный переход, который соединял взрослую библиотеку с детской. Там... Кто-то... Что-то...

Двигаясь тихо, Майк прошел к абонементному столику. Двойные двери, ведущие в проход, были открыты и удерживались деревянными распорками, и он мог заглянуть внутрь. Он смог увидеть то, что казалось ногами, и с внезапным обморочным ужасом он подумал, может, это Стэн пришел в конце концов, может, Стэн собирается выйти из тени со своей книжкой про птиц в руках, лицо у него белое, губы пунцовые, на запястьях и до локтя открытые порезы. Я в конце концов пришел, -сказал бы Стэн. – На это ушло какое-то время, потому что мне нужно было вылезти через дыру в земле, но я в конце концов пришел...

Раздались его шаги, и теперь Майк мог явственно видеть ботинки – ботинки и рваные хлопчатобумажные штаны. Выцветшие синие тесемки болтались на лодыжках без носков. И в темноте на уровне примерно в шесть футов над этими лодыжками – мерцающие глаза.

Он схватился за поверхность полукруглого абонементного стола, не отводя взгляда от этих глаз. Его пальцы нащупали деревянный угол маленького ящичка – карточки с просроченными книгами. Меньший ящичек – канцелярские скрепки и резинки. Они были на чем-то металлическом и держали его. Это был нож для вскрытия писем со словами «ИИСУС СПАСАЕТ», выдавленными на рукоятке. Хрупкая вещица, которая пришла по почте от баптистской церкви Милости Господней как часть кампании по сбору средств. Майк не посещал службы в течение пятнадцати лет, но церковь Милости Господней была его родной церковью, и он послал им пять долларов – все, что мог. Он давно хотел выбросить это приспособление для вскрытия писем, но оно оставалось там, среди всего этого беспорядка на его стороне абонемента (сторона Кэрол всегда была безукоризненно чистой).

Он плотно обхватил его и уставился в затемненный проход.

Раздался еще один шаг.., еще один. Теперь рваные хлопчатобумажные штаны были видны до колен. Он мог видеть тело, которому они принадлежали: оно было большим, массивным, неуклюжим. Плечи были округлые, волосах нечесаны. Фигура была похожа на обезьянью.

– Кто вы?

Фигура просто стояла там, пристально его рассматривая.

Все еще испуганный, Майк пришел к мысли, что это не может быть Стэн Урис. Кто бы это ни был, это не Стэн У рис.

Фигура сделала еще один шаг, и теперь свет от лампы, ближайшей к проходу, упал на петли без ремня на джинсах вокруг талии.

Внезапно Майк узнал. Даже перед тем как фигура заговорила, он узнал.

– Привет, ниггер, – сказала фигура. – В кого ты тут кидал камни? Хочешь знать, кто отравил твою чертову собаку?

Фигура сделала еще один шаг вперед, и свет упал на лицо Генри Бауэрса. Он стал толстым и обрюзгшим, кожа имела нездоровый сальный оттенок, щеки опали и покрылись щетиной, и в щетине этой было белого так же много, как и черного. Три большие волнистые морщины выступали на лбу и над кустистыми бровями. Другие морщины скобками окружали уголки рта с толстыми губами. Глазки были маленькие и ничтожные внутри обесцвеченных мешков плоти – налитые кровью и бессмысленные. Лицо человека, год у которого идет за два, человека, которому в его тридцать девять лет набежало семьдесят три. Но это также было лицо двенадцатилетнего мальчика. Одежда Генри была все еще зеленая от каких-то кустарников, в которых он прятался днем.

– Ты не хочешь поздороваться, ниггер? – спросил Генри.

– Привет, Генри, – ему смутно пришло в голову, что он последние два дня не слушал радио, даже не читал газет, что было его каждодневным ритуалом. Слишком много происходило. Слишком он был занят.

Жаль.

Генри выплыл из коридора между детской и взрослой библиотеками и стоял там, глядя на Майка своими свинячьими глазками. Его губы разошлись в отвратительной усмешке, обнажив гнилые зубы.

– Голоса, – сказал он. – Ты когда-нибудь слышал голоса, ниггер?

– Чьи голоса, Генри? – он заложил обе руки за спину, как школьник, вызванный декламировать стихи, и переложил приспособление для вскрытия писем из левой руки в правую. Старинные часы, подаренные Хорогом Мюллером в 1923 году, мерно отсчитывали секунды в гладком пруду библиотечной тишины.

– С луны, – сказал Генри. Он сунул руку в карман. – Они шли с луны. Множество голосов.

Он помедлил, слегка нахмурился, потом покачал головой.

– Множество, но в действительности только один. Его голос.

– Ты видел Его, Генри?

– Да, – сказал Генри. – Франкенштейн. Оторвал голову Виктору. Ты, должно быть, читал об этом. Звук был как у громадной молнии. Потом Оно пришло за Белчем. Белч дрался с ним.

– Неужели?

– Да. Так я удрал.

– Ты оставил его умирать.

– Не говори этого! -Щеки Генри вспыхнули тусклым красным цветом. Он сделал два шага вперед. Чем дальше он проходил от пуповины, связывающей детскую библиотеку со взрослой, тем моложе он казался Майку. Он видел следы распада на лице Генри, но он видел также еще что-то: ребенок, которого воспитывал сумасшедший Батч Бауэре, стал с годами черт знает чем. – Не говори так! Это тоже: убивает меня!

– Оно не убило нас.

Глаза Генри злобно ухмыльнулись.

– Пока нет. Но Оно убьет. И я не оставлю вас, пока Оно не придет, – он вытащил свою руку из кармана. В ней была изящная девятидюймовая штуковина с отделкой под слоновую кость по бокам. Маленькая хромовая кнопочка блестела на одном конце этого сомнительного предмета прикладного искусства. Генри нажал ее. Шестидюймовое стальное лезвие показалось из щели на одном конце рукоятки. Он подкинул лезвие на ладони и двинулся к абонементному с голу несколько быстрее.

– Смотри, что я нашел, – сказал он. – Я знал, где смотреть. Его набухшее красное веко хитро подмигнуло.

– Человек на луне сказал мне, – Генри снова обнажил зубы. – сегодня прятался. Вечером подъехал на попутках. Старик. Я ударил его. Наверное убил. Бросил машину в Ньюпорте. Прямо за городской чертой Дерри я услышал тот голос. Я посмотрел в канаву. Там была одежда. И нож. Мой старый нож.

– Ты что-то путаешь, Генри. Мы сбежали и вы сбежали. Если ОНО хочет нас, оно хочет и вас.

Генри, нахмурясь, покачал головой.

– Нет.

– Я думаю, да. Может быть, ты и делал Его работу, но Оно не играло на фаворитов, правда? Оно получило обоих твоих друзей, и пока Белч дрался с Ним, ты убежал. Но теперь ты здесь. Я думаю, что ты часть Его неоконченного дела, Генри. Я действительно так думаю.

– Нет!

– Может быть, Франкенштейн – это то, чем он тебе являлся? Или оборотень? Вампир? Клоун? А, Генри? Может быть, ты действительно хочешь увидеть то, на что Оно похоже, Генри? Мы видели. Хочешь, чтобы я тебе сказал? Хочешь, чтобы я...

– Замолчи! – закричал Генри и двинулся на Майка.

Майк отступил и выставил одну ногу. Генри запнулся о нее и упал, скользя по истоптанным плиткам, как полотер. Он ударился головой о ножку стола, где этим вечером сидели Неудачники, рассказывая свои истории. Нож выпал из его руки.

Майк пошел за ним. В этот момент он мог прикончить Генри, можно было бы всадить ножик для вскрытия писем «Иисус спасает», пришедший по почте от старой родной церкви, в затылок Генри и затем вызвать полицию. Было бы много официальной чепухи, но не слишком много – не в Дерри, где такие сверхъестественные и дикие события не были чем-то необычным.

То, что остановило его, было осознание, пронизывающее подобно молнии, что, если он убьет Генри, он сделает Его работу так же, как сделал бы Генри Его работу, убивая Майка. И еще что-то: тот, другой взгляд, который он видел на лице Генри, – усталый затравленный взгляд ребенка, с которым плохо обходятся, которого втравили в грязное дело с какой-то неизвестной целью. Генри вырос под действием безумного сознания Батча Бауэрса, наверняка он принадлежал Ему даже прежде, чем он заподозрил, что Оно существует.

Поэтому вместо того, чтобы всадить ножик для вскрытия писем в уязвимую шею Генри, он попытался схватить его нож. Он неудачно взял его, и его пальцы сомкнулись на лезвии. Не было никакой особенной боли; только красная кровь потекла из трех пальцев правой руки на ладонь, изборожденную шрамами.

Он подался назад. Генри развернулся и снова схватил нож. Майк встал на колени, и оба они сейчас находились друг против друга, кровоточащие: у Майка пальцы, у Генри нос. Генри мотнул головой, и капли улетели в темноту.

– Думаешь, ты такой красавчик! – взвизгнул он хрипло. – Херовы маменькины сынки – вот кто вы все были! Мы могли бы побить вас в честном бою!

– Положи нож. Генри, – сказал спокойно Майк. – Я вызову полицию. Они приедут, возьмут тебя и увезут в Джанипер-Хилл. Ты будешь вне Дерри. Ты будешь в безопасности.

Генри пытался говорить и не мог. Он не мог вынести эту ненавистную шутку, что он будет спасен в Джанипер-Хилл или в Лос-Анджелесе, или в джунглях Тимбукту. Рано или поздно взойдет луна, белая как кость и холодная как снег, и придут голоса-призраки, и лицо луны преобразится в Его лицо, невнятно говоря и смеясь, и приказывая. Он сглотнул липкую кровь.

– Вы никогда не дрались честно!

– А вы? – спросил Майк.

– У, ниггерсволочьпадлафянь ! – закричал Генри и снова прыгнул на Майка.

Майк наклонился, чтобы избежать его неуклюжего, медвежьего броска, не удержал равновесия и упал на спину. Генри снова ударился о стол, отпрянул, повернулся и схватил руку Майка. Майк взмахнул приспособлением для вскрытия писем и почувствовал, как оно глубоко входит в предплечье Генри. Генри вскрикнул, но вместо того, чтобы отпустить, ухватился сильнее. Он тянулся к Майку, волосы лезли ему в глаза, кровь текла из разбитого носа на толстые губы. Майк попытался оттолкнуть Генри. Генри метнул лезвие блестящей дугой. Все шесть дюймов его вошли в бедро Майка. Оно вошло без всяких усилий, как будто в теплый кусок масла. Генри вытянул его, хлынула кровь, и, крича от боли, Майк сильно оттолкнул его.

Он с трудом встал на ноги, но Генри проделал это быстрее, и Майк едва-едва смог избежать следующего неистового броска. Он чувствовал, как кровь течет из раны ручьем, заполняя ботинок.

Он попал в мою бедренную артерию, я думаю. Боже, он сильно задел меня. Везде кровь. Кровь на полу. Ботинкам капут, черт, купил их только два месяца назад...

Генри снова пошел, тяжело дыша и сопя, как бешеный буйвол. Майк отступил назад и снова замахнулся приспособлением для вскрытия писем. Оно разорвало грязную рубашку Генри и оставило глубокий порез на ребрах. Генри взревел, когда Майк оттолкнул его.

– Грязный мерзкий нигтер! – всхлипнул он. – Смотри, что ты сделал!

– Брось нож, Генри, – сказал Майк.

Позади них послышалось хихиканье. Генри оглянулся.., и затем закричал в совершенном ужасе, прижав руки к щекам, как старая обиженная горничная. Взгляд Майка устремился к абонементному столу. Раздалось «ну, давай!» -и голова Стэна Уриса вырвалась из-за стола. Пружина поддерживала его перерезанную мокрую шею. Его лицо было синевато-серым от грязи. На каждой щеке – горячечное пятно красного цвета. Большие оранжевые помпоны болтались на месте глаз. Эта гротескная голова Стэна в ящике наклонялась взад-вперед на конце пружины, как один из гигантских подсолнухов рядом с домом на Нейболт-стрит. Ее рот открывался, и визжащий, смеющийся голос монотонно повторял: Убей его, Генри! Убей ниггера, убей черномазого, убей его, убей его, УБЕЙ ЕГО!

Майк обернулся к Генри, угрюмо сознавая, что его обманули, устало соображая, чью голову видел Генри. Стэна? Виктора Крисса? Может, своего отца?

Генри взревел и бросился на Майка, лезвие двигалось вверх-вниз, как игла швейной машинки.

– Гей, ниггер! – кричал Генри. – Геееей, ниггер! гееей, ниггер!

Майк отступил, и порезанная нога почти тотчас же подогнулась, и он упал на пол. Он вообще вряд ли чувствовал что-либо в этой ноге. Она была холодной и чужой. Посмотрев вниз, он увидел, что его кремовые туфли теперь стали ярко-красными.

Лезвие Генри мелькало у него перед носом.

Майк нанес удар ножиком для вскрытия писем «ИИСУС СПАСАЕТ», когда Генри сделал вторую попытку. Генри напоролся на него, как жук на булавку. Теплая кровь брызнула на руку Майка. Раздался треск, и, когда он вытащил свою руку, у него была только половина ножика. Остальная часть торчала из живота Генри.

– Геееей, ниггер! – орал Генри, схватившись за сломанное ост-рис. Кровь текла у него по пальцам. Он смотрел на нее округлившимися, непонимающими глазами. Голова в конце ящика, со скрипом подскакивающая на пружине, пронзительно кричала и смеялась. Майк, чувствуя теперь боль и головокружение, обернулся и увидел голову Белча Хаггинса, – это была пробка от шампанского в человеческом обличье, на ней была бейсбольная шапочка Нью-йоркских «Янкиз», повернутая назад. Он громко застонал, и звук улетел в пространство, отдаваясь эхом в собственных ушах. Он сознавал, что он сидит в луже теплой крови. Если я не наложу жгут на ногу, я умру.

– Гееей! Ниптггеееееррррр! – кричал Генри. Все еще сжимая свой кровоточащий живот одной рукой и лезвие другой, он, спотыкаясь, пошел от Майка к библиотечным дверям. Он, как пьяный, шатаясь из стороны в сторону, шел по главной комнате. Генри задел один из пустых стульев и опрокинул его. Дрожащей рукой свалил стопку газет на пол. Он дошел до двери, открыл ее скрюченной рукой и растворился в ночи.

Сознание оставляло Майка. Он старался расстегнуть пряжку своего ремня пальцами, которые он едва чувствовал. Наконец ему удалось открыть ее и вытащить пояс из штанов. Он наложил ремень на кровоточащую ногу прямо под пахом и сильно затянул его. Держа его одной рукой, он пополз к абонементному столу. Там был телефон. Он не знал, как он доберется до него, но в данный момент это не имело значения. Надо было просто добраться туда. Все кругом качалось, стиралось, скрывалось в серых волнах. Он нащупал зубами язык и сильно укусил его. Боль была немедленной и сильной. Все снова вошло в фокус. Он стал сознавать, что все еще держит сломанную ручку ножика для вскрытия писем, и отбросил ее. Вот, наконец, и абонементный стол – высокий, как Эверест.

Майк поджал здоровую ногу и оттолкнулся вверх, держась за край стола рукой, которая не была на ремне. Его рот растянулся в дрожащую гримасу, глаза сощурились. Наконец ему удалось подняться. Он стоял там, похожий на аиста, и подтягивал к себе телефон. На ленте сбоку были три номера: пожарная, полиция, больница. Дрожащим пальцем Майк набрал номер больницы: 555-3711. Он закрыл глаза, когда телефон начал давать гудки и.., затем они широко открылись, так как ответил голос клоуна Пеннивайза.

– Привет, ниггер! – крикнул Пеннивайз и затем его острый, как разбитое стекло, смех проник в ухо Майка. – Что ты говоришь? Как у тебя? Мне кажется, ты мертв, как ты думаешь? Я думаю, Генри сделал с тобой дело! Хочешь шарик, Майки? Хочешь шарик? Как у тебя? Эй, эй!

Глаза Майка поднялись к циферблату старинных мюллеровских часов, и он увидел без всякого удивления, что их циферблат сменился лицом его отца, серым и осунувшимся от рака. Глаза были обращены наверх, показывая только выпученные белки. Вдруг отец высунул язык, и часы начали бить.

Майк выпустил край абонементного стола. Он качнулся на здоровой ноге и снова упал. Трубка болталась перед ним на проводе, как амулет духовидца. Становилось очень трудно держаться за ремень.

– Привет тебе, Амсс! – кричал Пеннивайз из висящей телефонной трубки. – Вот Король-Рыболов! Я и есть Король-Рыболов так или иначе, и это правда. Ты не знал этого, мальчик?

– Если кто-нибудь там есть, – слабо сказал Майк, – настоящий голос за тем, который я слышу, пожалуйста, помогите мне. Меня зовут Майк Хэнлон, и я в общественной библиотеке Дерри. Я опасно ранен и истекаю кровью. Если вы там, я не могу вас слышать. Мне не дают слышать вас... Если вы там, пожалуйста, поспешите.

Он лег на бок и подтянул ноги так, что оказался в положении плода во чреве матери. Потом два раза обернул правую руку ремнем и сосредоточился на том, чтобы держать ее, в то время как мир уплывал в хлопковых, похожих на воздушные шарики, облаках серого цвета.

– Привет, эй там! – кричал Пеннивайз из свистящего, качающегося телефона. – Как ты, грязный черномазый? Привет

4

Канзас-стрит, 12.30

тебе, – сказал Генри Бауэре. – Как дела, маленькая сука? Беверли моментально среагировала, пустившись бежать. Это была более быстрая реакция, чем они ожидали. Она действительно смогла бы убежать, если бы не ее волосы. Генри схватил их длинную прядь и потянул назад. Он ухмыльнулся ей в лицо. Его дыхание было густым, теплым и вонючим.

– Привет! – сказал Генри. – Куда идешь? Снова играть со своими вшивыми дружками? Я думаю, что отрежу твой нос и заставлю его съесть. Тебе это нравится?

Она пыталась освободиться. Генри смеялся, таская ее за волосы взад-вперед. Опасно блеснул нож на подернутом дымкой августовском солнце.

Внезапно просигналила машина – длинным гудком.

– Эй! Эй! Что вы, ребята, делаете? А ну отпустите девчонку! За рулем хорошо сохранившегося «Форда» марки 1950 года сидела пожилая дама. Она подъехала к обочине и облокотилась на покрытое одеялом сиденье, пристально всматриваясь через окно со стороны пассажира. При виде ее сердитого честного лица ошеломленный взгляд Виктора Крисса переключился на Генри.

– Что...

– Помогите! – закричала пронзительно Бев. – У него нож. Нож!Гнев пожилой леди обернулся беспокойством, удивлением и даже ужасом.

– Что вы, мальчики, делаете? Отпустите ее!

Через улицу – Бев видела это совершенно отчетливо – Герберт Росс встал со своего шезлонга на крыльце, подошел к перилам и посмотрел окрест. Его лицо было таким же отсутствующим, как у Белча Хаггинса. Он свернул газету, повернулся и спокойно пошел в дом.

– Оставьте ее! -пронзительно закричала старая женщина.

Генри обнажил зубы и вдруг побежал к ее машине, волоча за собой за волосы Беверли. Она споткнулась, упала на одно колено, ее тошнило. Боль в волосах была чудовищной, непереносимой. Она чувствовала, что часть ее волос вырвана с корнем.

Пожилая женщина закричала и закрыла окно со своей стороны. Генри размахнулся, и лезвие разбило стекло. Нога женщины нажала на педаль сцепления маленького «Форда», и машина выехала на Канзас-стрит тремя большими рывками, влетев на обочину, где и застряла. Генри шел за машиной, все еще волоча Беверли за волосы. Виктор облизал губы и огляделся вокруг. Белч надвинул на лоб бейсбольную кепку, которую он носил – «Нью-Йорк Янкиз» и застыл, ничего не понимая.

Бев видела испуганное лицо пожилой женщины в течение какого-то мгновения, затем женщина схватилась за дверцу сначала со стороны пассажира, затем со своей стороны. Двигатель «форда» со скрежетом заработал и пошел. Генри поднял ногу в ботинке и ударил в задний фонарь.

– Убирайся отсюда, тощая старая сука!

Шины заскрипели, когда старая женщина снова выехала на улицу. Приближавшийся пикап свернул в сторону, чтобы не столкнуться с ней, он сигналил не умолкая. Генри повернулся к Беверли, снова начиная улыбаться, и тут она ногой в спортивном кеде ударила его прямо по яйцам.

Улыбка на лице Генри сменилась гримасой дикой боли. Нож выпал из рук и стукнулся о мостовую. Другая рука отпустила ее волосы (отпуская, дернула еще раз, очень сильно), и он упал на колени, крича и держась за пах. Она видела прядь своих собственных волос у него в руке, и в этот момент весь ее ужас превратился в бешеную ненависть. Она сделала глубокий, толчком, вздох и нанесла сильный удар по голове.

Затем повернулась и побежала.

Белч проковылял за ней три шага и остановился. Он и Виктор подошли к Генри, который отстранил их и пытался подняться на ноги, обеими руками все еще держась за яйца; не в первый раз в то лето его били в это место.

Он наклонился и подобрал лезвие.

– ..вай, – хрипел он.

– Что, Генри? – озабоченно спросил Белч.

Генри повернул к нему лицо, в котором было столько физической боли и неприкрытой ненависти, что Белч отступил на шаг.

– Я сказал.., давай! – закричал он и неуклюже заковылял по улице за Беверли, держась за пах.

– Мы не сможем теперь ее поймать, Генри, – сказал Виктор озабоченно. – Черт, ты еле ходишь.

– Мы поймаем ее, – тяжело дышал Генри. Его верхняя губа поднималась и опускалась в бессознательной, собачьей ухмылке. Капли пота скопились у него на лбу и сбегали вниз по разгоряченным щекам. – Мы поймаем ее, да. Потому что я знаю, куда она идет. Она идет в Барренс к своим дерьмовым

5

Гостиница Дерри, 2.00

друзьям, – сказала Беверли.

– Хмм? – Билл посмотрел на нее. Его мысли были далеко. Они шли, держась за руки, молчание между ними было красноречивее слов – они были захвачены друг другом. Он уяснил только последнее слово из того, что она говорила. За квартал от них, в густом тумане светились огни гостиницы.

– Я говорю, что вы были моими лучшими друзьями. Единственными друзьями, которые у меня когда-либо были, – она улыбнулась. – Дружить я никогда не умела, как мне кажется, хотя у меня есть в Чикаго хороший друг. Женщина, которую зовут Кэй Макколл. Я думаю, тебе бы она понравилась, Билл.

– Возможно. Я сам никогда особенно не умел дружить, – он улыбнулся. – Тогда, тогда мы были всем, в чем мы нуждались.

Он увидел капельки влаги на ее волосах и подумал про себя, что свет образовал нимб вокруг ее головы. Ее серьезные глаза повернулись к нему.

– Мне сейчас что-то нужно, – сказала она.

– Чччто это?

– Мне нужно, чтобы ты поцеловал меня, – сказала она. Он подумал об Одре, и в первый раз ему пришло в голову, что она похожа на Беверли, Он подумал, что, может быть, это все время привязывало его к Одре, по этой причине он нашел достаточно смелости пригласить Одру к концу голливудской вечеринки, на которой они познакомились. Он почувствовал острую боль вины.., и заключил Беверли, друга детства, в свои объятия.

Ее поцелуй был крепким, и теплым, и сладостным. Ее груди касались его открытого пальто, и бедра ее двигались к его.., назад.., и снова к его бедрам. Когда ее бедра отодвинулись назад во второй раз, он запустил обе руки в ее волосы и приблизился к ней. Когда она почувствовала, как она напрягается, она издала легкий стон и уткнулись лицом в его шею. Он почувствовал слезы на своей коже, теплые и таинственные.

– Пошли, – сказала она. – Быстро.

Он взял ее за руку и так они прошли до гостиницы. Вестибюль был старый, увитый растениями, на нем лежало какое-то увядающее очарование. Убранство очень напоминало девятнадцатый век. В этот час здесь не было никого, кроме администратора, который был едва виден за своей конторкой; он смотрел телевизор, постукивая ногами по столу. Билл нажал кнопку третьего этажа пальцем, который немного дрожал – возбуждение? нервозность? вина? все вместе? О, да, конечно, и еще какая-то безумная радость вместе со страхом. Это смешение чувств было неприятно, но чувства эти казались необходимыми. Он провел ее по коридору до своего номера, как-то смущенно решая, что если ему суждено быть неверным, то этот факт измены должен завершиться у него, а не у нее. Он понял вдруг, что вспоминает о Сьюзен Браун, своем первом литературном агенте и своей первой любовнице.

Обманывать. Обманывать свою жену. Он пытался обдумать это, но оно казалось одновременно и реальным, и нереальным. Что было самым сильным – так это несчастное чувство ностальгии, старомодное чувство измены. Одра была сейчас дома, варила кофе, сидя за кухонным столом в своем халате, может быть, учила роль, может, читала роман Дика Френсиса.

Его ключ задвигался в замке номера 311. Если бы они вошли в номер Беверли на пятом этаже, они бы увидели зажженный огонек на ее телефонном аппарате, администратор, который смотрел телевизор, оставил ей извещение позвонить подруге Кэй в Чикаго (после третьего неистового звонка Кэй он в конце концов вспомнил об этом), дело, возможно, приняло бы другой оборот: им пятерым можно было бы не скрываться от деррийской полиции, когда наступит тот день. Но они пошли в его номер – так, возможно, было предначертано.

Дверь открылась. Они были внутри. Она посмотрела на него. Глаза ее горели, щеки пылали, грудь быстро вздымалась и опускалась. Она взял ее руки и был ошеломлен чувством правдивости, справедливости -чувством соединения прошлого и настоящего, и на этом соединении не было никаких швов. Он неуклюже захлопнул дверь одной ногой, и она тепло улыбнулась ему.

– Мое сердце, – сказала она и положила его руку на свою грудь. Он чувствовал его под этой твердой, сводящей с ума мягкостью, оно работало как мотор.

– Твое сссердце...

– Мое сердце.

Они сидели на кровати, все еще одетые, целуясь. Ее рука скользнула внутрь его рубашки, затем назад. Она нащупала пальцами ряд пуговиц, задержалась на талии.., и затем тем же пальцем скользнула ниже, нащупывая твердую упругость его члена. Мышцы, о которых он и не думал, напряглись и задрожали у него в паху. Он оборвал поцелуй и отодвинулся от нее на кровати.

– Билл?

– Должен осссстановиться на минуту, – сказал он. – Иначе я выпущу в шшшштаны, как мальчишка.

Она снова нежно улыбнулась, и посмотрела на него.

– Так ли? Или у тебя какие-то подспудные мысли?

– Подспудные мысли, – сказал Билл. – У меня они вввсегда.

– У меня нет. Я ненавижу его, – сказала она. Он посмотрел на нее, ее улыбка погасла.

– Я этого не знала даже отдаленно всего две ночи назад, – сказала она. – О, я знала это, где-то там, с самого начала. Он бьет и причиняет мне боль. Я вышла за него замуж, потому что.., потому что мой отец всегда беспокоился обо мне, я думаю. Как бы я ни страдала, он все-таки беспокоился. Я думаю, я знала, что он одобрил бы Тома. Потому что Том тоже беспокоился. Он сильно беспокоился. И пока кто-то заботился обо мне, я была цела и невредима. Более чем цела. Реальна.

Она посмотрела на него серьезно. Ее блузка вылезла из брюк, обнажив белую полоску живота. Он захотел поцеловать ее.

– Но это не было реальным. Это был кошмар. Быть замужем за Томом походило на возвращение в кошмар. Почему человек так поступает, Билл? Почему человек сам, по собственному желанию, возвращает себя в кошмар?

Билл сказал:

– Единственная причина, которую я могу пппредставить, это что лллюди возвращаются, чччтобы нннайти ссебя.

– Кошмар здесь, – сказала Бев. – Кошмар – это Дерри. Том кажется мелочью по сравнению с этим. Я сейчас могу лучше его видеть. Я ненавижу себя за годы, проведенные с ним... Ты не знаешь.., то, что он заставлял меня делать, и, ох, я была достаточно рада делать это, ты знаешь, потому что он заботился обо мне. Я бы заплакала.., но иногда слишком стыдно. Ты знаешь?

– Не надо, – сказал он спокойно, и положил свою руку на ее. Она плотно ее сжала. Ее глаза были полны блеска, но слезы не шли. – Это есть у каждого. Но это не эээкзамен. Просто ты проходишь это так, кккак ты можешь.

– Я имею в виду, – сказала она, – что я не обманываю Тома и не пытаюсь использовать тебя, чтобы как-то отомстить ему или что-нибудь в этом роде. Для меня это что-то естественное, здоровое, сладкое. Но я не хочу причинять тебе боль, Билл. Или втягивать тебя во что-то, о чем бы ты потом жалел.

Он думал об этом, думал об этом по-настоящему глубоко и серьезно. Но маленькое странное воспоминание – он стучится ко мне и так далее -снова задвигалось в нем, врываясь в его мысли. Это был длинный, долгий день. Звонок Майка и его приглашение пообедать были сто лет назад. Так много всего случилось с тех пор.

– Друзья не ооообманывают друг дддруга, – сказал он и наклонился над ней. Их губы сомкнулись, и он начал расстегивать ее блузку.

Одна ее рука переместилась к нему на затылок и прижала его к себе, а другая сначала расстегнула молнию на слаксах, а потом сдернула их. Какой-то момент его рука, теплая рука, лежала на ее животе, стягивая трусы; потом легкий толчок, и она сама направила его.

Когда он вошел в нее, она мягко изогнулась под ним и пробормотала:

– Будь моим. Я люблю тебя, Билл.

– Я тоже люблю тебя, – сказал он, улыбаясь в ее голое плечо. Они начали медленно, и он почувствовал, как пот начинает стекать по его коже, когда она задвигалась быстрее под ним. Его сознание начало растворяться, сосредоточиваясь все более и более на их единении. Ее поры раскрылись, издавая прекрасный мускусный запах.

Беверли почувствовала приближение оргазма. Она шла к нему, работая для него, никогда не сомневаясь, что он наступит. Вдруг ее тело замерло и, казалось, взлетело вверх, но не в оргазме, а в чем-то гораздо высшем, чем то, что она имела с Томом или с двумя любовниками, которых имела до Тома. Она стала сознавать, что она не просто кончит – это будет тактическое оружие. Она немного испугалась.., но ее тело снова подхватило ритм. Она чувствовала твердую плоть Билла, все его тело вдруг стало таким же твердым, как часть его в ее лоне, и в этот самый момент она достигла высшей точки – начала достигать высшей точки, удовлетворения настолько огромного, что оно было почти агонией, затопившей все глубинные шлюзы, и она укусила его плечо, чтобы подавить крик.

– О, Боже мой, – он глубоко, счастливо вздохнул, и, хотя она потом не была в этом полностью уверена, она подумала, что он плачет. Он отодвинулся, и она подумала, что он собирается выйти из нее – она пыталась подготовиться к этому моменту, который всегда приносил скоротечное, необъяснимое чувство потери и пустоты, и затем он снова с силой вошел в нее. Прямо тут же у нее был второй оргазм, чего она за собой раньше не знала, и окошко памяти открылось снова, и она увидела птиц, тысячи птиц, спускающихся на конек каждой крыши, телефонные провода, на каждый почтовый ящик в Дерри, весенних птиц в белом апрельском небе, и пришла боль, смешанная с удовольствием – удовлетворением, – но она была тихой, каким кажется белое весеннее небо. Тихая физическая боль, смешанная с тихим физическим наслаждением и каким-то безумным чувством самоутверждения. Она таяла.., она.., она...

– Вы все? -закричала она вдруг, глаза расширились, ошеломленные.

Он отделился, вышел из нее на этот раз, но в этом внезапном приливе откровения она едва почувствовала его движение.

– Что? Беверли? У ттебя ввсе ввв....

– Вы все? Я занималась любовью со всеми вами?Она увидела потрясенное удивление на лице Билла, его отвисшую челюсть.., и внезапное понимание. Но это было не ее открытие; даже в своем собственном шоке она увидела это. Это было его собственное.

– Мы...

– Билл? Что это?

– Это был тттвой способ вывести нннас, – сказал он, и теперь в его глазах было столько изумления, что они напугали ее, – Беверли, тттты не понимаешь? Это был ттттвой способ вывести нас! Мы все.., но мы были...

Вдруг он испугался, не уверенный в своих силах.

– Теперь ты помнишь остальное? – спросила она. Он медленно покачал головой.

– Не ттточно. Но... – Он посмотрел на нее, и она увидела, что он очень испуган. – Что я действительно вспомнил, так это, что мы ххххотели выйти. И я не уввверен... Беверли, я не уверен, что взрослые могут так делать.

Бесконечно долгий миг она смотрела на него ничего не говоря, затем села на край кровати. Тело ее было гладким и прекрасным, линия позвоночника была едва различима в полумраке, когда она нагнулась, чтобы снять чулки, которые все еще были на ней. Волосы гривой падали на одно плечо. Он подумал, что захочет ее снова к утру, и снова пришло чувство вины, но оно сглаживалось оправданием, что Одра через океан отсюда. Опусти еще один пятицентовик в автомат, -подумал он. – Эта мелодия называется «То, о чем она не знает, не причинит ей боль». Но где-то болит. В пространстве между людьми, может быть.

Беверли встала и поправила кровать.

– Идем спать. Нам нужен сон. Обоим.

– Хххорошо.

Правильно, уже было поздно. Больше всего на свете он хотел спать.., но не один, не сегодня. Последний шок прошел – слишком быстро, может быть, но он чувствовал себя таким уставшим, таким изнуренным. Расписанная по секундам реальность была похожа на сон; вместо вины он просто чувствовал, что это безопасное место. Можно будет полежать здесь немного, поспать в ее объятиях. Он нуждался в ее тепле и дружелюбии. Оба они были сексуально заряжены, но теперь это не могло причинить боли никому из них.

Он снял носки и рубашку и устроился рядом с ней. Она прижалась к нему своими теплыми грудями, прохладными длинными ногами. Билл держал ее, чувствуя разницу – ее тело было длиннее, чем у Одры, и полнее в груди и в бедрах, но это было желанное тело.

С тобой должен был быть Бен, дорогая, -подумал он сонно. – Я думаю так должно было быть. Почему это не был Бен?

Беверли прижалась к нему – не ради секса, а просто чтобы почувствовать тепло его тела. Она сама уже наполовину засыпала. Ее счастье здесь с ним, после всех этих лет, было реальным. Она знала это из-за привкуса горечи. Была ночь, и может быть, у них будет еще раз завтра утром. Затем они спустятся в водосточные трубы, как они делали это раньше, и найдут Его. Круг будет сужаться, их нынешняя жизнь плавно сольется с их детством; они окажутся на какой-то безумной ленте Мебиуса.

Или это случится, и они там все умрут.

Она перевернулась. Его рука скользнула по ее боку и нежно обняла одну грудь. И ей не нужно было ждать, не смыкая глаз, не сожмется ли вдруг эта рука в кулак.

Сон подступил к ней, и мысли ее начали путаться. Как всегда, она увидела россыпи сияющих цветов, когда пересекала границу яви и сна – мирриады этих цветов расцветали под голубым небом. Они увядали, и возникало ощущение падения – такое ощущение, от которого она иногда просыпалась в поту, готовая вот-вот закричать. Детские сны с падением, как она прочитала в тексте по психологии в колледже, были нормальным явлением.

Но на этот раз не было резкого толчка; она могла чувствовать тепло и приятную тяжесть руки Билла, могла чувствовать, как он ласкает ее грудь. Она подумала, что, если бы она падала, она бы падала не одна.

Затем она коснулась земли и побежала: этот сон, каким бы он ни был, шел быстро. Она бежала сквозь сон, сквозь тишину, а может быть, просто сквозь время. Годы шли быстро. Годы бежали. Годы летели. Если вы повернетесь и побежите за своим детством, вам не нужно сдерживать свой бег.

Двадцать девять лет – в этом году она покрасила волосы.

(еще быстрее...) Двадцать два – в этом году она влюбилась в футболиста по имени Грег Мэллори, который чуть не изнасиловал ее после вечеринки землячества.

(быстрее, быстрее...)

Шестнадцать – напилась с двумя подружками на обзорной площадке Горы Синей Птицы в Портленде.

Четырнадцать...

Двенадцать...

(быстрее, быстрее, быстрее...)

Она бежит сквозь сон вдогонку за своими двенадцатью годами, перепрыгивая через барьер памяти, который Оно поставило перед ними (чувствуется холодный туман в ее работающих сонных легких), возвращаясь назад в свое одиннадцатилетие, бежит, бежит как очумелая, бежит, чтобы сразиться с дьяволом, оглядываясь теперь назад, оглядываясь

6

Барренс, 12.40

через плечо, чтобы увидеть какой-либо признак их, когда она скользила и взбиралась по насыпи. Никакого признака, по крайней мере пока. Она подумала об отце, и волна вины и страха накатила на нее.

Она посмотрела под шатающийся мостик, надеясь увидеть Сильвера, но Сильвера не было. Был тайный склад игрушечных пистолетов, о которых они больше не беспокоились и не брали домой, и больше ничего. Она оглянулась назад еще раз и увидела их. Белч и Виктор, поддерживая между собой Генри, стояли на краю насыпи, как индейцы-дозорные в фильме Рэндольфа Скотта. Генри был ужасно бледен. Он указывал на нее. Виктор и Белч начали помогать ему спускаться по склону. Грязь и гравий осыпались с их ботинок.

Беверли смотрела на них долго, как загипнотизированная, затем она повернулась и побежала через ручеек, который вытекал из-под моста, игнорируя специально положенные Беном камни, ее кеды поднимали фонтаны воды. Она бежала по тропинке, дыхание жаром стискивало ей горло. Она чувствовала, что мышцы ее ног дрожат.

Теперь ей осталось немного. Землянка штаба. Если она сможет добраться туда, она окажется в безопасности.

Она бежала по дорожке, ветки хлестали ее по щекам, одна попала ей в глаз и заставила его заслезиться. Она срезала вправо, запутавшись в лабиринте подлеска, и вышла к просвету. И замаскированный люк, и щель-окно были открыты, доносились звуки рок-н-ролла. Услышав, что кто-то приближается, Бен Хэнском резко вскочил. В одной руке у него была коробка мятных конфет, в другой – комиксы Арчи.

Он увидел Бев, и рот его раскрылся. При других обстоятельствах это было бы забавно.

– Бев, какого черта...