Страшная сила Гарина Дия

Глава четвертая

Утро разогнало мрачные предчувствия, как первый солнечный луч – свинцовую предрассветную мглу. А морозный воздух, от которого сразу перехватило дыхание, вынудил срочно заняться оздоровительным бегом до ближайшего киоска. От похмельной головной боли Хуану не помогали ни таблетки, ни ледяной душ, ни сочувственно-обожающие взгляды Эли. Не женское, скажете, дело – за пивом по утрам ходить? И будете тысячу раз правы! Именно поэтому я за него и ухватилась. А Павел ухватился за меня, и шел теперь нагруженный пивными бутылками, гремя при каждом шаге не хуже средневекового рыцаря в ржавых доспехах. Не будет же Хуан пить в одиночестве, подобно закоренелому алкоголику. Подумала, и рассмеялась. Это надо же такое придумать: Хуан – алкоголик.

Увиденное и услышанное посреди ночи не давало мне покоя до утра. Ну, с Павлом все более-менее ясно. Скорее всего, он продолжил разговор с «дедком», начатый на скамейке в сквере Нефтяников. И судя по тому, что после этого телефонного разговора наш адвокат бестрепетно выпустил меня из квартиры (хоть и в своем сопровождении), он согласился на предложенную враждебной стороной сделку.

Как ни странно, но это «предательство» не вызвало во мне ровно никаких эмоций. Борьба отца за правое экологическое дело была такой же далекой и невнятной, как война Алой и Белой розы. Слабый интерес вызывали только условия этой самой сделки. Что они посулили ему? Чем купили? Безопасностью Эли? Или… моей?

– Может быть, нам с Элей не нужно уезжать? – пустила я пробный шар, оглянувшись на пыхтевшего под тяжестью пива Павла.

– Береженого Бог бережет, – пробормотал он, на секунду задумавшись. – Твоим родителям так будет спокойней.

Родителям. Стало быть, я права, и он за меня с Элей уже не беспокоится. Значит ли это, что я могу поехать с Элей, оставив Хуана здесь?.. Ведь контракт… Да пошел он, этот контракт! Не стану я его больше охранять. Отец ему теперь вместо няньки будет. Вон как возится с сыночком. А обо мне даже не вспомнил. Как будто я – пустое место. В конце концов, я Элю тоже охраняла. А бывших телохранителей не бывает… Или я просто хочу сбежать? Снова сбежать от человека, который несет полные сумки пива, и бросает мне в спину тяжелые взгляды? «Мэй би», как говорят англичане…

– Сейчас здоровье поправим, и на вокзал, – за билетами, – продолжал тем временем Павел, догоняя меня. – Поезд только вечером. В нашем распоряжении целых восемь часов…

Поравнявшись со мной, он неожиданно совершил финишный рывок и, перегородив вход в подъезд, почти слово в слово повторил вчерашнюю фразу:

– Поедем в гостиницу, Ника. Поедем!

Черт! Опять он за свое. Сколько волка не корми… Впрочем, я-то как раз его и не кормила. Вон, какими глазами голодными на меня смотрит, того и гляди – съест. Ох, чует мое сердце, доиграюсь я… Нельзя его так долго в подвешенном состоянии держать. Сорвется – мне мало не покажется. Надо уже что-то решать. Или-или.

– Дай мне время до вокзала, – не слишком вразумительно буркнула я, пытаясь протиснуться в подъезд мимо упрямого сексуального маньяка. – Билеты купим, и обсудим твое предложение.

– Ладно. – Я почувствовала, как напряжение немного отпустило его. Похоже, он не рассчитывал даже на такой невнятный ответ. – Ладно. До вокзала я потерплю. Но – не дольше. Слышишь, Ника? Не дольше!

В квартиру мы заявились надутые друг на друга, как мыши на колхозную крупу. Но, глядя как Хуан принимает «Клинское» лекарство, я все больше отвлекалась от своих проблем, и мысленно возвращалась к тому, что видела ночью в розовом свете изогнутого интегралом торшера. Что отец делал с кубинцем? Зачем? Хотел еще раз удостоверится, что рана не опасна? Не похоже. Тогда…

– Ну, все, нам пора на вокзал, – снедаемый нетерпением, Павел буквально вытащил меня из-за стола. – А то все билеты разберут.

– Я с вами! – Подпрыгнула Эля, в очередной раз приведя меня в замешательство. Я-то думала, что она от Хуана ни на шаг не отойдет. Ну что ж, чем меньше она будет вертеться вокруг моего красавчика-братца, тем лучше. Вдохновленная этой мыслью, я сумела сломить яростное сопротивление Павла, и через каких-нибудь полчаса мы трое уже входили в здание вокзала.

Глядя на наши измазанные сажей куртки, которые мне так и не удалось привести в божеский вид, милицейские наряды, лениво прохаживающиеся по залу ожидания, сразу же приободрялись. Но нам все-таки удалось беспрепятственно проследовать к железнодорожным кассам, и встать в очередь.

Раскрыв сумочку, я приступила к проведению поисковых работ, дабы извлечь из захламленных недр кошелек с паспортом, и неожиданно наткнулась на маленькую чайную ложку, неизвестно как очутившуюся в одном из отделений. Красивая такая, на ручке – голова слона выгравирована… Мама дорогая! Это же ложка из ресторана «Бомбей»! А я и не заметила, как по своей клептоманской привычке умыкнула ее прямо со стола. Стыд объял меня липкими лапами, и пока Павел, заметивший мое невменяемое состояние, покупал билеты, я уже приняла неотвратимое решение – вернуть проклятую ложку с ресторан. Благо, от вокзала до «Бомбея» пять минут черепашьего шага.

Решение, надо признать, идиотское. Ведь не обеднеет «Бомбей» без своей ложки! К тому же, она вполне могла стать украшением моей коллекции, собранной благодаря той же клептомании, в многочисленных ресторанах и кафе нашей необъятной родины. И все-таки я твердо вбила себе в голову восстановить статус-кво. Дурь, блажь, мракобесие. Ну, не понравилось мне, как этот слон на ручке смотрел на меня своими человечьими глазами. Будто домой просился, честное слово! А я мучения животных с детства не переношу. Вот люди – другое дело.

– С какой стати? – фыркнул Павел после того, как я заявила, что собираюсь на минутку заскочить в ресторан. – Что ты там забыла?

– Так, ерунду одну… Но очень важную, – туманно ответила я. – Это пять минут.

– И я с тобой! – Подскочила Эля. – Иначе братец меня своим занудством до «не могу» достанет…

– Даже не думайте! – заупрямился Павел. – Без меня – ни шагу. Хотите пройтись – только под моим конвоем.

А вот это меня не устраивало. В мои планы отнюдь не входило посвящать его в свой тайный порок. Пришлось прибегнуть к последнему средству убеждения, и прошептать Павлу на ухо:

– Помнишь, я обещала тебе обсудить один вопрос?

– И?..

– Подожди меня пятнадцать минут. Мы пробежимся до ресторана, а там я посажу Элю на такси, и вернусь.

Сказала, и язык прикусила. Далась мне эта ложка, чтоб из-за нее на такие жертвы идти! Или, все-таки, не жертвы?.. «Тебе просто нужен был какой-нибудь повод, – подало голос мое высшее психологическое образование. – Браво, Ника. Похоже, скоро ты не будешь так яростно отпихиваться от того, что само идет к тебе в руки, опасаясь впоследствии это потерять».

– Честное слово, вернусь, – обреченно вздохнула я, почти соглашаясь с внутренним голосом.

Павел перевел сбившееся дыхание, и широко улыбнулся.

– Ладно, идите уж, – милостиво кивнул он нам с Элей, и тихо добавил, чтобы слышала только я: – Здесь, напротив, как раз гостиница…

Мы вышли под слепящее зимнее солнце, изредка затягиваемое дымом труб химического комбината, и бодро двинулись по направлению к «Бомбею». Пришлось посветить Элю в мой план возвращения похищенного имущества, в котором основная роль отводилась ей. Обжигающий сильнее красного перца стыд не позволял мне переступить гостеприимный ресторанный порог. В ответ на мои невнятные объяснения, Эля, рассмеявшись, покрутила пальцем у виска, но бывшую телохранительницу не предала, пообещав подбросить ложку прямехонько в кухонную мойку.

Не успела я испытать положенное облегчение, как нервы мои снова натянулись гитарными струнами – играй, не хочу. И я не хотела, очень не хотела, чтобы это оказалось правдой. И даже убедила себя, что ошиблась – ведь ощущение длилось секунду. Всего лишь секунду я была уверена, что за нами следят. Мурашки, бросившиеся отплясывать рок-н-ролл на спине, разбежались быстрее, чем я успела моргнуть. Было? Не было? Пожалуй, все-таки не было… Ведь не может слежка длиться мгновение? Вот и я говорю – не может.

Операцию по подбрасыванию ложки Эля провернула с поразительным профессионализмом. Всего лишь три минуты ей понадобилось, чтобы войти в двери «Бомбея» с ложкой, и выйти уже с пустыми руками и моей чистой совестью. А вот на то, чтобы уговорить ее поехать в нашу штаб-квартиру, времени понадобилось куда больше. Упрямая девица сопротивлялась до тех пор, пока я, выведенная из себя, не намекнула на то, что у нас с Павлом должен состояться серьезный разговор. И малолетние настырные сестры станут непреодолимой преградой на пути к нашему консенсусу.

Услыхав из моих уст подобное заявление, Эля возликовала не меньше брата, и беспрекословно вызвала такси, всего лишь три раза переспросив у меня адрес нашего, вчера приобретенного бункера. Через десять минут выкрашенные под цвет столичных таксомоторов «Жигули» притормозили возле нас, проехав на гололеде всего лишь пять дополнительных метров. Посадив Элю в машину, я зверским голосом заявила водителю, что на всю жизнь запомнила его номер, и если он не довезет доверенную ему драгоценность по адресу!.. Услышав, что я пообещала сделать с несчастным таксистом в этом очень тяжелом для него случае, моя подопечная просто расцвела. И, чмокнув меня в щеку, пообещала не слишком портить мне нервы, когда я выйду замуж за ее ненормального братца.

Едва уносящее Элю желто-охристое допотопное чудовище скрылось за поворотом, я сразу же попыталась найти мало-мальски подходящую причину, чтобы не возвращаться к нетерпеливо меряющему зал ожидания Павлу Челнокову. Не нашла, и, согнувшись под тяжестью честного слова, вырванного у меня не иначе как врагом рода человеческого, побрела к утонувшему в снегу и людской сутолоке вокзалу.

Я так загрузилась, что даже не почуяла неладного, когда проезжавшая мимо машина притормозила, и поехала рядом, приноравливаясь к моему черепашьему шагу.

– Ника Валерьевна! – Знакомый голос заставил меня отпрыгнуть в сторону метра на два. – Да что вы так перепугались? Неужели я похож на Бармалея?

Виктор Крешин с видом нашкодившего мальчишки улыбался мне из своего зеркального джипа.

– Вот еще! – не слишком любезно буркнула я в ответ, пытаясь справиться с сердцебиением. Что-то опять нервишки расшалились, надо срочно провести себе сессию аутотренинга. – Какая ерунда. Кто вы такой, чтобы я вас боялась?

– Кто я такой? – Крешин старательно нахмурил лоб. – Да самый обыкновенный мужик, который собрался к вам клеиться.

Насладившись изумлением, отразившимся на моем лице, он гостеприимно распахнул переднюю дверцу.

– Покатаемся? Все-таки праздник сегодня. Хоть и иностранный.

Я смутно припомнила, что сегодня и впрямь католическое Рождество, но не нашла ничего лучшего, чем съязвить:

– Значит то, что вы сегодня без охраны и водителя – рождественское чудо?

– Разумеется, – беззаботно улыбнулся олигарх. –

Ну как? Вы согласны составить мне компанию в этот невозможный день чудес?

– Я…

Не успела я гордо, но опрометчиво отказаться от предложенной прогулки, как спиной ощутила движение.

– Она никуда не поедет, – неизвестно откуда материализовавшийся Павел был настроен очень решительно.

– Да ну? – делано удивился Крешин. – С чего это вы решили, что имеете право распоряжаться госпожой Евсеевой? Вы ее отец? Брат? Может быть муж? Кто?

– Телохранитель. – Павел был явно не намерен продолжать дискуссию. – Пошли отсюда. Если ты не забыла, у нас дела.

– Забавно, – протянул Крешин. – Телохранитель телохранительницы. Прям, для «мыльной оперы» название.

Вместо ответа Павел ухватил меня за рукав, и потащил прочь от насмешливо наблюдавшего за нами химического магната. Вернее попытался потащить. Потому что я, вырвавшись из цепких пальцев бывшего омоновца, прошипела подколодной змеей:

– Я собой еще пока сама распоряжаюсь!

– Ты что, совсем? – Сжатые в кулак пальцы бывшего омоновца чувствительно постучали меня по лбу. – Давно не похищали?

– Да брось ты. – Я стряхнула его руку с занемевшего от железной хватки плеча. – Кто так похищает? Он же один. Да если меня похитить хотели, то уже сто раз похитили бы.

– Совершенно верно, – закивал Крешин, наверняка обладающий абсолютным слухом. – Можете мне не верить, но у меня самые некриминальные намерения. Ну, так что, Ника Валерьевна, согласны вы составить компанию одинокой и несчастной акуле бизнеса? Гарантирую почти дипломатическую неприкосновенность. Можете даже взять с собой вашего телохранителя, если уж так опасаетесь.

– Да что она, с Останкинской башни упала, чтобы в твой джип садиться? – Павел тянул и тянул меня за рукав, как будто собирался оторвать его с «мясом». – И вообще, говорить ей с тобой не о чем.

– Двум образованным людям всегда есть, о чем поговорить… – В синих глазах Крешина плясали лезгинку две роты чертей. Похоже, он последовательно и методично выводил Павла из себя. И своего добился. Только вместо того, чтобы броситься на миллионера и голыми руками превратить его джип в «Запорожец», нервно подергивающий щекой Павел набросился на меня:

– Или ты сейчас же идешь со мной, или…

Вот это он зря сказал. Если до появления на сцене этого Отелло я даже не собиралась принимать приглашение химического мальчика, то теперь!..

– Прекрати мной командовать! – Я уже перестала обращать внимание на прохожих, поспешно проскакивающих мимо с приторно-вежливыми лицами. – Сопли сначала вытирать научись!

– Хорошо, – неожиданно согласился Павел, обводя отсутствующим взглядом привокзальную площадь. – Прекращаю командовать. Делай что хочешь. Хочешь – катайся с этим… пока не укачает. Хочешь – прямо сейчас под паровоз бросайся. Толку больше будет. А я пойду учиться вытирать сопли.

И ушел. Ушел, даже не оглянувшись; оставляя меня наедине с возможным похитителем! Мама дорогая, что ж теперь делать-то?

– Садитесь, госпожа Евсеева. – Виктор Николаевич Крешин призывно улыбнулся, и повторил приглашающий жест. – Хоть я и акула бизнеса, но не кусаюсь. Честное капиталистическое.

«Лучше бы кусался», – отрешенно думала я, как сомнамбула делая шаг к олигарху.

«Я бы хоть знала тогда, что делать: бросок через бедро, и коленом в зубы», – продолжала я размышлять, пока серый снег, слетевший с моего каблука, кощунственно таял на блистающем чистотой порожке джипа.

«Мама дорогая, что я наделала?» – мысленно вопрошала я, наблюдая в зеркало за стремительно удаляющимся вокзалом.

Честно скажу, даже на секунду мне не приходило в голову сомневаться в своей безопасности, иначе ни за что не села бы в машину, но… Но зачем я вообще в нее села? Ответ напрашивался сам собой: чтобы досадить нахалу, вздумавшему распоряжаться мной, как своей собственностью. Пусть помучается. А я вот мучатся не буду, а пользуясь случаем, прощупаю противника на его территории.

– И куда мы едем? – вырвался у меня банальный вопрос.

– Да никуда. – Крешин беззаботно пожал плечами. – Или, вернее, куда хотите. Сегодня я свободен, как птица.

– Надо же. А я думала, что у таких как вы выходных не бывает…

– Каких – таких? – переспросил Крешин.

– Ну… – я почему-то смутилась, уловив в его вопросе давнюю горечь, и брякнула наобум: – Ну, таких… Олигархов.

Сказать, что сидящий за рулем мужчина рассмеялся, значит погрешить против истины. Он даже не расхохотался, – он заржал.

– Да что вы, госпожа Евсеева! Какой из меня олигарх? Я ведь самый обыкновенный директор завода.

– Ага, как же! – Раздосадованная, я наплевала на корректность, и понесла правду-матку: – Знаем мы вас, Буратино богатеньких… Сталкивались. Директор завода! Еще скажите: простой работяга…

– Истинная правда. – Притормозив перед красным глазом светофора, Крешин повернулся ко мне всем телом. – Видите ли, Ника Валерьевна, я действительно вкалываю как работяга, только не простой, а каторжный. В лучших сибирских традициях. Но в моем расписании есть несколько дней, когда я позволяю себе расслабиться по-настоящему. И сегодня – как раз такой день. Сегодня мне позволено все. Даже ехать на джипе без охраны. Даже самому сидеть за рулем. Даже пригласить на свидание дочь человека, из-за которого в последние месяцы я не слишком хорошо сплю.

Зеленый блик заставил ударившегося в откровенность простого директора завода резко взять с места. Шипованые колеса впились в неизвестно откуда взявшийся чистый кусок асфальта, и мы проскочили перекресток одним махом, заставив стоявшую за нами машину в точности повторить маневр. Какое-то время я вглядывалась в тройку крепких парней, сидящих в прилипшем к нам «Опеле», а потом укоризненно заявила:

– И вы еще говорили, что сегодня без охраны! А кто же эти гарные хлопцы на лихом германском коне?

– Ну, нельзя же требовать от судьбы слишком многого, – философски заметил Крешин, бросая в зеркало окрашенный тоской взгляд. – Прихоть прихотью, а безопасность – прежде всего. По-крайней мере, у меня есть иллюзия свободы. Собственно, если верить классикам дзен-буддизма, все в нашем мире Великая Иллюзия. Кстати о дзене… Не желаете ли перекусить в китайском ресторане? Или вам больше по душе японская кухня?

– Не по душе, а по желудку. – Мой корявый ответ явно свидетельствовал о некоторой растерянности. Если мы начинаем знакомство с дзена, то что же последует дальше?..

А дальше, сообразно высказанным мною вкусовым предпочтениям, последовал дорогой японский ресторан с традиционным набором из сырой рыбы и прочих морских деликатесов. Хорошо, что меню пестрели красочными фотографиями и краткими описаниями каждого блюда, иначе я запросто запуталась бы в этих «чим чи набе», «тобико маки» и «нама харумаки», и скорее осталась голодной, чем рискнула попробовать их на зуб. Пиво тоже было японское: «Асахи» и «Саппоро бир». Вообще-то я не любитель, но две выпитые почти залпом кружки пробудили к жизни медленно расползающееся по нервам ощущение покоя и всеприятия. Думаю, что кроме пива в этом были виноваты задумчивые рыбы, глазевшие на меня из зеленой толщи огромного аквариума, расположившегося точно в центре зала. То, что их через несколько минут выловят и предложат отведать падким на экзотику посетителям ресторана, ничуть не смущало подводных философов.

– И как вы ими управляетесь? – нарушила я затянувшееся молчание, имея в виду деревянные палочки, которыми Крешин орудовал так ловко, что приходилось только диву даваться.

– А что делать? Японцы одни из главных наших партнеров… – хмыкнул он, подцепив палочками очередной кусочек сасими, и пояснил: – Просто стыдно стало, когда в Японии на одном из банкетов после моего безуспешного ковыряния палочками мне принесли вилку. Пришлось освоить еще и эту науку.

– Еще? Может, расскажете и о других освоенных вами навыках? Как насчет таланта поджигателя? У меня, между прочим, чуть любимая пижама не сгорела! – возмутилась я, опуская тот факт, что вместе с пижамой чуть не сгорела и ее владелица.

– Только не делайте из меня монстра, госпожа Евсеева, – поморщился Крешин. – К вашему сведению, если я и имею отношение к пожару, то только косвенное.

– Разумеется косвенное, – улыбнулась я как можно шире. – Вы же не сами бросали бутылки с зажигательной смесью. Вы только людей для этого наняли. Да еще, наверняка, через посредников.

– Ну, зачем же вы так, Ника Валерьевна, – укоризненно покачал головой Крешин; и, сделав большой глоток, откинулся на спинку обтянутого черной кожей сидения. Все-таки до потребления пищи на полу мы еще не опустились. Или не доросли.

– А как?! – Страх и ненависть, дремавшие на дне души, вырвались из меня почти криком. – Как я должна разговаривать с человеком, который своим долбаным комбинатом отравил жизнь моей семье? Неужели вы думали, что я смогу вот так запросто сидеть с вами в ресторане, попивать пивко и отвратительный зеленый чай, и трепаться «о вечном» после того, что произошло? А, господин олигарх?

– Успокойтесь! – Крешин не повысил голоса, но тон поменялся разительно. Куда девался ироничный философ? Я даже залюбовалась его отвердевшим, и не самым отталкивающим лицом. Все-таки, было в моем визави нечто, заставляющее меня оставаться на месте вместо того, чтобы, швырнув в него салфеткой, удалиться с гордо поднятой головой. Что-то было. И пусть смотреть ему в глаза приходилось немного снизу вверх, но в остальном…

– Не закатывайте истерику. – Крешину не понадобилось брать себя в руки, он себя из них и не выпускал. – Если хотите знать, я действительно тут ни при чем. Не стоит забывать, что закрытие комбината отразится не только и не столько на мне. У меня половина трудоспособного населения города вкалывает. Если комбинат закроют, то тем детям, о здоровье которых печется ваш отец, нечего будет есть. Так что поверьте, – доброжелатели, закидавшие вас «коктейлем Молотова», действовали исключительно самостийно.

– Но если так, неужели нельзя найти цивилизованный выход? Существуют же какие-то современные методы очистки…

– Существуют. И ищутся новые. – Крешин подцепил из деревянной коробочки что-то, похожее на квашеную капусту. – Я предлагал господину Евсееву возглавить эти исследования. Но получил отказ.

Голова моя пошла кругом. Неужели это правда? Он предлагал отцу совместные исследования? Не может быть…

– Давайте сменим тему. – У химического магната между бровями пролегла едва заметная морщинка. – Сегодня я не хочу говорить о делах. Имею я право на один день отпуска?

Молча согласившись с тем, что право он действительно имеет, я уткнулась в тарелку с супом из креветок, и возблагодарила Бога за то, что можно отбросить осточертевшие палочки, и взяться за обыкновенную ложку.

Время шло; тарелки, расписанные кобальтом, пустели, а мы все молчали, перебрасываясь напряженными взглядами, пока терпению моему не пришел конец.

– Послушайте, Виктор Николаевич. Может быть, вы все-таки объясните, зачем пригласили меня принять участие в вашем рождественском отпуске? Не для того же чтобы устроить тренинг по скоростному владению палочками?

– Нет, – покачал головой Крешин. – Кажется, я уже говорил, что сегодня удовлетворяю все свои прихоти. Так вот, вы – моя прихоть. Только не вздумайте обижаться. Ничего обидного в этом нет. И потому я предлагаю продолжить наше катание. Если вы, конечно, не против.

– Какая вершина политкорректности спрашивать у прихоти ее мнение, – пробормотала я, готовясь следующим предложением послать наглеца по общеизвестному адресу. – Зачем этот фарс, господин Крешин? Я ведь вам уже до чертиков надоела. Вон на часы поглядываете через каждые три минуты…

– Неужели так часто? – Он по-особому улыбнулся, став на мгновенье абсолютно беззащитным; несмотря на счет в швейцарском банке, собственную химическую империю, и охрану, сидевшую за соседним столиком и упорно давившуюся сырой рыбой. Мне даже захотелось положить ладонь на его руку, но Крешин избавил меня от соблазна, опустив ее в карман.

– Я хочу позвонить жене, – объяснил он, извлекая мобильник. – В Москве уже утро.

– Вы женаты? – почему-то удивилось я. До этого момента мне в голову даже не приходила мысль о существовании семьи бизнесмена.

– Был женат… – Палец Крешина завис над очередной кнопкой, словно раздумывая. – Пока жена от меня не ушла.

– Разве от таких, как вы, – уходят?

– Такие, как она – уходят. Уходят в коммуналку с подселением. И даже такие, как я, тут бессильны…

– Я думала, что подобных экземпляров уже не осталось, – грубо бросила я, уставившись поверх его головы на подплывшую к стенке аквариума рыбу-философа. – Ваша бывшая жена прямо антиквариат какой-то.

– Наверное, потому я и женился. Истинные знатоки знают цену антиквариату.

– Вы все еще любите ее.

Сказала, и сама поразилась скорости, с которой перескочила от грубости к жалости. Нашла, кого пожалеть! Себя лучше пожалела бы. Ни кола, ни двора… Ни каменной стены. Ну, какая из Павла Челнокова стена? Плетень дырявый – из щелей ветер свищет. А этот – другой. Подходящий. Влюбиться в такого никогда не смогу, а вот жизнь счастливую с ним прожить – запросто. Только, увы, не светит. И чем, интересно, его жена бывшая зацепила?

– Вы кажется спрашивали, Ника Валерьевна, почему я пригласил вас составить мне компанию? – Бизнесмен криво улыбнулся и, отложив телефон, сцепил руки под подбородком. – Потому, что вы чертовски похожи на мою жену. Не внешне. При всей моей… гм… привязанности даже я не рискнул бы назвать ее красивой. В отличие от вас. Но внутри…

– Полноте! – фыркнула я. – Откуда вы знаете, что у меня внутри? Только не говорите, что в школе у вас была пятерка по анатомии.

– Хорошо, не скажу, – покорно согласился Крешин, и в глазах у него опять заплясали чертики. – Скажу, что мне не восемнадцать лет. И с женской братией… или точнее – сестрией, знаком не понаслышке. Сами понимаете, в моем положении это не удивительно. Так вот, нашей короткой вчерашней встречи мне хватило, чтобы сделать кое-какие выводы. Ну, а сегодня я убедился окончательно.

– И что вы предлагаете? – Дыхание мое на какое-то время вообще прекратилось. – Стать вашей женой на сегодня со всеми вытекающими последствиями?..

– Ну что вы, Ника Валерьевна! – Кажется, своим вопросом мне удалось вернуть олигарха в обычное иронично-философское расположение духа. – Я бы не посмел. Хотя бы из опасения получить от вас горячий душ из супа… Повторяю, вы слишком похожи на мою жену, чтобы я рискнул своим здоровьем. Неужели так трудно представить, что мне ничего не нужно, кроме нормального человеческого общения?

– Трудно. – Дурной пример Наташки Фроловой всегда говорить правду, только правду и ничего кроме правды заставил меня решительно кивнуть. Пришлось поспешно выправлять положение: – Но я буду очень стараться.

– Вот и договорились, – произнес Крешин, вновь потянувшись к телефону. – Суп вы уже доели, так что следующим номером нашей программы – поход в кино на дневной сеанс. Надеюсь, в «Премьере» идет что-нибудь приличное. Спускайтесь в холл, и подождите меня пять минут. Попробую все-таки дозвониться. Хотя точно знаю, что увидев мой номер она, как всегда, не ответит.

– Возьмите мой! – Окончательно сходя с ума, я протянула ему свой мобильный. – От одного звонка не обеднею.

– Спасибо. – Крешин не стал противиться, и уже на выходе из зала оплетенное бамбуком зеркало показало мне его, напряженно подносящего телефон к уху.

Несмотря на бурлящее в каждой клеточке любопытство я сумела удержаться, и не спросить догнавшего меня миллионера о результатах переговоров. Отстраненно-равнодушная маска вместо нормального человеческого лица отбивала всякую охоту брать интервью. И потому я покорно уселась в джип, который тут же сорвался с места, и буквально через несколько минут затормозил возле самого большого кинотеатра в городе.

Если меня спросят: как называлась картина, на которую мы попали, ввалившись посреди сеанса в полупустой зал, мне останется только пожать плечами. Третьесортная американская комедия с неизвестными актерами стерлась из памяти, без остатка сожранная вирусом равнодушия.

На экране мельтешили люди, тщившиеся вызвать у меня улыбку, а я все решала, и никак не могла решить: зачем я здесь? Почему я, как старая кляча, покорно следую за человеком, которого по всем канонам мне полагается ненавидеть до глубины души? Едва дождавшись финальных титров, я уже готова была поблагодарить моего предельно вежливого «похитителя» за отличный отдых для души и тела, а затем откланяться, как вдруг он предложил:

– Как насчет еще одной маленькой экскурсии? Мне нужно на полчала заехать на комбинат. Если хотите взглянуть на монстра химической промышленности – милости прошу в мое королевство. Своими глазами увидите проклятие и надежду этого вымирающего города. А потом – прямо к поезду. Согласны?

И что я, по-вашему, должна была ответить? Отказаться? Да за кого вы меня принимаете?!

Протыкающие небо трубы с каждой секундой становились громаднее и грязнее, а уходящий ввысь белесый дым пробрел лимонно-желтый оттенок. Крематорий. При всей непохожести на нацистский конвейер смерти комбинат, кормивший не одну тысячу людей, вызвал у меня именно такие ассоциации. Возможно, виной всему была высокая белая стена, окружившая комбинат бетонным кольцом, и огромные глухие ворота, широко распахнувшиеся, как только пришпоренный Крешиным джип вылетел на продуваемый всеми ветрами взлобок.

Административный корпус легко было угадать по утыканной антеннами крыше, и какой-то непонятной обособленности. Казалось, он ни цветом, ни высотой, ни материалом не отличается от разбросанных по огромному «двору» комбината производственных помещений. И в то же время, это в меру обшарпанное трехэтажное здание окружала настоящая полоса отчуждения. То тут, то там попадающиеся на глаза ржавые железяки, значение которых я даже не могла себе вообразить, лежали не меньше чем в тридцати метрах от его стен, а снующие по «двору» работяги избегали приближаться к нему без крайней нужды.

Однако один престарелый стахановец в красной строительной каске, очевидно, испытывал именно крайнюю нужду, поскольку, замахав руками, бросился чуть не под колеса директорского джипа.

– Николаич! Николаич! – прокричал он в опущенное Крешиным стекло. – Там, там!..

– Да что «там»?! Что стряслось, Семеныч?

– Идем, Николаич. Сейчас сам все увидишь…

– Прошу прощения, Ника Валерьевна. Подождите меня в кабинете. Вас проводят. А я на пять минут, – бросил Крешин уже почти за пределами слышимости.

И обманул, как все мужчины.

Начальственный кабинет поразил меня скромными размерами, хлещущим через край шиком и портретом президента над традиционно кожаным креслом во главе длинного стола. Черная Т-образная столешница, – плод новомодных дизайнерских ухищрений, никак не увязывалась в моем сознании с потертой, где только можно, кресельной обивкой. За сорок минут свободы и одиночества я успела досконально изучить мельчайшие детали интерьера. И даже сосчитать отметины на директорском кресле, прожженные сигаретами крешинских предшественников за сорок последних лет. Двадцать одну насчитала – очко, блин горелый… Интересно, почему он оставил эту рухлядь? Опять любовь к антиквариату? Вот и стеллаж старый не выбросил – приспособил под сувениры и подношения. Не стеллаж, а целая ВДНХ на дому. То есть на производстве.

Поставив недопитую чашку кофе, поднесенную вымуштрованной секретаршей, на облупившуюся от времени полку, я уже собралась по-английски, – не прощаясь, покинуть негостеприимные стены кабинета, когда услышала в приемной возбужденный голос Крешина:

– А я, честно говоря, не надеялся, что дождетесь. Прошу простить мне эту маленькую задержку. Каюсь и обещаю искупить вину.

– Прощаю, – милостиво кивнула я, с любопытством разглядывая его кое-где измазанный пиджак. – Искупайте… Только чем?

– Ну, для начала вот этим. – Бутылка коньяка, извлеченная из огромной сувенирной матрешки, встала на стол рядом с кипой бумаг, монитором и фотографией рыженькой девчушки, весело машущей черным пиратским флажком. А вместо рюмки Крешин протянул мне лабораторную пробирку.

– За удачу, – отчеканил он, как будто давал клятву перед знаменем полка, и единым духом опрокинул пробирку. – В который раз убеждаюсь, что без нее нам полный…!

От неожиданности коньяк перепутал горло, и мне пришлось долго откашливаться – настолько неожиданным было это выражение в устах утонченного любителя японской кухни.

– А я, слава Богу, везучий, – продолжал между тем Крешин, глядя в запределье остановившимися глазами. – Еще две секунды, и меня бы серной кислотой окатило с ног до головы. И на хрена мне тогда все это?..

Крешин так энергично взмахнул руками, что смел со стеллажа сразу несколько сувениров, и те с приглушенным стуком упали на ковер, чтобы тут же утонуть в пятисантиметровом ворсе.

– Вы серьезно? – Я опять едва не подавилась. И, чтобы спрятать смущение, ядовито выдохнула: – Не царское это дело – по цехам шастать…

– Угу. Не царское. Всего лишь директорское… И не смотрите на меня так недоверчиво. Между прочим, почти все мои предшественники усаживались в это кресло только после того, как отишачивали в цеху с десяток лет. Вышли из народа, так сказать… И связи с этим самым народом не теряли. А чем я хуже?

– Хотите показать мне капитализм с человеческим лицом? – не сдавалась я. – Еще скажите, что кабинет свой в подвале устроили, чтобы поближе к земле быть, корней не потерять.

– Ответ не верный, – почти нормальным голосом сказал Крешин. Его уже отпускало. Вот что значит вовремя пропущенная рюмка, даже если это пробирка. – Кабинет директора был здесь всегда. А почему именно здесь… Хотите, покажу маленький фокус?

Не дожидаясь моего согласия, хозяин кабинета заговорщицки улыбнулся и, быстро протянув руку к стеллажу, пробежал пальцами по железной стойке.

Словно в памятных с детства приключенческих фильмах, стеллаж бесшумно двинулся в сторону, открывая черный прямоугольник потайного хода.

– Я его совершенно случайно обнаружил, – с неизменной улыбкой глядя на мое вытянувшееся лицо, проинформировал олигарх. – Когда только-только бразды правления принял. Потом потихоньку выяснил, что на комбинате о потайном ходе никто ничего не знает. Так что это – моя маленькая тайна. Впрочем, теперь и ваша. Не выдадите?

– Что б мне всю жизнь в туфлях без каблуков ходить, – уверила я, наблюдая, как круг света от фонарика-брелока, извлеченного из директорского кармана, освещает бетонные стены. Тяжелое чувство нехорошо толкнулось внутри. Что ж, я имела полное право недолюбливать каменные мешки. Слишком свежа в памяти была бетонная яма, в которой…

– А что там, на другой стороне? – Я с опаской двинулась следом за Крешиным, то и дело оборачиваясь на оставшийся за спиной светлый проем. Как будто опасалась, что он исчезнет.

Ну, вот! Накаркала… С тихим скрипом кусок стены начал возвращаться в исходное положение, отрезая меня, и ничего не замечающего Крешина, от остального мира. Что-то оборвалось во мне, заставляя рвануть наперегонки с дверью-стеной. Понадобилось всего четыре скачка, чтобы оказаться совсем рядом с выходом, но только для того, чтобы в явном помрачении рассудка просунуть руку в стремительно сужающуюся щель, и едва успеть ее выдернуть.

– Да что с вами?! – Раздраженный голос Крешина укоризненно отражался от бетонных стен, замирая в залитом чернильной тьмой коридоре. Я почувствовала, как его руки обхватывают меня поперек туловища, собралась вырваться, и только тогда поняла, что уже целую минуту пытаюсь высадить плечом несокрушимую бетонную преграду. Мама дорогая! Похоже, дурной пример Павла оказался для меня заразительным. Только в отличие от контуженного в Чечне омоновца я приобрела фобию замкнутого пространства.

– Как отсюда выйти?! – Я изо всех сил старалась унять дрожь в голосе, но гнездившийся под сердцем страх просачивался в каждое произнесенное слово и разъедал, как серная кислота. – Что за глупые шутки? Выпустите меня немедленно!

– Ты что, с ума сошла?! Сейчас же прекрати истерику! – Маленький огонек фонарика-брелока впился мне в зрачки. – Успокойся. Что ты себе навоображала? А? Что я тебя сюда завел, чтобы заживо замуровать? Да еще и вместе с собой? Не ожидал от тебя …

В тоне Крешина чувствовалось окончательное разочарование в умственных способностях женского пола.

– Вы можете открыть? – только и смогла выдавить я, передергиваясь от нутряного озноба.